Черный без сахара

      Сидя в ванной, опираясь спиной о холодные стенки, которые вызывали лёгкую дрожь, он рассматривал играющие на поверхности воды лучи света. Сведя ноги вместе, он прижимает их к телу, чтобы не было так холодно от контраста температур. Взгляд зелёных глаз скрывают падающие на них более короткие по сравнению волосы. Он наклоняет сидит так, иногда сдержанно шипя и стискивая зубы, ведь по ту сторону ванной, на стуле, сидел Кирштейн, орудуя аптечкой, поставленной на недалекостоящей стиральной машинке. Лицо Жана выглядит серьезным. Он, смачивая тряпку спиртом, проходится ею по затылку, по жесткому ёжику.       В ванной тихо. Мертвецки тихо. Они молчат, слушая как с крана капает по капельке в воду. Эрен иногда шипит и хмурит брови, хотя ему в пору плакать, ведь медицинский спирт очень больно жег кожу.       — Больно? — спрашивает русый, проходясь смоченной в ледяной воде тряпкой по ране, чтобы убрать остатки спирта.       — М-м. — он отрицательно мычит он, через тесно сжатые зубы. Жан негромко вздыхает, прикладывая вату к ране и закрепляя её, словно пластырь. Конечно, Йегер слишком горд чтобы признать, что ему больно или плохо. Так бесит, когда он пытается со всем справиться сам.       Жан касается ладонью волос на макушке, поглаживая его, как в знак благодарности за то, что Эрен разрешил ему помочь. Обычно упирается, подобно барану, и не подпускает к себе.       — Спасибо. — сухо произносит он, поднимаясь под негромкие всплески воды. Жан не смотрит на него, и собирает все склянки с лекарством и вату. Негромкая суматоха и ее звуки определённо успокаивали…

***

      Около часа просто с того момента. Ванная расслабляет, а тишина и бытовая суета по типу готовки помогала отвлечься, поэтому от недавно пережитой агонии, остался лишь небольшой осадок. Кухня у них была небольшой, со старой утварью, но пригодной, поэтому жаловаться было не на что, да и не в их положении было вообще придираться.       Стоя у плиты, он на маленьком огне следил за супом «орегано». Без мяса, тот достаточно сытный, поэтому они часто его готовили.       Внезапно, на пороге кухни слышатся шаги и чужой тяжелый вздох. Йегер не разворачивается, помешивая красную гущу. Он слышит, и понимает, насколько сильно устал Кирштейн.       — Закончил?       — Закончил. — устало и вымученно фыркает Жан, садясь за стол. Он опирается о спинку стула и закрывает глаза, чувствуя хоть как-то разгрузку за весь день. Он устало выдыхает, жмуря глаза, открывая их спустя несколько минут. Внезапно, он вспоминает ту стычку на улице.       Прикрыв глаза, смотря куда-то в пустоту вперёд.

»…ты делаешь все в точности как и я, и тебя это просто бесит…»

      Воспоминание о его словах звучит словно гром среди ясного неба, и это заставляет его взглотнуть, переводя взгляд на спину шатена. Поневоле он чувствует странное напряжение, и какую-то боль. Когти скребли по сердцу. Он не любит замалчивать всё, как Эрен. Не любит держать всё в себе, в отличии от Эрена, но он поневоле перенял у него это качество, и вскоре тоже начал молчать.       Горло наполняется желчью, а глаза начинают болеть. Он решает опровергнуть эти его слова, доказать, что они ничего не значат. Больно возвращать ту тему и не с того ни с сего начинать разговор об этом, ведь это не только странно, но тут еще и играет то, что почти год они во так не говорили.       С тяжестью вздохнув, кареглазый всё же подаёт голос.       — Знаешь. Иногда мне просто казалось, что тебе в тяжесть меня слушать. У тебя всегда такое лицо, будто тебе тяжелее. Не хочется тебя грузить своими проблемами и… — тихо, из-за чего голос звучит более бархатистым и грубым, произносит он, и видит как Эрен перестаёт двигаться. Судорожно выдыхая, он отводит взгляд в сторону. — Я так не могу. Я устал врать. Знаешь, это неописуемо. Когда она, говорит о каких-то чувствах, и ты понимаешь, что напротив тебя живой человек, который и не догадывается о том, как мы живем… Я стольким врал прямо в глаза, и… знаешь я… я чувствую себя таким грязным, каждый раз выходя из машины скорой помощи. Сколько из них заражены, хотя у них вся жизнь впереди. Они не будут здоровы на все 100, просто потому что не понимают нас или не понимают, что мы такие же люди. Они просто… я не понимаю, почему… почему мы должны врать и делать из них калек, только для того, чтобы нас не считали за скот. Я просто… мне противно от себя.       Эрен молча его слушает, долгое время не разворачиваясь. Вот оно… он решил открыться, несмотря на сегодняшнее разногласие. Он открывается, спустя долгое время, даже не надеясь, что Йегер его слушает, даже не надеясь на какой-нибудь знак внимания… Однако Эрен его слушает. Всегда слушал и поражался тому, что он может начать говорить о себе, признавать свои же слабости.       Шатен не знает, что его так привлекло, но он прикрывает кастрюлю крышкой, и медленно топает к столу, подвигая стул и тихо садясь напротив него. Эрен ничего не говорит, даже не смотрит на рядом сидящего, как и Жан.       Кирштейн слышит, что Эрен садится рядом, и это даже заставляет его на мгновение поднять уголки губ, от приятной неловкости и накатившего приятного чувства, от мысли что Эрен сидит рядом и не то, чтобы просто сидит, а показывает этим жестом, что ему важно слышать это.       — Ты говорил о запахе и о том, что я не держу обещания. — произносит Жан, бегая глазами по паркету под ногами, словно собираясь с духом, чтобы спросить о следующем, ведь в глубине души он прекрасно понимал, что Эрен знает и соглашается с теми условиями. С условиями достижения расположения цели любой ценой, однако… возможно он чего-то об Эрене не знает. Холодный и расчетливый, ставивший последние несколько лет крест на своих эмоциях, Йегер говорит о какой-то глупости, с рассудительной точки зрения. Неужели… это личное недовольство? — Всё никак не могу понять, почему ты сказал это. Да, иногда бывают ситуации, когда приходится добиваться максимального контакта с человеком, но только в целях работы. Эрен, я не прошу тебя об ответе, но хочу, чтобы ты-       Йегер накрывает его губы пальцами, недовольно вздыхая и жмурясь на мгновение. Слишком больно ему будет. Больно от последующих слов, наводящих на мысли об истине, которая состояла в том, что Эрен всё ещё позволяет себе испытывать что-то.       Он приоткрывает рот, будто пытаясь что-то сказать, но молчит и подобрать слова, но в конце концов переводит взгляд, встречаясь с карими глазами.       Он не хочет признавать и дослушивать. Ребенок.       Он смотрит на Кирштейна стеклянными глазами, одаряя серьезным и холодным взглядом. Холодным не как ветер, а как самый настоящий лёд. Холодный, но такой до жути тонкий.       Шатен убегает от правды, и Жан решает не заставлять его говорить. «Заставить» и «Эрен Йегер», в плане конфликта убеждений, по приоре не может стоять вместе. Он слишком упёртый, чтобы согласиться делать что-то, что ему не нравится.       — Орегано? — спрашивает он. Резко и быстро, тут же вскакивая с места и проходя обратно к плите, снимая с кастрюли крышку. Эрен начинает помешивать её содержимое, и достаёт из навесного шкафчика миску, начиная наливать туда суп, под негромкий усталый вздох за спиной.       — Да, конечно. — тихо, и как-то разочарованно произносит Жан, а ведь казалось, они были близки к разговору.       Это наводит на воспоминания, и наводит видимо и не одного Жана.       Эрен лежит на кровати достаточно долго, с того самого момента как вышел из кухни, а точнее пулей вылетел оттуда.       Жан подумал, что тот уже спит, поэтому не беспокоил его, однако стоило ему сесть рядом, а пружинам от его действий скрипнуть, как он слышит его голос.       — Завари кофе. — шепчет Йегер, на одном исдыхании, чем заставляет русоволосого лишь напряженно свести брови к переносице, распахивая глаза в неподдельном удивлении.       Кирштейн напряженно смотрит на него, и медленно касается его спины. Он подавляет в себе желание сделать это резко, начать его трясти и отговаривать, читать нотации о проблеме кофеина и недосыпа, особенно в их положении вечной истощенности, но… что-то не давало ему этого сделать.       Эрен ведь знает обо всем об этом, и он не из тех кто просто забивает на правила и собственное тело, и сейчас ему точно не нужно напоминание об этом. Ему нужно нечто другое.       — Эрен…? — тихо, будто боясь напугать, спрашивает он, и чувствует дрожь чужого тела, коснувшись его. — Повернёшься ко мне? — мягко и тихо спрашивает он, и это работает. Эрен поворачивается, и ненароком они оказываются в паре сантиметров друг о друге. Он прячет взгляд, и кусает губы, будто боится или мнётся начать о чем-то говорить. Ему тяжело, и сам он не начнёт разговаривать, поэтому.       — Хей. Помнишь, когда нам было 8 мы впервые подрались? — спрашивает он, глядя в его лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. — В тот день было переселение, и мы оказались в одной комнате, и не поделили кровать. — он негромко хмыкает, буквально шепотом. — Ты ударил меня по голове, а я тебя укусил за запястье. Нас оставили без обеда и отлупили по запястьям, но к моему большому сожалению проигрывать не в твоем стиле. При любой возможности, стоило мне толкнуть или косо посмотреть, как ты делал в точности то же самое. Мы перекидывались оскорблениями через всю столовую. Пока не доходило до драки, после которой мы несколько часов до отбоя сидели в темном чулане, помнишь? А как ты орал на надзирателей, какими словами, из-за чего тебя лупили с особым упорством. — он говорит это мягко, даже с теплотой, оборачивая острые и болезненные воспоминания в красивую обёртку, что даже заставляет дрожащие у переносицы брови Эрена расслабиться. Это заводит сильнее, и Жан продолжает говорить о прошлом, хоть и дается это с трудом. — До 12 мы так и ссорились постоянно, пока однажды в чулане, тот мальчишка с синдромом героя не вытер мне слёзы. — он замедляется, и ловит на себе взгляд зеленых блестящих глаз. Он широко их распахивает, в оцепенении и удивлении. В приятном шоке. Ведь именно после того момента, суицидник и лошадиная морда начали ладить, хоть и скрывая это ото всех.       После того момента, момента первого срыва Кирштейна, самого позорного в жизни эльдийца, они почувствовали себя свободными на мгновение. Их всю жизнь учили держать планку. Эмоции, это то, что движет человеком, а человек имеет права, в отличии от эльдийцев.       Правительство хотело заглушить человеческое начало в эльдийцах, путём вдалбливания той мысли, что эмоции, это позорно. Если заставить человека думать, что его эмоции, это его же слабость, он начнет съедать себя и самостоятельно топить себя, что будет поощряться правительством. Эмоции — топливо. Топливо необходимое для выполнения каких-то действий, для действий, которые поспособствовали бы улучшению положения в обществе. Человек, которого воспитывали бы родители, любовью и разговорами, а не ремнями и орами, не сидел бы сложа руки, и определенно добился бы революции. Не терпел бы того, что терпят эльдийцы, которым вбили то, что никто в мире им больше не поможет, что они скот не больше, и они в это верили, не имея альтернатив.       Им рубили эмоции, избивая за все что только можно, из-за чего каждое чувство сразу же напоминало о нереальной боли и унижении. Детские травмы самые неудобные, они как правило следуют за человеком по пятам всю жизнь, и это играло правительству на руку. Они воспитывали бездушных марионеток, заставляя их жить по собственным правилам.       — А помнишь, как в 12 лет программа образования официально закончилась и нас привезли на работу, которую мы выбрали по поступающим в интернат письмам. И… ты помнишь как в 15 лет профессор Смит привёз нас сюда?       Эрен долго молчит, слушая уже завороженный, хоть и неровный шепот. Он помнит всё, в красках и подробностях. Всё началось с чулана, а продолжалось в больнице. В больнице, из которой приходили письма с предложением на работу тут, и некоторые слова особо сильно цепляли за душу. Зашифрованные слова в письмах, которые складывались из первых букв в строчках. Письма были всегда разные, и везде один и тот же принцип и контекст. Везде из первых букв складывались слова, а из писем предложения. Предложения, составляющие контекст о заполучении собственной свободы.       О свободе они не знали. Не могли и вздохнуть полной грудью, до того самого момента в чулане.       В тот день… всё дошло до ручки. Знаете это ощущение, когда тяжело дышать, из-за забитого носа, и больной надутой головы? Горло болит и хрипит. Когда просто не можешь справиться со своим телом. Когда его ломит, когда хочется рухнуть на землю и кричать во всё горло. Да, он не понимал их положения в обществе, но ему было больно. Боль берущая своё начало из неопределённости, пугала и заставляла бояться. Бояться самого себя. Бояться своего собственного разума, который не хотел внимать правилам.       В тот день, вся та каша, содержащаяся в нем с рождения, вырвалась через слезы, которые он просто не мог контролировать.       Жан впервые раскрылся хоть кому-то, и даже этого не понял.

《Тебя сегодня били? Меня тоже, но все хорошо. Главное не показывать им, что тебе больно》

《Ты, идиот, не смей говорить со мной так, когда сам постоянно ревёшь или кричишь》

《А что в этом плохого? Что плохого в том, чтобы плакать? Плакать — это же не проигрывать. Мы плачем, когда проигрываем, надзирателям. Мы плачем когда «проигрываем», и они нас бьют, но после слез становится лучше, замечал? 》

《Что ты имеешь в виду? 》

《Слёзы? это неплохо. Надзиратели улыбаются, злятся и плачут, хоть они и выше нас. Я не понимаю, почему мне нельзя этого делать, это нечестно, и я не собираюсь с этим мириться! Мы такие же как они! 》

      Этот крик Эрена. Кто бы мог подумать, но именно он, тот глупый суицидник с которым они собачились столько времени, стал его спасательным кругом. Как бы они друг друга ненавидели. по иронии судьбы, они стали свидетелями срывов друг друга. Слышать плач в темноте страшно и больно, но они сблизились из-за того, что плакали. Им становилось легче, и они впервые чувствовали себя свободными. Да, да именно в каком-то чулане, где всегда воняло старыми тряпками и порошками, где на голову падали швабры, а иногда и коробки с моющими средствами. В темном и тесном месте, они чувствовали себя свободными, просто отдаваясь самим себе. Отдаваясь эмоциям. Эти 4 стены свидетели того, как два человека, которым пытались привить мысль, что они ни на что не годны, познали себе хоть какую-то цену. Познали, что они точно такие же люди, как и их надзиратели и правители.       — Нам прислали письма, сразу после выпускного сочинения. — тихо подаёт голос Эрен. — Мы писали его для псих-анализа для работодателей. После этого, нам полгода приходили письма из больницы, и мы пошли работать туда.       В больнице, они учились на практике у старших до 15, по принципу «Там принеси. То запиши». А иногда их подпускали к практической работе. Для детей это было стрессом, невероятным стрессом, однако, они срывались друг на друга.       Да, именно так. И это было странным и непонятным действием для их общих знакомых из интерната. Они ненавидели друг друга, но каждый раз после работы встречались и разговаривали. Это стало привычкой, ведь они понимали, что один другого не за срывы.       Они открылись друг другу когда-то, и переносили стресс исключительно друг с другом, отчего им становилось легче. Они были друг у друга, и когда к 15-ти летию им предоставили возможность выбрать соседа, Жан и Эрен в унисон, хмурясь и скрипя зубами выкрикнули фамилии друг друга.       Их энергичность, пылкая вспыльчивая натура… все говорило о том, что они и дня не уживутся вместе, но 15 лет считалось возрастом совершеннолетия, и это был выбор взрослых людей, поэтому никто и слова не сказал.       Это… и впрямь было тяжело. Они часто ругались. Скандалу началом могло послужить всё что угодно. Не там лежащая одежда, не до конца протёртая посуда. Они учились жить самостоятельно, поэтому часто ругались и кричали друг на друга из-за бытовых вещей, и даже на работе. Стоило им пересекнуться в холле, так пошло-поехало. Матом те, конечно, ругаться не могли, и кричать тоже, но с их «придирок» становилось смешно. «Посуду не помыл», «двери не закрыл», «выглядишь глупо». Да что угодно! Всё могло послужить перепалкам, но что самое забавное, во времена этих руганей они улыбались.       Они были по-настоящему счастливы, и скалясь, окидывая друг друга оскорблениями, они улыбались. Они были счастливы срываться. Были счастливы отдаваться эмоциям. Чувствовать себя полностью свободными. Чувствовать себя… живыми, как однажды в темноте.       Они нашли друг в друге спасение. Нашли опору и стержень…       Это не прошло бесследно…       Со временем, постепенно пришло осознание, что они могут быть кем-то большим друг другу.       Мысль пришла постепенно. Со временем. Жан часто читал книги, и во многом это книги, из которых можно было бы сделать какой-то анализ личности, характера. От него требовали это старшие, ведь нашли его достаточно обходительным, и увидели потенциал ко лжи. Потенциал к новому способу заражения. Заражения через подкидывание таблеток в напитки, или что-то в этом роде, ведь стрелять специальными пулями не всегда удавалось.       Книги вызывали у Кирштейна эмоции, и он рассказывал о всём Йегеру, словно по-другому и не могло быть. Эрен смеялся над этим, но время от времени он чувствовали странное напряжение между ними, которое описывалось в этих книгах, которые они взаимствовали у знатных пациентов.       Они не ненавидели друг друга, как думали окружающие. Они две сильные личности. Две похожие линии, идущие параллельно друг другу, которые шли зигзагами и часто пересекались, создавая вспышки эмоций.       Они раз за разом заставляли друг друга чувствовать адреналин, бодрость, прилив сил, а за этим пришла мысль… мысль что этого мало. Появилось ощущение незавершенности, недосказанности.       Кто бы мог подумать, что обычное нахождение рядом способствовало приятному волнению, неизвестному до этого. Они лежали спина к спине долгое время, однако с каждым днем росло желание обернуться, и оно исполнилось.       Трепет. Сердце пропускает удары. А с лица не сходит эта идиотская смущенная улыбка. Щеки горящие красным, как и уши.       Тот, кто дарил спокойствие, тот кто понимал и ломал себя ради тебя, в тот вечер подарил новый спектр эмоций. Приятных… невероятных.       Они не умели целоваться, поэтому стукались зубами, кусали, царапали друг друга. Однако им это до дрожи нравилось. Господи, как же это все пробирало до кончиков пальцев. Одно его дыхание, оно было пиком какого-то волшебного необъятного чувства.       Они не признавались друг другу в любви. Не знали, что это, точнее не верили в это. Их потянуло друг к другу, и они никак не могли банально отцепиться один от другого.       Они… они отдавались друг другу целиком и полностью, ведь чувствовали себя свободными только в присутствии друг друга. И они были бы счастливы.       Были бы, если бы не… Не работа.       На них сваливалось слишком много. Операции, погружение в дела. До 15 они и не знали, что не одни в мире. Не знали что остров, это малюсенькая, местность на карте. Внезапно на них свалилось осознание того, что они действительно никто, потому что так думали все остальные люди…       Весь мир, был против них…       Потом всё посыпалось в пух и прах. Ответственность. Боль вины и самосъедания.       Они резко повзрослели. Перегорели. Они сгорали на работе, и у них не было сил. Не было сил ни на что. Ни на эмоции, ни на дыхание, иногда. Было больно. Было неприятно, но они всё также чувствовали эту связь между ними и никогда не отворачивались. Они скинули это на привычку. Даже когда они возвращались «побитыми» домой, они чувствовали себя… более сносно рядом. Да, они не цеплялись друг за друга так сильно, не дарили такой роскоши как эмоции, но дарили спокойствие…       Они начали вникать в правила. В правила, которые устанавливали по большей части люди, которым просто повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Они ссылались на остров за проступки, за ошибки, и здесь обучались по более строгому режиму. Остров для бойцов и военных, которые отбивались от руки здесь исправлялись. Приедь они домой, были бы никем, но на этом клочке земли они сливки общества. Элита, которой поклоняются все. Мировая власть поддержит их, несмотря ни на что, ведь мир попросту боялся мутаций клеток, а те их сдерживали.       У них была одна цель — следить и сдерживать новый генотип.        Эльдийцы, при помощи креотоцина в крови, могут привить себе чужую лишнюю руку, ногу, могут быть неуязвимы. Это пугало общество, и те без каких-либо вопросов отдали эльдийцев в лапы военных на забытом маленьком островке который принадлежал семье Рейсс.       Плевать было обществу на то, как там относятся к людям, ведь это все ради сдерживания потенциальной опасности. Для изучения. Хорошая отмазка, не так ли?       Военные-неудачники стали властвовать в этих землях. Устанавливать правила в обществе из собственных интересов. Комендантский час, смертные казни, легализированное сексуальное рабство. Это ужасный мир, созданный исключительно для «властей». Они сами создают себе условия, и требуют средства. Мировое сообщество не видит угроз, и решает, что там все под контролем, и поэтому продолжает финансировать остров.       Представители рода Рейс, вскоре тоже породили наследника с мутацией клеток, и поэтому их голос угас, но они более-менее почитались в обществе. У Эрена был шанс жениться на наследнице почетного рода, Хистории. Она выбрала его отцом своего ребенка, но… тот отказался от привилегии стать ее мужем, никому не объяснив причину такого решения.       В участке, он естественно врал о долге к работе. К чёрту… он ненавидит работу хирурга. Ненавидит больницу. Ненавидит это всё, но всё равно он остался. Он остался здесь, в месте, откуда нет путей спасения.       Йегер жмурится, словно кот. Это выглядело больно, ведь он был совершенно сломлен. Этот аттракцион в прошлое. Он не был таким болезненным, болезненным было осознание того, что Эрен всё еще что-то чувствует, и на него это давит.       Русый решает не спрашивать. Не допытываться, не делать больнее, ведь даже если он и спросит, то ему не ответят. Он начал это разговор, чтобы напомнить о том, что они друг другу доверяют. Да, они остыли, эмоции и скандалы, которые раньше казались даже смешными, сейчас переросли в нечто, что удовольствия не приносит. Они выросли. и с возрастом изменились и причины изменились, стали гораздо более серьёзными…       Они остыли и друг к другу. Не было сил, но ни держались и держаться рядом. Привыкли друг к другу. Настолько сильно привыкли, что не могут, в одиночестве расслабится, почувствовать себя в безопасности, без присутствия друг друга.       В одиночестве они чувствуют то же напряжение что и на работе, и спокойствие приходит только тогда, когда они рядом. Не важно, в другой комнате, за одним столом, но им просто необходимо понимание того, что они не одни. Одиночество сжирает обоих. Перед друг другом у них нет правил, они полностью свободны, а сами с собой нет.       Эрен долго смотрит куда-то вдаль, и Жан, ожидавший что возможно так сможет выяснить, что же случилось, что тот сорвался на таблетки, охладевает. Надежда в его глазах угасает, но он не злится на Эрена Он прекрасно понимает, что ему больно, но сам себе он в этом не признается. Он сильный. Понимает, но не признает, открещивается, производя над собой работу. Как бы испытывая себя, не допуская мысли что может дать слабину.       Это вызывало и вызывает до сих пор восхищение, но карие глаза тускнеют. У него опускаются руки, и он, негромко вздохнув, будто в завершение, приподнимается на кровати, и уже намереваясь подняться, он внезапно чувствует, как его хватают за запястье. Совсем слабо, будто без силы вовсе. Холодные пальцы еле-еле его касаются, но заставляет встрепенуться и дернуть голову к потревожившему его парню.       — Я не хотел жениться на Хистории. Не хотел. — с тяжестью, произносит он. Заставляя русого, округлить глаза. медленно поворачиваясь к нему.       — Эрен…       — Я не хочу. Я могу добиться гораздо большего здесь. Там, мне будет плохо. Мне плохо одному, и плохо, когда ты уезжаешь. Нам бы не помогло то, что я был бы там, среди уважаемых эльдийцев, ведь я бы просто не выдержал этого.       Жан медленно поворачивается обратно, замечая, как тот жмурится и хмурится, что кажется будет болеть голова.       — Лекарства, это то, что помогает мне забыть о том, что тебя нет рядом. И это позволяет почувствовать себя спокойно.       — Эрен, лекарство - это не выход. — шепотом произносит Жан. Они говорят примерно в одной тональности, не превышая голоса, чтобы создать друг другу максимально комфортное восприятие.       За эти слова, Йегер больно сжимает чужую руку. Угрюмо сведя брови к переносице и царапая короткими ногтями его кожу. Кирштейн негромко, скорее показательно шипит.       Он сталкивается со взглядом серо-зеленых глаз, и видит в них недовольство и ожидание. Его взгляд буквально говорил «подумай ещё».       Жан, отводя взгляд в раздумьях, еще раз перебирает чужие слова. Эрен не говорит о том, что чувствует напрямую. Он погружен в проблемы общества, в то время как Жан погружается только в проблему самокопания и обмана. Он в этом плане более эгоистичен, и это его спасает. Он не обременен масштабными проблемами, как Йегер.       Он перебирает его слова и понимает, что и сам является для него лекарством. Практически прямым текстом Йегер говорит, что зависит от Жана, от его присутствия рядом, как и сам Жан. Не так масштабно, он не остается наедине. Его работа подразумевает общение и еще раз общение. Дискуссии, споры, и нет времени во всем этом напряжении побыть одному и задуматься о том, что он изживает себя, а у Эрена оно есть. Он в основном один на один со своими мыслями. Сам же спорит с самим собой, пока устанавливает дозу. Даже во время операций, он будто бы и вовсе один, и это постоянно на него давит.       Эрену неприятно это признавать, но он зависит от человека. Невозможно зависим, как от кислорода. Они не просто помогают обрести друг другу спокойствие, они и есть спокойствие друг для друга. Они зависимы, и Эрен наиболее подвержен зависимости, из-за того, что ему не обязательно контактировать с людьми. Он хороший хирург из-за того, что полностью сконцентрирован на своей работе, на своем деле но как же его ломает от разлуки, от расстояния, от убийственного одиночества и тишины.       Без слов, Жан понимает, что чувствует Йегер, и он медленно ложится обратно.       Они молчат, и вновь встречаясь взглядами. Жан смягчается, пока в глаза играет понимание, и та же тоска, которая заставляет и Эрена медленно расслабляет мышцы лица, переставая хмурится.       Они понимают друг друга, путём воспоминаний, напряжения и боли. Возможно, сегодняшний инцидент пошел им на пользу, чтобы поговорить.       — Я понимаю зачем тебе кофе, но нам надо поспать. Тебе тяжело, но прошу тебя не переходи границы и не доводи свой организм и разум до состояния безумия. -, просит шепотом Жан, смотря в чужие глазки. Они потускнели со временем, с опытом и пережитым ужасом, и потеряли тот изумрудный, яркий оттенок, который преобладал в 15 лет.       Эрен молчит, но не дергается. не выглядит так, будто ему это не нравится. Он часто начал молчать, в знак согласия или не согласия. Это нельзя понять, можно только почувствовать. За 4 года, они чувствовали друг друга.       Вместе им было спокойно и хорошо. Хорошо в сравнении с тем, что они ощущали на работе.       После шоковой терапии сегодня, они почувствовали тот животный страх в самом ярком его проявлении, обиду и желчь что копится с годами пожирая жизненные силы, которые уходят на то, чтобы не выпустить весь этот пар и ярость.       Они смотрят друг на друга. Иногда встречаясь взглядами. Это кажется милым, робким, ведь они буквально через секунду уводят зрачки куда-то в сторону. От этих контактов тело окутывает какая-то странная эйфория. Какое-то тепло, приятная дрожь. Они не говорили друг другу, не признавались в любви. И такой мысли в голове как-то не проскакивало. Они просто… просто нуждаются один в другом, как в лекарстве.