После конца

Разрушь навеки стены тюрьмы Хочешь свободы, то бери! Пусть стены рухнут, рухнут, рухнут, И похоронят старый мир! Целое море отчаянных: Воинов целая рать! Можно всё посносить и брусчатку По камням разбирать... Каждый думал – пришел его час Силы отдать боротьбе Кто не с нами – тот против нас Певец был сам по себе. Видел, как целые полки С его же песнею идут Но песня глохнет, глохнет, глохнет А стены все растут, растут... Давай разрушим стены тюрьмы! Хочешь свободы, то бери, Пусть стены рухнут, рухнут, рухнут, И похоронят старый мир... (мой дословный перевод белорусско-польской песни "Разбуры турмы муры". Художественный перевод можете найти под названием "Стены рухнут")

      Арагорн, поморщившись от боли, вышел из пещеры и рассвет на мгновение ослепил его. Он вспомнил, как в юности бродил по лугам с песней на устах, и попытался запеть, но слова не шли. В плену он пел, пока были силы, но теперь не мог, знакомые с детства слова были отравлены годом ужаса.       Он помнил, как вечером Элладан и Элрохир переглядывались у него за спиной, как Арвен смотрела на них убийственным взором, словно говорящим: "Только попробуйте ляпнуть что-нибудь, живьем закопаю!" Эльфы обращались с ним, словно со стеклянным - близнецы не знали, что именно с ним случилось, но догадывались.       Арагорн повёл плечами и снова попытался запеть, но не мог; запершило в горле, прекрасные слова вызывали лишь тошноту. Он устало опустился на камень, но сидеть было больно, и Странник внезапно подумал, что единственное, чего он хочет – это свернуться калачиком и уснуть, и чтобы никто его не трогал и не дергал. Любое прикосновение, даже ласковое, сейчас напоминало ему о боли или позоре, физический контакт стал травматичен сам по себе, и он действительно не знал, как ему жить дальше. Арагорн вспомнил любящий взгляд Арвен, и ему стало совсем не по себе: она любила и хотела его, а он не испытывал сексуального желания уже много месяцев, его тело мечтало только об отдыхе, но разум ему этого отдыха не давал, даже когда он оказался в безопасности. Воспаленное сознание вновь и вновь оживляло перед ним картины пережитого насилия, потные руки и влажные взгляды, и это перемежалась подробными воспоминаниями смертей близких людей. Чувство вины, почти осязаемое, сжимало Арагорну шею.       Маленький камень, сорванный ветром, полетел вниз с обрыва, теряясь где-то там, в необъятной глубине. Странник подавил желание отправиться следом за ним вниз головой, разом решая все свои проблемы. Чтобы легкая смерть не искушала его, он поспешил обратно в пещеру.       До него донеслись громкие голоса, и Арагорн инстинктивно замер, прислушиваясь.       Арвен говорила напряженно: – ...стыд и скука. Два чувства, которые больше всего мучают в неволе. – Арвен, если тебя... если они причинили тебе вред, никто не будет тебя стыдить. – Со мной ничего не делали, Элрохир! И это всего хуже: если бы меня хотя бы раз избили или домогались, это хоть немного притупило бы чувство вины. Стыд, чувство вины – это то, что в камере преследует постоянно. Мне было стыдно за то, что меня не били, за то, что со мной нормально обращались, за то, что я не могла защитить Эстеля... – Ты не виновата. Он воин, он готов к пыткам. – Невозможно быть готовым к такому, и если бы ты столкнулся с чем-то таким, то знал бы. – Меня много раз ранили... – Мне жаль, но это другое. Ты просто представляешь себе, какого это – когда захлопывается дверь и ты в принципе не можешь выйти? Когда ты не принадлежишь себе, когда ты беззащитен и беспомощен и враг может делать с тобой всё, что пожелает? Одно только осознание этого может сломать. А Эстеля ещё и пытали. Я видела, как он мечется во сне. Днем он пытается контролировать свои эмоции, но ночью, когда разум спит, его боль и паника прорываются наружу, и он умоляет не трогать его, стонет и плачет. Он просит: "нет, пожалуйста, нет...", потому что сон сметает барьеры воли. Нет, пожалуйста... у меня в ушах это стоит, до сих пор...       Арагорн привалился к стене, хватая ртом воздух. Она страдала из-за него, мучилась; почему он не прятал свою боль лучше? Боль и ненависть к себе захлестнули Странника с головой, но свежий ветер охладил ему лицо, и он с внезапной ясностью понял.       Это тупик. Он подошёл к определенной черте, кульминации, после которой у него остается только два варианта. Либо ринуться вниз со скалы, пока друзья не смотрят – либо войти в пещеру и продолжить жить, не оглядываясь на прошлое.       Он глубоко вдохнул, выбрасывая из головы боль пережитого, и вошёл в пещеру уверенным шагом – настолько уверенным, насколько позволяли его травмы. Игнорируя полные жалости взгляды, он сказал: – Саурон побежден, но война не кончена. Расскажи обстановку, Элрохир.       Его сводный брат изменился: побледнел и похудел после ранения, и движения гордого эльфа были какими-то скованными. Тем не менее он сказал, тщательно выравнивая голос: – Гондор захвачен врагом, остатки сопротивления остались в лесу Фангорн. Но это неточные сведенья, мы их получили от захваченных в плен орков. – В таком случае мы должны решить, куда идти - в Гондор или в Фангорн? Я знаю, что у Эомера серьезные силы, но в Гондоре у нас есть свой человек... и не совсем человек. Я думаю, что нам надо идти в Гондор, но мы решим большинством голосов. Элрохир, что ты думаешь? – Я за Фангорн, - подумав, сказал Элрохир, - не обижайся, Эстель, но ты не в том состоянии, чтобы сражаться. Я не буду уточнять, что там с тобой произошло, но факт, что ничего хорошего. И тебе пару недель надо валяться кверху брюхом и есть от пуза, прежде чем ты можешь вернуться в строй. – Фу, как много простонародных синонимов слову "живот", - с коротким смешком заметил Арагорн, и взгляд Арвен метнулся к нему, жадно впитывая эту слабую, такую редкую сейчас улыбку. – Отшельничество изменило меня, - усмехнулся Элрохир. - Элладан, а ты что думаешь? – Я за Гондор. Умом я согласен с тобой, брат, но... Арагорн ухитрился убить Саурона, приручить дракона и освободить нашу сестру, и всё это – будучи пленником! Так что я полностью доверяю его решению. Как он скажет, так и будет. – Ясно, - разочарованно покачал головой Элрохир. - Что же, Арвен, последнее слово за тобой.       Арвен обвела серьезным взглядом братьев и любимого и сказала рассудительно: – У партизан фангорнского леса в ближайшие десятилетия не хватит сил, чтобы штурмовать Минас-Тирит. Если силы людей окрепнут, Фарамир моментально превратится из формального правителя в заложника или пленника. И мало того, что он столкнется с пытками – а пытать орки умеют – мы попусту потеряем такой ценный ресурс. – Значит, Минас-Тирит? - уточнил Арагорн. Девушка кивнула. – Сестра, у тебя нет сердца! - воскликнул Элрохир. - Эстель бледен как смерть, еле стоит на ногах, что ему делать в Минас-Тирите? Лесной воздух поможет ему, а не каменный город!       Преодолевая страх прикосновений, Арагорн положил руку на плечо сводного брата и заглянул ему в глаза. Сказал мягко: – Элрохир, не нужно обращаться со мной, как со стеклянным. Да, я пережил, - следующие слова он сказал очень отчетливо, - изнасилование и пытки, но я не хочу, чтобы это мешало мне жить дальше.       В следующее мгновение произошло две вещи. Лица братьев побледнели и вытянулись, но Арагорн не замечал этого, прислушиваясь к собственным ощущениям. Когда он смог прямым текстом произнести то, что с ним случилось, словно ком рассосался в его горле, и ему стало легче дышать. Да, всё еще было больно – физически и психологически – но он понял, что это просто... случилось. С ним, с его телом, с его душой, но это просто событие, оставившее раны. Это не определяет его личность, не перечеркивает его жизнь навсегда. Раны затянутся, память потускнеет со временем, и он будет в порядке.       Мысль о том, что когда-нибудь всё придет в норму, показалась Арагорну пленительной. Он широко улыбнулся, и Элрохир заметно вздрогнул. – Я не безумен, - поспешно пояснил Арагорн, увидев реакцию эльфа, - просто я только что смог принять то, что со мной случилось.       Арвен скользнула к любимому и заключила его в объятия. Он не отшатнулся и осторожно обвил её руками. Странник прислушался к собственным ощущениям: смутная тревога, на мгновение переходящая в панику, захлестывала его. Он принял эту тревогу, смирился с тем, что она заняла определенное место в его душе. Когда он принял своё чувство, ему стало немного легче, и он крепче прижал к себе девушку, игнорируя боль в рёбрах. – Итак, на Минас-Тирит? - воодушевленно спросил Элладан. – Да, - просияла Арвен, всё ещё сжимая в объятиях Арагорна. Словно ледяная стена растаяла между ними, и она наслаждалась счастьем.

***

      Впервые полёт на спине Ужаса был для Арагорна приятным. Впрочем, вместо того, чтобы наслаждаться восхитительными видами, он вынужден был успокаивать близнецов, которых тошнило и мутило от полёта. – Я эльф, а не какой-нибудь мерзкий призрак! - возмущался Элрохир. - Я рожден скакать на быстром коне! Я не хочу сломать себе шею, падая с этой штуки! – Не бойся, - слабым голосом отвечал Элладан в перерывах между приступами рвоты, - если упадёшь с такой высоты, даже не успеешь ничего почувствовать. Моментально в лепешку.       Арвен и Арагорн переглянулись с ухмылкой. Близнецы были до боли похожи на милых хоббитов, Мерри и Пиппина. Известно было, что приятели-хоббиты выжили, и Странник не мог дождаться, когда же снова увидит их.       Пара часов – и Белый город показался вдали. – Снижаемся, - приказал Арагорн, - не хочу, чтобы нас заметили.       Ужас мягко приземлился на траву, и Странник сказал своему крылатому коню: – А здесь, верный друг, нам придется попрощаться. Ты не можешь полететь в Белый город с нами – боюсь, ты привлечешь лишние взгляды. Так что лети, куда глаза глядят, наслаждайся просторами... но пожалуйста, прилети, если я позову тебя.       Ужас посмотрел на него неожиданно осмысленным, внимательным взором бездонных черных глаз, и склонил огромную голову в знак согласия. Взмах крыльев – и он взмыл в небеса с плачущим криком. – До свидания, - улыбнулся Арагорн.       Сильмарилль, спрятанный под плащом, грел ему сердце. Король Элессар был готов к продолжению борьбы.