После конца

Мы мёртвое тело бьём. Он мёртв, безнадёжно мёртв... Я с палачами! Я с палачами! Я сам казнил своим молчаньем. Балладу были и чудес! И я в одной упряжке с псами, И нет Певца, и нет страданья. Свободен, наконец, великий Боже! Он свободен, наконец! рок-опера "Стадион"

      Ветер шумел, пробивая призрачное тело назгула насквозь. Скорость как всегда дарила облегчение, и власть Кольца немного отпускала. Хамул уткнулся головой в чешуйчатую спину Ужаса и не шевелился, когда боль и страх волнами захлёстывали его.       Он словно вернулся в тот день тысячи лет назад. Эльфийский целитель только что уехал с блестящими на щеках слезами, а безутешный отец поднялся в светлицу умирающей дочери. Мариам, такая маленькая, уже всё понимала. Она посмотрела на Хамула своими огромными карими глазами в обрамлении тёмных ресниц и спросила с детской непосредственностью: "Папа, я ведь умру, да?"       И Хамул не знал, что ей ответить. И тогда девочка схватилась за его большую руку своими ослабевшими восковыми ручонками и потянула к себе, чтобы он сел на кровать. Когда отец опустился рядом с ней, малышка прижалась к его груди: "Мне уже двенадцать, я все понимаю. Папа, если я умру, не плачь. Я увижу Эру, представляешь? И я скажу ему, чтобы он подарил тебе утешение... А может, за кругами мира я встречу Берена и Лютиэн из той книжки, которую ты читал мне. Я попрошу Лютиэн превратиться в огромную летучую мышь, вот весело нам будет!"       Ребёнка совсем не пугала близость смерти. Только вот Хамул не знал, как жить без неё, и принял предложение Саурона, весь ужас которого он осознавал уже тогда. Ему всё-таки пришлось увидеть смерть дочери через сто два года, когда она, престарелая леди, умирала в постели, окруженная детьми, внуками и правнуками. Наследница нуменорцев, она ушла легко и без страха, перед смертью сказав отцу: "Береги чистоту своего сердца. Я буду ждать тебя." После её смерти Хамул плакал последний раз в жизни.       Он совершил ужасное преступление, нарушив ее последнюю волю: не сберег сердце в чистоте, и теперь она никогда не дождется его. Без сомнения, если меч какого-нибудь храбреца прервет его страдания, он не попадёт туда же, куда отправилась его светлая и чистая дочь. Наверняка Эру приготовил для падших созданий вроде него особое место, где он будет страдать до скончания времён. И поделом, Хамул не жалел себя, но многое отдал бы за ласковую улыбку дочери...       Взгляд Элессара, его мягкость, его добрые слова словно пробудили назгула от тысячелетнего сна. Веками он дрейфовал по волнам мрака, и Тьма нашёптывала Хамулу утешающие слова, но Арагорн всё изменил, пробуждая дремлющие в назгуле чувства. И чем же Хамул отплатил ему? Молча наблюдал, как Саурон пытает и насилует наследника Исильдура не раз и не два, а месяцами! Назгул проклинал себя за преступное бездействие, за молчаливое соучастие. И теперь, когда в душе Хамула поселились смятение и страх, когда он снова ощущал себя живым, Элессар уходил, растворялся во мраке.       Назгул не сомневался, что король людей отправится в лучший мир, туда, куда тысячелетия назад поднялась Мариам. А Хамулу суждено было опять тонуть во мраке безысходности, быть безгласым рабом на коротком поводке Властелина Колец.       Но если Элессар не жив и не мёртв, блуждает во тьме, и вернуть его невозможно, Хамул понимал, что должен отправить человека за круги мира. Моргульский клинок использовать нельзя, чтобы Арагорн не стал одним из назгулов; придется либо задушить его голыми рукам, либо взять эльфийскую сталь. Хамула мутило от мысли, что придется убить человека, но иного выхода он не видел. Эльфы слишком близки к Арагорну, им такая задача не по силам. Смерть - это последняя и единственная милость, которую Хамул мог оказать королю Элессару.       Они кружили над выгоревшей равниной, когда назгул очнулся от тяжких дум. Он бросил короткий взгляд вниз, на потрескавшуюся землю, изрезанную огненными шрамами. Сама земля страдала от прихода к власти Саурона; умирала, открывая кровоточащие огнем язвы.       ...И в одной из них что-то ослепительно блеснуло, и назгул непроизвольно прикрыл глаза рукой. Когда он снова посмотрел в ту сторону, сияние никуда не исчезло. Хамул похлопал крылатого коня по чешуйчатой спине, приказывая снижаться. Огненный разлом в земле плюнул огнём, и сияющий предмет оказался на черной выжженной почве. Назгул спрыгнул с Ужаса и склонился над этой крохотной звездой, и увидел, что это камень размером с кулак, переливающийся всеми красками мироздания.       Хамул издал потрясённый крик и упал на колени. Он не верил своим глазам: посреди выжженной земли, изрыгнутый огненной щелью, лежал Сильмарилль, один из трёх камней Феанора! Свет Валинора был запечатлен в этой драгоценности, и не существовало в Средиземье вещи ценнее.       Назгул догадывался, какой это из трёх камней. Один Сильмарилль хранил Эарендил, ставший ярчайшей звездой на небосводе. Второй исчез вместе с обезумевшим Маглором в волнах моря. А с третьим прыгнул в огненную трещину в земле Маэдрос, сын Феанора, в конце Первой эпохи. Многочисленные преступления сделали этого эльфийского воителя недостойным светлого камня, и Сильмарилль жёг ему руку, поэтому Маэдрос, страдая от боли, бросился в огонь.       Назгул видел перед собой камень Маэдроса; земля вернула его. Но почему здесь, почему сейчас? Почему священное сокровище обрёл Хамул, недостойный этого подарка? И что теперь с ним делать?       "Его душа блуждает в царстве теней, и тут, в Барад-Дуре, нет света, который помог бы ему найти дорогу назад" - вспомнил Хамул слова Элронда. Неужели он нашёл решение? Свет Сильмарилля настолько чист и ярок, что Арагорн найдёт путь к миру живых! Не размышляя больше, Хамул нагнулся, схватил камень перчаткой и запахнул в полы плаща.       Он нашёл Элессара в камере, рядом с его безжизненным телом сидели Арвен и Элронд. Владыка Имладриса тихо говорил: – Прости меня, Эстель, что не доверял тебе, что считал тебя слабым. Ты выдержал столько ужаса и боли и ушёл несломленным... Мне так жаль, что я не выдал за тебя свою дочь, пока была возможность, и лишил вас стольких приятных минут... Прости меня. Пожалуйста, прости меня.       Хамул вгляделся в исхудавшее, мертвенно-спокойное лицо Арагорна. Восковое, с ужасом подумал Хамул, и образ умирающей дочери сверкнул у него перед глазами. Сильмарилль согревал назгула нежным светом, успокаивал, и кольценосец не сомневался, что камень спасёт короля людей, но... для чего? Для новых мук, для ещё большего унижения и боли? Увидев свет, не полетит ли на него душа Арагорна, словно бабочка в огонь? Будет ли у наследника Исильдура выбор, умереть или вернуться? – Отойдите, - приказал Хамул Арвен и Элронду. – Зачем он тебе? - горько спросила девушка. - Если ты собираешься глумиться над телом или проводить какие-то ужасные опыты, ты подойдешь к нему только через мой труп.       О, это можно было устроить: назгул не питал никаких нежных чувств к этой холодной и гордой эльфийке. Однако Элессар вряд ли будет так мил с ним, если он убьет его невесту. Поэтому Хамул аккуратно отодвинул Арвен, склонился над Арагорном, бережно сложил руки умирающего на груди и опустил в них сияющий камень. Отец и дочь окаменели, потрясённые.       Сильмарилль освещал темницу светом Валинора, и Хамул понял, что ему тепло. Призрачное тело давно не чувствовало ни боли, ни удовольствия, но сейчас ему было так тепло, словно солнышко грело ему руки и ноги! Сердце пело: он жив, он жив!       Кончики пальцев Арагорна порозовели, и он сильнее сжал чудесный камень. Цвет вернулся к бледным щекам, глубокие тени под глазами исчезли, морщины разгладились, царапины растворились. Арвен, плача и смеясь одновременно, смотрела на него и не могла поверить. Назгул тоже позволил себе слабую улыбку.       ...И веки Арагорна затрепетали, и он открыл глаза. – О, Эру... - прошептал Элронд.       Король Элессар улыбнулся Арвен, а потом перевел взгляд на камень, который все еще сжимал в руках. Его глаза расширись: "Это же..." – Сильмарилль, - подтвердил Хамул. - Как ты себя чувствуешь? – Ничего не болит. Вообще ничего. – Отлично.       И, переведя дух, назгул задал мучивший его вопрос: – Почему ты выбрал вернуться?       Арагорн бросил нежный взгляд на Арвен и сказал: – Я блуждал во мраке и искал путь к жизни или смерти, но ничего не находил. Но потом ты вложил мне в руки Сильмарилль, и мне открылось две дороги. Одна была ярко освещена бессмертным светом и вела за круги мира. В конце той дороги я увидел отца и мать, Халбарада, Боромира, и даже своих великих предков – Берена и Лютиэн! Они улыбались и махали мне. Вторая дорога была местами сокрыта мраком, и её конец терялся в тумане, и я понял, что от меня зависит, куда она приведет. И, хотя сердце звало меня к родителям, разумом я понимал, что должен вернуться.       "Человек долга", - подумала часть души Хамула. "Идиот", - парировала вторая часть. – Кстати, - в глазах Арагорна мелькнули озорные огоньки, - за кругами мира я видел черноволосую девушку с огромными карими глазами. Она носила алый платок и длинное закрытое платье. Она крикнула мне: "Спроси папу, как поживает мой Рики!" Думаю, это к тебе вопрос, Хамул.       Словно натянутая пружина лопнула, звеня, в голове назгула, и он упал на колени, закрывая лицо, и зарыдал. Слезы не текли из его глаз, поскольку материальных глаз у него давно не было, но он содрогался на полу, словно в приступе, и Арагорн замер, испуганный такой реакцией.       Рики звали белого котенка, которого Мариам нарисовала вскоре после выздоровления. Хамул бережно хранил рисунок даже после её смерти. Однажды Саурон заметил бумагу с изображением и спросил, что это. По глупости назгул ответил правду, и тогда Властелин Колец сжал руку в кулак, и кольцо на пальце Хамула запылало, обжигая его, подчиняя воле Единого. Мрак затопил душу. Кольценосец не мог сопротивляться. Впоследствии он хорошо помнил, как своими руками порвал рисунок дочери и втоптал в грязь сапогами: увы, Кольцо подчиняло волю, но не лишало памяти. Похвала Саурона – "Молодец, хороший раб" – жгла, как огнём.       У Рики было коричневое левое ухо и несколько пятнышек на хвостике. Глаза у него были разноцветными: один чёрный, а другой голубой, но это получилось случайно – у Мариам сломался голубой карандаш, и малышка импровизировала. Хамул вспоминал эти глазки, и глаза счастливой, выздоровевшей дочери, и содрогался в новом приступе сухих рыданий. Рука Арагорна легла ему на спину, успокаивая, но Хамул не мог остановиться.       Сквозь слёзы – их не существовало, но назгул чувствовал, как они текут по призрачным щекам – он сказал: – Я сделаю всё возможное, чтобы вывести вас отсюда. Клянусь памятью своей дочери.       Встряхнувшись, он посмотрел на Арагорна взглядом свободного воина, сбросившего рабские оковы Кольца. Странник кивнул и сказал с почтением и благодарностью: – Это мужественное решение, Хамул. А сейчас давай подумаем, как спрятать Сильмарилль, пока мы не разработали план побега. Нельзя, чтобы такое сокровище досталось врагу. – Может, спрячем в этой камере? – Нет, орки периодически устраивают обыски. Как насчёт твоего плаща? – Повелит... то есть, Саурон может что-нибудь заподозрить и обыскать меня.       Внезапно потрясающая идея пришла в голову Хамула: – Мы можем спрятать Сильмарилль в единственном месте в Мордоре, куда Саурон не сунется. В Роковой Горе! – Звучит отлично. Спрячь камень и возвращайся, и мы обсудим план.       Окрылённый, Хамул выскочил из башни. На душе наконец-то было светло, он был счастлив, снова чувствуя себя хозяином своей жизни. Он спрятал Сильмарилль среди камней у самого входа в гору и припорошил песком и пеплом, чтобы его сияние не привлекало внимание.       После этого он поспешил обратно, по пути придумывая хитроумный план освобождения новых друзей, но у огромной кованой двери в башню в его голове прозвучал грозный голос: – Хамул! Ко мне.       "Повелитель!" - в панике подумал Хамул. Ноги сами несли его в тронный зал.       Саурон встретил его стоя, сказал приветливо: – Я слышал, ты смог вернуть Элессара к жизни. Молодец, мой раб, я горжусь тобой. Однако я чувствую, что на душе у тебя не спокойно. Поделись своими терзаниями. Я всегда готов выслушать.       Обманчиво мягкий голос Саурона не мог обмануть того, кто знал его тысячелетиями, поэтому Хамул ответил тихо: – Нет никаких терзаний, повелитель.       Саурон скользнул к нему и приподнял его подбородок, заставляя смотреть себе в лицо: – Я чувствую ложь, Хамул. Что же, пришло время избавить тебя от сомнений. Для твоего же блага.       Назгул скорее почувствовал, чем увидел, как Саурон сжал кулак. Хамул отшатнулся, но было поздно: кольцо огненным обручем сжало его палец, и в мозгу застучало, разрывая голову. А потом оглушительная боль ушла, и привычная, бездонная тьма затопила душу Хамула. Назгул утонул в ней с каким-то покорным облегчением: никакой радости и боли, только знакомая злая воля, которая сроднилась с его существом за тысячелетия.       На следующий день он вошёл в темницу, и Арагорн встретил его с радостным блеском в глазах: – Хамул, у меня есть идея, тебе нужно...       Но было в походке назгула что-то чужое, холодное, и Странник осёкся. Кольценосец ледяным голосом произнес: – Я должен отвести тебя к Повелителю.       Свет померк в глазах Арагорна. Он содрогнулся, предчувствуя новые мучения, и опустил голову.