Две картины в одной раме

Доктор Тэгтгрен взволнованно наблюдал за санитаром, который вошёл в палату с набором масляных красок — наверное, принёс её из детского отделения. Другой санитар нёс большой кусок оргалита — размером он был чуть поменьше, чем те огромные холсты, на которых привык рисовать Тилль. И оба они делали вид, будто не видят в желании больного порисовать ничего необычного. Вообще любым образом отдыхать разрешалось тихим больным с первого этажа — жертвы Альцгеймера и Паркинсона целыми днями маялись от безделья, пытаясь убить время игрой в шахматы и просмотром телевизора. Тем же, кто отбывал здесь наказание, развлекаться было запрещено. Тилль с прежним отстранённым видом сидел на кровати, но в том, как он иногда искоса взглядывал на санитаров, доктор Тэгтгрен видел оживлённое любопытство — похоже, Тиллю не терпелось приступить к работе. Да и самому доктору было интересно, что же решит нарисовать Тилль после столь долгого перерыва. — У вас есть какие-нибудь идеи? — он не смог сдержать интереса при виде Тилля, который сосредоточенно рылся в коробке, где были беспорядочно свалены старые тюбики масляной краски. — Идеи? — глухо переспросил Тилль. Краски перетащили на себя всё его внимание. Он так обрадовался возможности отвлечься, что совсем забыл про доктора. — Да. — Тэгтгрен жадно смотрел, как Тилль поставил пузырек с растворителем на стол, куда обычно ставили поднос с завтраком, достал лохматую кисточку, внимательно оглядел её и тоже отложил. А потом принялся отвинчивать крышечки с тюбиков. Краски были старые — к большинству тюбиков колпачки присохли намертво, в других окаменела краска. Видно, ими давно не рисовали — тюбики покрывал слой густой липкой пыли, и Тилль невольно морщился, пробуя открыть очередной. — Не знаю. Подумаю, — Тилль проверял каждый тюбик, до конца не теряя надежды. Ему удалось открыть белила и фуксию. Охра, умбра и черная виноградная упрямо не поддавались даже его сильным рукам. А жаль. — Во всяком случае, вы не будете против, если я посмотрю, как вы рисуете? — доктор Тэгтгрен подался вперёд на своём стуле и шёпотом прибавил, — я никогда не видел так близко настоящего художника. — Мне не очень приятно, когда за мной наблюдают, — ответил Тилль сквозь зубы, но не от злости, а от того, что очередной колпачок не желал подчиняться. Краски оказались ни к чему не пригодны. Лишь несколько тюбиков открылись легко — белый, лимонно-желтый, красный, изумрудный, лазуритовый и ярко-лиловый. Тилль бережно разложил их на столе. От самого большого — белого — к самому маленькому. Кобальту. Доктор Тэгтгрен вздохнул с облегчением — как он помнил по картинам, эти цвета Тилль использовал чаще всего. Впрочем, явно больше всего у него уходило охры и черной. Оно и понятно — Тилль же портретист. — А почему вы не рисуете пейзажей? — спросил доктор и осекся, боясь спугнуть вдохновение Тилля, который, нахмурившись, сверлил напряжённым взглядом оргалит. И странно — выглядел он совсем нормальным. — Скучно, — Тилль не отводил взгляда от будущего холста, что поставил себе на колени. — Людей интереснее. Доктор побоялся спрашивать, почему он так говорит, а сам при этом рисует одно и то же — но замер, невольно прикусив палец. — Вы сейчас так красиво сидите, — бесчувственно обронил Тилль, покручивая в пальцах карандаш. Пристально взглянул поверх холста на сжавшегося доктора. Черкнул что-то в углу и в одно мгновение переменился. Нахмуренный лоб разгладился, влажно заиграли ожившие глаза, даже покраснели обычно мертвенно-белые щёки. Словно Солнце взошло на его вечно угрюмом лице. Но по тому, каким ужасом вспыхнули в этот момент зелёные глаза, доктор Тэгтгрен понял — Петер проснулся. — Можно нарисовать вас? — вдруг спросил Тилль не своим, слишком радостным голосом, и помрачнел. — А почему именно меня? — доктор насторожился, хотя знал ответ. — Я же говорил, что вы похожи на Петера, — устало напомнил Тилль, приглаживая топорщащиеся волоски на кисточке. — Петер спокоен только тогда, когда я рисую его. — Это я заметил, — сухо отозвался доктор, но почему-то смог расслабиться. Не нравилась ему эта мономания. — А если я рисую что-то другое, он постоянно влезает в мои работы. Ему не нравится то композиция, то цвета. Он не умеет рисовать, и картина в итоге получается совсем не такой, как я задумывал. Если вы действительно были на той выставке, то наверняка заметили, что фоны мне совершенно не удаются. И всё-таки: можно вас нарисовать? — Ну вообще, — доктор Тэгтгрен нерешительно поджал ноги, — меня никогда не рисовали, и я даже не знаю, как это. И, вы меня извините, но как вы будете рисовать, если у вас черной, коричневой и этой, как её, телесной, — вспомнил он и щёлкнул пальцами. — Нарисую вас с фиолетовыми волосами, чего сложного, — буркнул Тилль, не сводя глаз с оргалита, на котором он смело что-то размечал. — Или с красными, какие хотите. Главное чтобы цвета сочетались. Если хотите красные волосы, мне придётся рисовать вам зелёное лицо. Вы не против? Или вы больше поклонник академизма? — Как я понял, вы сочетаете классический рисунок и колорит абстракционистов, — доктор в растерянности почесал подбородок, припоминая странные термины, — мне понравилось. Это очень интересное и смелое сочетание. — Я сначала думал, что вы не разбираетесь в живописи, — вяло усмехнулся Тилль. — Всё ждал, когда вы про картины спросите. А на самом деле я вспомнил, что каждый художник, который попадал в психушку, считал долгом нарисовать портрет своего мозгоправа. Вы наверное знаете про портрет доктора Гаше у Ван Гога, или ещё у Мунка ещё есть портрет Якобсона — высокий такой господин в перламутрово-розовом костюме и с зелёной бородой. — Да… — доктор не имел понятия ни об одной из этих картин, но фамилию второго художника он слышал довольно часто. Старое воспоминание помогло ему выпутаться, чтобы не выглядеть дилетантом: — На самом деле я кое-что помню с тех времён, как ездил в молодости на конференцию психиатров в Осло, и пока ждал, сходил от скуки в музей Мунка. Ко мне там прибился один забавный старичок и много чего объяснил. И мне вчера показалось, что в вашем стиле много общего с этим художником. — Музей Мунка… — задумчиво пробормотал Тилль. — Всегда мечтал там побывать. Да, я многому научился у Мунка: например, рисовать солнце так, чтобы оно слепило глаза. Карандаш дрогнул в его руках. Доктор не видел, что сейчас рисовал больной, но замер невольно. В самом деле, почему он так испугался этого предложения? Ведь картину, в отличие от отражения можно обнять… — Нарисуйте меня с фиолетовыми волосами, — смело произнёс Тэгтгрен и развалился на стуле. Тилль не ответил — он растерянно вертел в пальцах сточенный карандаш, не понимая, почему эскиз выглядел так, будто его рисовал другой художник с другим, нервно-дерганым стилем. Столько лишних, изломанных линий — откуда это всё? Тилль сощурился, присматриваясь к наброску — множество линий, на первый взгляд производивших впечатление грязи, складывались в объемные, пугающе живые формы. Выходит, этот неизвестный художник рисовал даже лучше него… Не веря, что это нарисовали его руки, Тилль неуверенно и осторожно попытался провести по краю эскиза привычно-округлую линию — но рука дрогнула, и линия оборвалась в заключительный, идеальный штрих. Никогда раньше Петер не врывался в процесс творчества с такой бесцеремонностью. — Я как-то не так сижу? — насторожился доктор Тэгтгрен, от которого не ускользнуло замешательство пациента. — Нет, все в порядке, — Тилль едва не переломил карандаш в попытке совладать с собой. Неужели Петер настолько поверил в их с доктором Тэгтгреном сходство, что захотел проявить немного благородства и самостоятельно написать портрет правильного себя — того себя, каким бы он был, если бы обрёл телесное воплощение? Препятствовать ему было бесполезно, да и опасно. Тилль тяжело вздохнул и выдавил на оргалит зелёный червячок масла. Доктор застыл неподвижным изваянием, но его широко вырезанные ноздри дёрнулись, когда в прохладном воздухе палаты резко запахло растворителем. По Тиллю, сосредоточенно водящим кистью, не было видно, что он хочет разговаривать, но доктор Тэгтгрен не собирался молчать весь сеанс и уйти ни с чем. Он поерзал, до последнего не желая отвлекать поглощённого работой пациента — Тилль даже не думал смотреть на него — и внезапно спросил: — О чём вы обычно думаете, когда ничем не заняты? — Ни о чём, — равнодушно ответил Тилль. На секунду задумался — Петер-то постоянно думал о докторе. — А вы? — О многом, — уклончиво, но вдохновлённо выдохнул Тэгтгрен. Его щеки заметно порозовели. — О времени, например. Ведь всё относительно. Вы когда-нибудь задумывались о пространстве и его искажениях? Время напрямую связано с пространством — это мы называем четвёртым измерением. А не видим его потому, что в принципе не можем показать четвёртую координату точно тах, как портреты на ваших картинах не могут указать направление «вглубь» — я это говорю не в обиду, а констатирую факт, — на всякий случай поправился доктор, но Тилль по-прежнему не обращал на него внимания. — У ваших картин существует только две стороны, и объём для их героев выглядит деформацией привычных форм. Он смущённо замолчал, потому что никогда ещё не озвучивал привычный поток мыслей психически больному. Простых людей он иногда любил пригрузить подобного рода вещами, чтобы потом посмеиваться над реакцией, но здесь был иной подтекст. Это доктор сам себе диагностировал — доверие. Точнее даже сказать не доверие, а симпатия к молчаливому слушателю. Ему таких не хватало в жизни. В жизни его перебивали, смеялись или уходили, не дослушав, отчего Тэгтгрен привык думать только про себя, в уме. Но если вопрос попадал на благодатную почву, доктор мог говорить часами — лишь бы его слушали и не перебивали. Тилль был как раз из таких. — А почему именно время? — не меняясь ни в лице, ни в интонации, спросил Тилль, и, продолжая размазывать зелёный, потянулся за жёлтым. Доктор возбуждённо облизал губы. Да, поговорить ему чертовски хотелось. — Я большой поклонник космоса, знаете ли, а в космосе, как известно, своя система исчисления времени. Одно и то же время на Земле, на орбите и на Луне будет идти по-разному и состоять из трёх разных систем. Более того, время — как я уже говорил — четвёртое измерение, а с чего мы взяли, что космос трёхмерный? Вы можете себе представить чёрную дыру? Дырку в трёхмерном пространстве! Ха! Это даже представить нереально. А вот с четвёртой координатой очень даже. Только для людей она так и останется неопознанной, — доктор наставительно поднял палец, — деформация. Мы никогда не увидим мир таким, какой он есть на самом деле, зато скоро перешагнём порог воображаемого будущего. И это будет либо пиком технологического прогресса, либо мы расслоимся, как резерфордовский кекс, и только самые достойные улетят к другим звёздам. — Разве? — доктор Тэгтгрен обиженно нахмурился на безразличие, сквозившее в голосе Тилля, однако тут же приосанился, будто это его не задело. Терять свободные уши не хотелось. Тем более, этот разговор мог как оттолкнуть Петера, так и наладить контакт — и то и другое было возможно, и было бы результатом. — А что будет после пика? — спросил Тилль после недолгого молчания. Видно, человеком он был вежливым. — Очередной виток. Вселенная… она ведь как спираль, — доктор вдруг растерялся и понизил голос, словно сам задумался, насколько странно это звучало из уст психиатра. Ведь всё это время он говорил так, будто читал наизусть учебник физики и был совершенно уверен в своей правоте. С чего он вообще взял, что это может быть правдой? Но доктор настолько привык к безвкусной жвачке, что попытался объяснить: — Все природные формы стремятся к спирали. Ракушки, семечки подсолнечника, галактики… Время не движется по прямой, оно движется витками — это заметно на примере мировой истории, — Тэгтгрен помолчал, раздумывая, стоит ли добавлять ещё что-то от себя, и совсем сдулся. — Время не лечит, оно нас только убивает, — не к теме обронил Тилль, будто был в комнате один. Доктор запнулся. Странно — пациент как будто и не слушал его, увлечённый картиной, но в то же время анализировал каждое слово. Но откуда тогда эта тревога на его лице? Нет, не тревога — настоящая паника. Неужели рисование не помогало ему? — Возможно, — совсем растерянно пробормотал доктор. — Но я осмеливаюсь предложить, что время вообще дискретно. То есть, всё в этом мире — случайная случайность, нет никакого разумного замысла и так далее. Никто не знает, что и как будет происходить, есть только логическая последовательность, не более. Так почему бы времени не идти в случайном порядке? — Может потому, что мы не можем помолодеть, к примеру? — Тилль сполоснул кисть в растворителе, и на её растрепанном кончике повисла жирная масляная капля. — Это уже относится к физике вещей, — удовлетворённый возникшим вопросом со стороны пациента, принялся объяснять доктор. — Для нас время линейно, потому что у всех процесс старения происходит одинаково. Так устроена природа. Время же к природе не относится, оно существует само по себе и только влияет на неё. Нам кажется, что оно идёт прямо только из-за генетической памяти, древней, ещё со времён мамонтов. Точно так, как некоторые южные птицы прилетают в Сибирь, где раньше полюсов не было. О случайности всего мира говорит и эволюция — нет ничего более извращённого, чем она. Она лепила между собой целые тупиковые виды, которые, не оправдавшись, попросту вымирали! Тилль никак не реагировал на вдохновенную речь доктора, который больше не казался ему нормальным. Не отвлекаясь, он писал — сосредоточенный и отстранённый, большей частью из-за того, что чутко прислушивался к Петеру, который был поглощён творчеством не меньше — ведь это была его первая самостоятельная работа. Так обращаться с руками художника, как Тилль, Петер не умел, но отлично помнил все действия своего «тела», когда оно писало картины само. Петер очень старался — и Тилль, направляемый его рукой, видел, что руководит Петером не талант, а мастерство ремесленника. Картина получалась чудесной, но Тилля это нисколько не радовало — но он послушно продолжал, ведь если бы отбросил кисть, Петер бы снова не давал ему покоя. А так — Петер рисовал и внимательно слушал доктора. Только интересовала его не сама информация, а голос Тэгтгрена — Тилль чувствовал, как его двойник впитывал этот голос каждой клеточкой, трепеща от удовольствия. Но наслаждался Петер не только голосом, но и умом доктора. Закономерно его половина не могла быть глупее его самого. А себя Петер считал очень умным. Вот и задавал наводящие вопросы — Тиллю же эти разговоры были совсем неинтересны. — Тем не менее, случайности не случайны, — вкрадчиво подытожил Тилль-не-Тилль и сделал очередной мазок. — Я в это верю. Доктор нахмурился, услышав в низком тягучем голосе Тилля незнакомые нотки, и резко сменил тему: — А как можно объяснить то, что вы, такая творческая натура, получили юридическое образование? И — как вы могли убить после этого? Разве дух закона не впитался в вашу плоть? В ответ на это Тилль вдруг отвлекся от картины и совершенно невежливо расхохотался. Тэгтгрен вздрогнул вместе со стулом, а Тилль, отдышавшись, произнёс задумчиво: — Когда я был на втором курсе, кто-то сказал мне, будто, чтобы стать юристом, нужно быть мертвым в душе человеком. Нет, я честно доучился, но юриста из меня не вышло. Ведь внутри я — живее всех живых. Да и не нравилась мне вся эта кухня, если честно. Мне это было не надо. Поэтому я после академии стал заниматься искусством. А вы почему стали психиатром? — спросил он, с подозрением глядя на доктора. — Вы же так любите абстрактные материи… Доктор Тэгтгрен, глубоко задетый, рассерженно потянул носом и поджал губы. Что он мог ответить? Хотел разобраться, почему постоянно думал о разных глупостях, вот и поступил на психфак? Разве у Тилля была не такая же история? — Однако вы знали, как правильно убить человека, — прошептал он, всё ещё надеясь вернуться к тому, из-за чего согласился позировать. — Я бы сказал, что вы сделали всё грамотно. — Уголовный профиль, — отозвался Тилль с привычным безразличием. — Можно было ещё воткнуть вилку в сонную артерию. Или ударить в основание затылка. Я знал много способов сделать так, чтобы Шарлотта долго не мучилась. Двадцать три ножевых, как было в одной задаче, что мы разбирали на третьем курсе, это непрофессионализм. — Потом коротко усмехнулся, а голос будто сорвался. — Все мы тут потенциальные убийцы. Поднимите голову чуть выше, пожалуйста, — распорядился он прежним апатичным тоном. — Вот так, идеально. Доктор замер, но лишь внешне оставался неподвижным — у него в голове не укладывалось, как этот флегматичный человек, едва передвигавший ноги и не менявший вселенски усталое выражение лица ни на какое другое, мог убить человека и страдать таким своеобразным расстройством. Петер — это ведь какая-то необычная форма шизофрении? Или что? — И как вы понимаете, Петер тоже кое-что запомнил, — произнёс Тилль сквозь зубы, — он схватывает всё на лету. А мы всегда были вместе. Он знает всё, что я когда-то учил. — А как давно вы знакомы? — настороженно поинтересовался доктор. Неужели Тилль всегда сваливал всё на этого психа? — С детства, — тяжело вздохнул Тилль. — Мне было семь, когда я придумал его. Доктор прикусил губу, боясь перебивать. — На самом деле, ничего интересного. Обыкновенная история, — Тилль отмахнулся, но после того, что он уже сказал, молчать было бы глупо. — Мне всё время было ужасно одиноко. Мама боялась меня. Детей в округе не было, и я не представлял, как с ними общаться. Ну и я по натуре такой человек, что ничего первым делать не буду. Но однажды летом — прекрасно помню этот испепеляюще-солнечный день — я столкнулся на дороге с компанией детей постарше, которым я чем-то ужасно не понравился. И хотя я в свои семь был куда выше и крупнее их, трое на одного… Силы были неравные. Врач сказал, что у меня было сотрясение мозга — мне там что-то отшибли. И пока я три месяца лежал со сломанной шеей, то от скуки придумал Петера. Немудрено, что ту драку я расценил как предательство всего мира. Поэтому Петер не любит вообще никого. Я хотел, чтобы мой друг был совершеннее меня — чтобы он не обращал внимания на задир, чтобы ему было плевать вообще на всё. Петер стал улучшенной версией меня — таким, каким я хотел бы стать, но не мог. Он был красивее, сообразительнее — лучше меня. Я придумал его с мыслью о том, что он должен стать совершенством — Петер стал им. Но однажды стал думать о себе слишком много. Он решил, что раз он лучше меня, то может не подчиняться мне… Тилль шумно вздохнул, словно пытаясь побороть ужасную боль, и сжал кисть в побелевших от напряжения пальцах. Петер с картины смотрел на него, как живой. Но это был не испуганно замерший доктор Тэгтгрен, который, побледнев от страха, пытался переварить цепочку пугающих совпадений. На семь лет моложе, день рождения летом — выходит, всё это время он был чьей-то галлюцинацией? — Вам ещё много осталось? — боязливо спросил он, заметив, каким ужасом наполнились глаза Тилля при взгляде на картину. — Нет, буквально несколько мазков, — прошептал Тилль в отчаянии, в то время как Петер, окончательно поработивший его сознание, самовольно водил кистью и брал цвета в самых диких сочетаниях. Тилль не мог изменить даже силу нажима кисти и форму мазков. Художнику оставалось только повиноваться распоясавшемуся Петеру, который отнял последнее, что он мог делать по своему желанию и в чём находил единственную радость. — Вы так быстро пишете, — улыбнулся доктор, но осёкся, когда Тилль в ответ на похвалу молча развернул к нему готовую картину. В мерцающе-жёлтом ослепительном пространстве стоял зеленый стул, на котором сидел доктор Тэгтгрен в небесно-голубом халате и фиолетовом костюме-тройке. На белой груди каплей крови переливался красный галстук. Лицо с одной стороны было зелёным, с другой — жёлтым. В фиолетовых волосах и бороде сгустками крови запутался алый. — Похоже, очень похоже, — растерянно пробормотал он, а Тилль сжался, почувствовав, как потеплело в груди. Петер становился сам не свой, когда его хвалили — а ведь это случалось так редко! Доктор Тэгтгрен не сразу понял, что его смутило в этом портрете — но сразу заметил странную манеру письма. Тилль писал гладко и аккуратно, линии всегда были плавными и округлыми. Здесь же даже сквозь слой масляной краски кое-где просвечивала хаотичная путаница карандашных линий, а сама краска лежала теми же жирными червячками, какими её выдавили из тюбика. Манера показалась доктору несколько похожей на стиль Тилля, но этот художник был смелее, экспрессивнее, а черты и характер он схватывал так верно, что делалось тревожно. Особенно смущал доктора фон — белые и желтые мазки кругами расходились от фигуры доктора к краям, словно дрожащие солнечные лучи. Самый центр картины, за спинкой стула, был ослепительно-белым — доктор даже сощурился, будто солнце било ему в глаза. Это была икона. Сакральное изображение божества, а не портрет доктора Тэгтгрена из клиники «Шаритэ». Это был Петер — правильный и идеальный — но не тот Петер из головы Тилля, которого доктор видел в галерее, а тот, каким бы стал доктор, если бы забрал себе потерявшуюся половину. И это приводило доктора в настоящую панику. А слова Тилля и вовсе выбили землю у него из-под ног: — Петер нарисовал это и хочет подарить вам как знак своей симпатии. — Мне она и в самом деле очень нравится, — не зная зачем, доктор решил подыграть Петеру и осторожно взял из рук Тилля картину, от которой невыносимо пахло спиртом и ещё чем-то, от чего в носу начинало неприятно свербить. — Она ещё день будет сохнуть, — предупредил Тилль, вытирая кисть об полу рубашки, и шёпотом прибавил: — Уберите её с глаз моих и никогда не показывайте, если не хотите, чтобы я напрочь рехнулся. *** Картину доктор Тэгтгрен забрал и даже повесил на почётном месте в прихожей — вешать такое в спальне ему казалось немного постыдным, пусть и гостей доктор не приглашал уже очень и очень давно. Приходя каждый вечер домой, он любовался яркой картиной на серых обоях — унылая прихожая прямо преобразилась — и, случалось, даже оставлял на губах себя-нарисованного мягкий аккуратный поцелуй. Но несмотря на то, что картина нравилась ему невероятно, доктор Тэгтгрен не мог избавиться от ощущения, будто портрет внимательно следил за ним. Нет, будто сам Петер теперь жил не только в голове больного, но и в квартире своего любимого доктора. От таких мыслей Тэгтгрену становилось дурно — и он, всегда относившийся к здоровью своего тела очень бережно, вернулся к лекарствам, от которых, как думал, навсегда отказался. А ведь Тилль был не единственным, кого Тэгтгрен лечил — но по сравнению с остальными казался самым вменяемым. Да и Петер, хоть и отличался на редкость отвратительным характером, вызывал у него симпатию. Одно только заставляло доктора в ужасе хвататься за голову — что он будет делать, если случай Тилля окажется не единственным в его практике? Сходить с ума от психической перегрузки? Почему он принимал эту ситуацию так близко к сердцу, что стал просыпаться посреди ночи от того, как болезненно кололо в груди? Почему он соглашался с Петером, а не пытался вытащить его из Тилля, не пытался помочь дорогому больному? Разве это не могло оказаться совпадением? И с чего он вдруг проникся такой жалостью к этому психу? Долго раздумывать над этим у доктора не получалось — иначе сердце прихватывало ещё сильнее.Тэгтгрен пытался отвлекаться на привычные мудрствования, но они больше не доставляли никакого удовольствия — мысли невольно возвращались к двойнику, запертому в теле убийцы из зарешечённой палаты. После случая с картиной доктору Тэгтгрену становилось не по себе каждый раз, когда он по вечерам и на выходных сидел наедине со своим портретом. Оставаться дома в таком состоянии было невозможно — доктор терзался, изнемогая от нетерпения в ожидании, когда же кончатся эти ужасающе свободные дни, и торопился на работу. Вернувшись после выходных в свой белый кабинет, доктор Тэгтгрен расспросил санитаров, которые все эти дни следили за Тиллем — и услышал такие вещи, что привычное раньше равнодушие санитаров показалось ему оскорбительным. Все эти дни Тилль продолжал жить только потому, что этого хотел Петер. Петер же изводился от тоски и истерил от желания снова увидеть доктора — он даже пытался выброситься из окна, настолько скучал по предмету своего обожания. Санитары, толком не понявшие суть странной болезни, думали, будто это буянил Тилль, а не его разбушевавшийся друг, и предложили поместить Тилля в палату для буйных — но доктор Тэгтгрен, взволнованный и сердитый, бросился к Тиллю. Тэгтгрен сразу понял, что Петер влюбился в него, хоть и не представлял, как могло случиться такое, чтобы всего лишь фантазия обладала ещё и собственными чувствами? — Я честно пытался усмирить Петера хоть немного, — едва слышно прошептал Тилль, услышав в палате знакомые шаги. — Вот, даже уговорил санитаров привязать себя к кровати. Но Петера это не успокоило. Он принялся убеждать меня, будто вы — это он и есть. А говорит он очень убедительно. — Теперь вы боитесь ещё и меня? — удручённо спросил доктор Тэгтгрен. — Мне кажется, что я теперь окружён разными формами моего бывшего друга. Окружён и сломлен. Я невероятно устал. Вы бы знали, как мне уже это всё надоело… — Понимаю, — доктор вздохнул, присел рядом и потрепал Тилля по руке в знак одобрения. — Что я могу сделать, чтобы вы перестали бояться меня? Я ведь правда хочу вам помочь — я один понимаю, что во всех ваших буйствах виноваты не вы, а Петер. Вы сами можете контролировать только свою речь и дыхание, так ведь? Так вот, я даже согласен на то, чтобы Петер мучал меня. — Петер вам не понравится, — Тилль криво усмехнулся, и его небрежно привязанная рука недвусмысленно шлёпнула доктора по бедру. Тэгтгрен вздрогнул, но проигнорировал умоляюще-испуганный взгляд Тилля и решио не звать санитаров — ему было интересно посмотреть, что рука Петера — не Тилля — будет делать дальше. Шепча Тиллю что-то успокаивающее, доктор выпутал его руку из ремней и осторожно погладил её. Тилль густо покраснел, зажмурился и отвернулся — он даже пытался сжать в кулак непокорную руку или навалиться на неё, но кисть с толстыми короткими пальцами упрямо ползла по бедру доктора Тэгтгрена, нежно постукивая пальцами. И, странно сказать, эти бережные прикосновения казались доктору очень приятными. — Свяжите меня! Разве не понимаете, что он творит?! — прошипел Тилль сквозь зубы, но доктор прижал палец к губам, а потом наклонился к руке, умильно причмокивая губами — глупый способ, каким заигрывают только с кошками, но Тэгтгрен искренне хотел вызвать у Петера симпатию. Хотя зачем — похоже, Петер с первого взгляда влюбился в него по уши. Петер любовно провёл рукой по бедру доктора, и, пользуясь тем, что тот расслабился, нагло сунулся в пах. Доктор дёрнулся невольно, но совладал с собой и перехватил руку, которая в отместку всё-таки успела напоследок ущипнуть его за внутреннюю сторону бедра — и хотя это вышло ужасно больно, Тэгтгрен нашёл силы улыбнуться. — Нет-нет-нет, — ласково пожурил он Петера, крепко держа его за запястье. — Тебе не кажется, что мы недостаточно близки для этого? Рука Петера красноречиво показала доктору средний палец, а затем, как будто задумавшись, растопырила пальцы и тут же послушно поникла. Испугавшись, что он мог сделать что-то не так, доктор поспешно погладил руку ещё раз и прижал её к своей груди. Сердце болезненно застучало, а доктор Тэгтгрен произнёс укоряюще: — Вот видишь, до чего ты меня довёл. А Тилль говорит, что ты меня любишь. Не спеша вырываться, Петер погладил его по груди, словно извинялся, и положил ладонь на плечо доктору. Как-то подозрительно плавно и спокойно он действовал — то, что видел доктор, мало походило на истеричного социопата, каким Тилль описывал Петера. Однако добрым и послушным он притворялся весьма искусно. Тэгтгрен даже расслабился — чуть ослабил хватку и прижался губами к мягкой коже между большим пальцем и ладонью Петера. Грубые пальцы, которые должны были быть тонкими и ловкими, ласково коснулись его губ. Доктор понимал — ни к чему хорошему это заигрывание с безумием привести не могло, наоборот, зайди он чуть дальше, Тилля было бы уже не спасти. Но остановиться не мог. Ведь Петер ему нравился. За это время Тэгтгрен настолько убедил себя, будто не может прожить без второй половины, что его тело само тянулось к потерянной и вновь обретенной душе. И доктор ничего не мог с этим поделать — степень доктора наук ничем не смогла бы ему помочь. Тилль вспыхнул, ещё сильнее отворачивая голову, однако с ужасом и любопытством косился на доктора.Тэгтгрен же не видел ничего удивительного в том, что Петер его слушался. Он гладил выступающую кость на запястье Тилля и думал — раз он сам был готов совершить что угодно ради Яннике, то и Петер должен был ему подчиняться. Но подчиняться теперь не хотел Тилль. — Я же просил вас меня связать! — донёсся до ушей доктора отдаленный полустон. Но Тэгтгрен, хоть и успокаивал больного жестами свободной руки, не желал внимать ему и решительно развязал все ремни. Куда больше его сейчас интересовал Петер. Да что там — глядя на Тилля, доктор видел уже не его, бледного растрепанного блондина с растерянными зелеными глазами, а себя — круглолицого, темноглазого, со струящимися по спине волосами. Петер, не Тилль — ведь Тилль сморщился от отвращения к самому себе и закрыл глаза, не желая больше видеть, что с ним творит его двойник — легко сел на кровати и доверчиво прижался к доктору, ткнувшись носом ему в грудь, в то время как шаловливые руки оперлись на бёдра — чем-то эта часть тела невероятно привлекала Петера. Доктор усмехнулся и потрепал двойника по спине. Тот оперся подбородком ему о плечо, обмякая в руках Тэгтгрена, который только удивился, как просто всё оказалось. Чудовище всего лишь нуждалось в человеческой ласке, в любви. И доктор Тэгтгрен не хотел лишать своего — не Тилля — двойника этого удовольствия. Он притянул Петера поближе к себе, как любимого ребенка, и пригладил волосы у него на макушке. Петер довольно зажмурился, и его руки крепко сомкнулись у доктора на спине. Противиться доктор не решался, боясь разозлить этим вспыльчивого двойника, но и ничего против не имел. Наоборот — мягко пригладил короткие жесткие волосы на висках Тилля, словно хотел заправить за уши длинные пряди и, касаясь носом носа едва не мурлыкающего от удовольствия Петера, принялся улещивать его: — Ну? Я понимаю, ты устал и напуган. Ничего, это скоро пройдет. Я всегда буду с тобой и помогу тебе. Я тебя люблю. И я хочу, чтобы ты был со мной, раз ты моя часть, ведь так. Поэтому, будь добр, успокойся и оставь Тилля в покое, хорошо? На последних словах Петер неохотно раскрыл глаза и скривился, словно его заставляли съесть что-то очень противное. А доктор Тэгтгрен потряс у него перед носом указательным пальцем и произнёс чуть угрожающе: — Но запомни. Если ты. Хоть ещё раз. Вздумаешь что-то учудить. Я позову санитаров. И тебя повяжут. Для своего взбалмошного характера Петер как-то слишком мирно прореагировал на угрозу — всего лишь показал доктору язык (в исполнении Тилля это выглядело более чем странно) — и отвернулся, сердито скрестив руки на груди. Но доктор слишком любил себя, чтобы задуматься над этой странностью — вместо этого он поспешно прибавил, надеясь примириться: — Ты же этого не хочешь? Вот поэтому веди себя хорошо и не мешай Тиллю жить. А я постараюсь помочь тебе выбраться из его тела и соединиться со мной. Мне этого хочется так же сильно, как тебе. Петер, до этого дувшийся, посмотрел на него из-под бровей, и, подумав, кивнул, в то время как Тилль полыхал от стыда — одни судорожные выдохи выдавали его. — Доктор, пожалуйста, прекратите, — прошептал он, задыхаясь, но внешне всё ещё оставался Петером. Тэгтгрен испуганно вскочил с кровати и отошёл, держась за грудь — сердце истерически билось, готовое разоваться. Петер равнодушно смотрел на него, поджав губы в скучающем выражении, что доктору очень хорошо было знакомо. Он ведь ещё не задумывался над самым важным. Эта подкупающая детскость и послушность Петера вполне могла быть манипуляцией — простой, но действенной. Выходит, Петер хотел убедить доктора, что не собирается делать ему ничего плохого. Но зачем? Какую цель он преследовал? Ведь вырваться из тела Тилля он всё равно не мог. Доктор Тэгтгрен отступил к двери и дрожащим голосом позвал санитаров.