Две картины в одной раме

Доктор Тэгтгрен не первый раз в своей карьере сталкивался с нарциссическим расстройством — однако все предыдущие пациенты слепо любили одних лишь себя. Петера тоже можно было бы упрекнуть в нарциссизме, но как, если его чувство к доктору оказалось взаимным? Правда, странная покладистость больного Тэгтгрена удивила порядком, но вечером, стоя перед зеркалом, он долго смотрел на своё отражение, упиваясь собой по всем заветам троллей из «Пера Гюнта», и убеждал себя, что на месте Петера повёл бы себя точно так же. Петер же не хотел оттолкнуть любимого человека? Он хотел понравиться, показать себя с лучшей стороны, как это делают все влюбленные. События их первой встречи долго не увязывались в историю болезни, пока доктор не догадался — дерьмо тоже было попыткой привлечь внимание. Очень удачной попыткой. Жаль только, от мыслей о Петере начинало тревожно покалывать сердце — но спать Тэгтгрен уходил уверенный, что обязательно уговорит двойника оставить Тилля в покое. Как Петер будет это делать, его не волновало, но доктор ни капли не сомневался — двойник ради взаимности сделает всё, что угодно его любимому. Что поделать, доктор Тэгтгрен прекрасно знал о своей харизматичности — он не мог не воспользоваться возможностью поставить Петера на своё место и показать ему, что значит, когда тобой манипулируют. Однако Петер оказался не так прост — он не то что не разрешал Тиллю себя контролировать, а стал мучить его ещё больше. То издевательски ластился к доктору во время сеанса, то, завидев Тэгтгрена в коридоре, вырывался из рук санитаров и бежал следом, словно хотел довести любимого доктора до паранойи. Тилль же давился слезами и умолял простить себя — не Петера, и мертвенно-белое лицо его в такие моменты делалось красным, как киноварь. Тогда-то, пока Петер губами Тилля жадно целовал ему руки, доктор понял свою ошибку и всю несостоятельность научной медицины. На самом деле, он понятия не имел, какие лекарства тут могут помочь — успокоительное выручало Тилля, но ненадолго. На Петера оно не действовало. Но и наблюдать за больным, сложа руки, доктор не мог — иначе однажды просто не смог бы угомонить разбушевавшегося Петера. — Он не может дать мне контроль вот так сразу, — объяснил Тилль, убедившись, что ремни смирительной рубашки, которая казалась ему уютнее всей прочей одежды, прочно удерживали его. — Потому что сразу начать притворяться хорошим и послушным слишком очевидно, и вы его раскроете. — Слишком очевидно? — переспросил доктор, не веря своим ушам. — Что же ему нужно? Тилль дёрнулся, едва не сорвав ремни — Петер явно хотел возразить — и, превозмогая двойника, который сжимал ему губы, прошипел сквозь зубы: — Он прикидывается, чтобы в нужный момент вы ничего не заподозрили и позволили бы ему подойти достаточно близко и сделать достаточно много, прежде чем вы поймёте, что надо звать санитаров. Я не знаю, что именно он хочет сделать, но хочу предупредить вас. Вы достойный человек, доктор, и я люблю вас. Или Петер любит вас, я уже ничего не понимаю, — растерянно потряс он головой. — Ведь вы так похожи, а Петер невероятно самолюбив. — Это я от него уже слышал, — сердито проворчал доктор, принимаясь крутить ручку с погрызенным колпачком. — Я ведь он, а он любит себя… Так он говорит? Какая-то извращённая версия нарциссизма. Да, всё гораздо хуже, чем я думал, — пробормотал он себе под нос, и, заметив, как помрачнел Тилль, поспешно прибавил: — Я могу предложить вам гипноз. — Гипноз? — Тилль вздрогнул в недоумении, и доктор вяло развёл руками. Всё равно он был здесь бессилен. А Тилль устал, испугался и выгорел. И Тилля доктору было жаль, хоть врачебная этика и запрещала привязываться к больным. — Я больше ничего не могу сделать в вашем случае, — вздохнул он. — Кроме как искусственно погрузить вас в сон, и пока ваша часть мозга будет спать, я как бы сказать… Вызволю Петера на волю и поговорю с ним наедине. — Сомневаюсь, что это чем-то поможет, — Тилль хотел отрицательно покачать головой, но вместо этого оживлённо закивал. — Да и звучит жутковато. Вы можете гарантировать, что сможете вернуть меня обратно? Что я стану Тиллем Линдеманном, а не, — он замялся, не сводя с насторожившегося доктора остекленевших глаз, — Петером….Тэгтгреном. — Я довольно часто применяю гипноз, — если бы доктор чуть помедлил с ответом, то непременно растерялся бы. — Вы подумайте. Если гипноз ничего не прояснит, мы созовём консилиум. В опустошённом взгляде Тилля появилась смутная надежда, что хоть кто-то из психиатров «Шаритэ» окажется умнее доктора Тэгтгрена, и тихо взмолился: — Вколите мне галоперидол. *** Несколько дней Тилль провёл взаперти наедине с Петером, который от тоски по доктору начал звереть. Он тряс решётку, мастубировал перед медсёстрами, стоило тем пройти мимо палаты, и даже отказывался от еды. Тилль пытался его усмирить, но безуспешно. Петер в его голове продолжал что-то вещать о докторе. Точнее сказать, даже не в голове… Он был где-то под кожей, за ребрами: в клетке. Дёргал за нитки, как кукловод марионетку, и всегда мечтал попасть в голову — Тилль как будто видел его со стороны в своей голове. Как образ, как человека… Только внутри. Странным это казалось ему — откровенно больному. Он был готов возненавидеть доктора Тэгтгрена, который взялся его лечить — ведь теперь, когда этот злополучный образ обрёл материальный облик, всё в Тилле разрывалось на части: одна, его собственная, с каждым днём сильнее боялась врача. Ведь вторая так к нему тянулась, словно была способна разорвать грудь и выпрыгнуть навстречу. И будь у Петера такая возможность — он бы сделал это, не раздумывая. Но Петер морщился и злился только лишь из-за того, что Тилль не хотел подходить к доктору и что-то рассказывать ему. На всё остальное — чувства, разум, адекватность — Петер плевал с высокой колокольни. Как привлечь внимание доктора — вот что единственное волновало его. Привлекать внимание Петер умел. Хотя нет, ещё раз залеплять в своего обожаемого доктора дерьмом не стал бы — себя он уважал. — Нет, — твёрдо заявил Тилль, устав слушать бессвязную болтовню у себя в голове. — Вы — разные люди! На этих словах он запнулся, замер посреди палаты, по которой до этого ходил кругами, и в растерянности облизнул губы, глядя на белый пустырь за окном. Ну да, не просто наделить такой сильной личностью своего воображаемого друга, а ещё и всерьёз говорить о Петере как о вполне конкретном человеке до сих пор казалось ему вполне разумным. Хоть Тилль делал так уже не первый год и невероятно устал. Но сейчас он так устал от этих разговоров о двойниках и нарциссизме, что просто сдался. Не сломался, нет — как можно сломать уже сломанное? — а именно дал слабину, хотя и до этого стойкостью характера не отличался. Позволил Петеру себя убедить и ужаснулся по-настоящему их с доктором похожести. Ужаснулся так, что схватился за голову. Они ведь действительно как два пазла с одной картинки. Да, и Тилль, и доктор не верили в мистику, но всё равно Тилль невольно задумался — страшно ли доктору так же, как и ему? — Да он тоже этого хочет, — мерзко проскрипел Петер и, собравшись с силами, выдавил, — идиот. Очевидно же! Он продолжал угрожать и рассказывать, какой Тилль бесполезный, и что скоро это исправят. Будто он настолько жалок, что даже собственное воображение выпустил из-под контроля и разрешил тому над собой доминировать. Петер цитировал сказку Андерсена про тень, поработившую своего человека, истерически хохотал и не забывал припоминать, что отдал бы всё, лишь бы стать одним целым со своим идеальным телом. Которое, кстати, не против. Только вот отдавать Петеру было нечего. Он мог разве что принести в жертву божеству свою жалкую телесную оболочку. И мысль эта пугала несчастного больного больше, чем страх смерти — Петеру оставалось набраться совсем немного сил, чтобы заставить Тилля убить себя. На эту мысль Петер отозвался бурной радостью, что было даже как-то чуждо испытывать — Тилль привык ощущать с его стороны только негатив. И это так пугало, что Тилль прошаркал через всю палату к двери, и выглянув в зарешеченное окошко, неуверенно крикнул в коридор: — Есть тут кто?.. Коридор не ответил. Но когда Тилль приготовился крикнуть ещё раз, послышались ленивые шаги. Тилль не помнил, чтобы когда-нибудь так радовался появлению санитаров. — Отведите меня к доктору Тэгтгрену, — обречённо произнёс он, увидев за решеткой два равнодушных лица. — Я уже на всё согласен… Белый кабинет доктора Тэгтгрена, уже хорошо знакомый Тиллю, вдруг показался даже уютным, а бледный и уставший доктор — добрым ангелом. И ангел этот был очень удивлен тому, что упрямый пациент сам пришёл с ним поговорить. Говорить Тиллю по-прежнему не хотелось. Неуклюже перебирая связанными ногами, он, похожий на куколку бабочки, прошёл к стулу, тяжело плюхнулся на него и мрачно уставился на доктора. — Что вас беспокоит? — тихо осведомился Тэгтгрен, заметив, каким измученным стал выглядеть Тилль после дней, что они не виделись. Растрёпанный, с почерневшим от ночных кошмаров лицом, он сидел сгорбившись и смотрел в одну точку — не доктору в лицо, а вникуда. Больше всего он был похож на мертвеца с викторианских фотографий, которого выкопали из гроба, загримировали и посадили рядом с родственниками сняться на память. — Я больше не могу, — прошептал он, роняя голову на грудь, перетянутую ремнями смирительной рубашки, — сегодня Петер пообещал, что убьет меня, если… если… Нет, он не мог это сказать. Зацепка, что Петер знал о своей сущности, но не признавал её, надолго у Тилля не задержалась. Зато нынешняя ситуация стала последней каплей — он понял, что согласен даже на гипноз. — Мне кажется, что это всё из-за Петера. Да, так и есть, из-за него, — он говорил, решительно подняв голову, но низкий утробный голос испуганно подрагивал. — Вытащите его из меня. Как, мне всё равно. Иначе я вскрою себе вены и выпущу Петера вместе с кровью. От последних слов доктора начало мутить, хотя дурно ему было с утра. Он сглотнул, пытаясь прогнать омерзительное чувство тошноты обратно в желудок. Тэгтгрен был совсем не в настроении проводить гипноз, и решил потянуть время: — А вы раньше не были склонны к селфхарму? — Нет, — хрипло прошептал Тилль и с пренебрежением прибавил, — Петер — он о своей жопе беспокоится. То есть, извините, пожалуйста, он всегда следил за тем, чтобы его оболочка была удобной и здоровой. Он не терпит даже царапин. А на всё остальное ему наплевать. Если ему, прошу меня простить, приспичит по нужде, — Тилль скривился, отводя взгляд, — он сделает это на ваши ботинки. Если вы ему нравитесь, потому что похожи на него, он хоть сейчас попытается вас изнасиловать. Я просто предупреждаю. — Социопатия, — разочарованно выдохнул доктор. Он никогда раньше не жалел о том, что сумасшедших нельзя усыплять, как собак. Можно жить без рук, без ног, без глаз и ушей — но без разума жить нельзя. Целую минуту они сидели молча. Доктор перекладывал бумаги на столе, изображая бурную деятельность, Тилль же молча сверлил его взглядом. — Так, — доктор сложил документы в идеально ровную стопку — от самых больших листов к маленьким справкам — и посмотрел на Тилля в упор. Через очки это было не так страшно. — Давайте приступим. Санитары с подозрением покосились на них, но доктор Тэгтгрен раздраженно замахал рукой, прося оставить его с больным наедине. Двери кабинета захлопнулись, и доктор, выждав немного, вышел из-за стола и осторожно потянулся к пряжкам ремней на рубашке Тилля. — Всё будет в порядке, — почувствовав испуганный рывок, попытался успокоить он не то Тилля, не то Петера, и расстегнул связывавший скрещённые локти ремень. Тилль с опаской проследил, как врач явно забытыми движениями выпутывал его из сбруи, от которой все конечности онемели так, что казались неживыми. Потом осторожно повёл высвобожденными конечностями. Петер, радуясь свободе, покрутил запястьем, и доктор Тэгтгрен поспешно сжал руку Тилля — достаточно нежно, чтобы не испугать его ещё больше, и крепко, чтобы не дать Петеру окончательно распоясаться. — Ничего не бойтесь и будьте спокойны, — заботливо произнёс доктор и отпустил руку. — Садитесь, как вам будет удобно. Если что вдруг выйдет из-под контроля, санитары стоят за дверью. Я здесь, с вами обоими, и не сделаю вам ничего плохого. Тилль кивнул — в этом присмиревший от близости возлюбленного Петер был с ним согласен, но вести себя непринужденно боялся — доктор понимал, почему. А значит, Тилля он мог не бояться — но всё же попятился, чтобы взять со стола маятник, и не сводил взгляда с больного. Тот неуверенно расправил затёкшие ноги и положил руки на колени. Если было бы возможно вытащить Петера у него из головы, Тилль вёл бы себя именно так — как зажатый и стеснительный человек. Но доктор хотел узнать, как ведёт себя Петер — и ради этой цели прибегнул к единственному способу, который мог бы вывести Тилля из себя. Так, главное успокоиться и унять дрожащие руки. Маятник — массивный кулон в виде руны на тонкой цепочке — каждый раз заставлял доктора Тэгтгрена ассоциировать себя с фрейдистами-шарлатанами, однако он собрался с силами и выпрямился, держа маятник в напряжённых пальцах. Тилль вздрогнул и застыл, задерживая остекленевший взгляд на непонятном слове древних скандинавов, и доктор понял, что настало время тихо сказать, одновременно мерно раскачивая кулон: — Представьте себе Петера. Как он выглядит? — Шатен среднего роста с волосами до середины лопаток, и средних пропорций, — ответил Тилль без запинки, не изменившись в лице. — Какого цвета у него глаза? — Зеленые, но кажутся карими, — будь доктор Тэгтгрен впечатлительнее, то выронил бы маятник на этих словах. Но на деле продолжал равнодушный вопрос, с каждым словом всё больше погружавший Тилля в забытье: — Можете ли вы описать его подробнее? — Точёный нос, но ноздри широко вырезаны, — веки Тилля медленно слипались, и голос становился сонным. — Глаза маленькие, но из-за мешков под ними кажутся большими. Брови тонкие и редкие, резко изогнутые. Скулы высокие. Румяные щёки. Губы ярко-красные, очерчены очень резко. Небольшой аккуратный подбородок. И бородка, как у козла. — Есть ли у него какие-то особые приметы? — при каждом слове доктор Тэгтгрен не мог не представлять самого себя. Как, как Тилль мог придумать человека, похожего на него до мелочей? — Два рубца на правой щеке, — глаза Тилля плотно сомкнулись, и губы шевелились инстинктивно. — На шее много маленьких родинок. Некоторое время доктор ещё раскачивал маятник, и, убедившись, что Тилль уже не здесь, наклонился к нему и, с трудом сохраняя невозмутимость, спросил: — Петер, вы меня слышите? Горло Тилля сжалось — и в тишине кабинета доктор Тэгтгрен услышал не его — собственный голос: — Вот мы с вами и встретились наконец, — распахнув глаза, довольно произнёс Петер — уже не Тилль — и, сделав упор на последнее слово, чувственно выдохнул, — доктор. Тэгтгрен отпрянул, поспешно возвращаясь за стол — там ему казалось безопаснее наблюдать за Петером, который вальяжно закинул ногу на ногу — совсем не в характере Тилля — и улыбнулся. Тилль никогда не улыбался. А этот… Лучился приветливостью, как ребенок, но в глубине его темных сверкающих глаз подозрительно поблескивало что-то непонятное и оттого — опасное. Это выбивало доктора из колеи. Ведь он, глядя на Петера, видел себя — такого себя, каким мог бы стать, если бы нашёл свою половину. Но теперь эта другая, плохая половина вызывала в нём ужас. Доктор Тэгтгрен нервно сжал самопишущее перо — разительные перемены в поведении пациента пугали его настолько, что он не мог собраться с силами, чтобы описать увиденное. В отличие от Петера, который, сохраняя поразительную безмятежность, улыбался. В эту минуту он сильнее, чем прежде, чувствовал себя богом во плоти, и — доктор ясно ощущал это кожей — держал жизни их обоих в своих руках. Он мог сделать с ними — отключившимся Тиллем и вжавшимся в кресло доктором Тэгтгреном — что угодно, и радовался своей безнаказанности. Доктор Тэгтгрен видел людей с диссоциативным расстройством. Личности могли как полностью стремиться к захвату тела, так и просто быть. Нередко пациенты описывали это как конференц-зал, где все за общим столом обсуждали каждое их действие или мысль. Личности могли не знать друг друга, могли себя не проявлять, однако среди них всегда находился кто-то главный, способный всё объяснить. Другое дело — захотел бы ли он объяснить? Петер — не захочет. И у Тилля он — один. Конечно, Тилль придумал его давно, очевидно — как защитную реакцию. Как того, кто способен защищаться. Точнее даже как того, кто способен напасть первым, чтобы защищаться даже не пришлось. Петер — это ни черта не защитник. Это то, что Тилль хотел бы себе позволять, но в силу разных причин, будь то мораль, воспитание или собственные комплексы, не делал. Петер — это квинтэссенция забитых желаний изуродованной обществом психики. Тилль, что и как бы здраво не говорил — болен, и на этом убеждении доктор Тэгтгрен давно поставил точку. Петер снова улыбнулся — так, будто знал какой-то ему одному известный секрет, ключ ко всем ответам. Но для того, чтобы разговорить его, пришлось бы играть в салочки с завязанными глазами по его же правилам. Доктор молча наблюдал за развалившимся на стуле собеседником, поражаясь уверенности Петера в собственной непоколебимости. Или это искусный блеф? А Петер лишь весело прикрыл глаза — ему льстил факт, что доктор Тэгтгрен всё понимал. — Давай, — голос вдруг дал слабину, пришлось кашлянуть, — познакомимся. — О, мы знакомы, доктор, — игриво ответил Петер. — И мне очень не нравится, что вы игнорировали меня всё это время, — он улыбался всё шире: на грубо очерченном лице Тилля это выглядело совсем не природно и оттого жутковато. — Мы ведь с вами так похожи… Доктор это слышал уже не раз. Тилль передавал. Однако Петер говорил так, будто знал что-то и про него… Так. Нельзя поддаваться на провокации — решил доктор, и, незаметно набрав побольше воздуху, предложил: — Тогда давай поговорим о тебе? — Давайте лучше о Вас, о себе-то я знаю всё. — Петер откровенно раздевал его глазами ни в чём не повинного Тилля. Петер невероятно вертлявый, скользкий тип. Опасный. Доктор Тэгтгрен работал психиатром уже двадцать пять лет, семь из которых в «Шаритэ», однако каждый подобный случай заставлял невольно содрогнуться душой. Душеполезные разговоры с внутренними демонами людей, с их убитыми амбициями и подавленными желаниями камертоном находили отклик в собственной жизни, заставляли вспоминать и переживать самые яркие моменты. И, как правило, самые ужасные. Доктор Тэгтгрен за много лет практики научился абстрагироваться. Отпечаток тотального равнодушия отразился на лице, однако Петер расценил это как нечто родственное — расставил ноги, полностью открываясь к контакту, и наклонился поближе. — Чем мы похожи? — Чуть прищурился доктор. Блики в очках скрыли всё же появившееся напряжение. — Почему я тебе так нравлюсь? Петер склонил голову набок, как любопытный ребёнок — да, так себя он вёл только при докторе. С остальными же он не церемонился. — А вы как думаете, доктор? Тэгтгрен вздохнул слишком резко, не сдержавшись. — Потому, что — как ты заявляешь — мы похожи? Ты ищешь… себя? «Ищешь свою половину?» — хотелось спросить ему, но доктор Тэгтгрен и без этого знал — Петер искал тело, которое подошло бы ему так же, как доктору — отражение в зеркале. Петер — вот кто был его отражением. Той половиной, которую он всё время искал. Но теперь доктор содрогался при мысли впустить в себя этого социопата-манипулятора. Тёмная сторона есть у каждого человека, но доктор, столкнувшись с Петером лицом к лицу, не ожидал, что она окажется именно такой. Петер удовлетворённо скривил рот, показывая крепко сжатые зубы. Не кивок, но и не отрицание. — Вернее, даже сказать, нашёл. — Он помедлил, чуть прищурившись. Обдумывал что-то, пережёвывая мысли. — Глупо говорить психиатру о судьбе или единении душ, однако, вам не кажется, что это тело мне не подходит? Что оно должно было быть иным… Как у вас. — Петер наклонился вперёд, заговорив почти шёпотом. — Я тоже не верю в судьбу, но мы с вами — два осколка одной вазы. Эта уйма пугающих совпадений не случайна! Заметьте, доктор, — вдруг произнес он громко и встряхнул головой. — Пока что вы единственный, кто мне вообще нравится. — А та девушка? Это ведь ты её убил, так? — проигнорировав комплимент, строго спросил доктор — с Петером нужно говорить напрямую. Он и без того увиливал от ответов, а с неконкретными вопросами весь их разговор превратился бы в сплошную кашу из намёков. Однако слова про осколки попали в яблочко — что-то в Тэгтгрене отозвалось тем самым камертоном. Петер какое-то время молчал, будто переживая это заново, но голову не отводил — смотрел доктору в лицо. — Она была стервой, — наконец, пренебрежительно заметил он. — Я это знал, а Тилль, идиотина, как слепой. Как будто не знал, что нет ничего хорошего в том, чтобы связываться с порноактрисой. Эта сука хотела заграбастать половину скудного имущества. Играла в заботливую девочку, ведь наш страдалец такой несчастный. Знаете, эта история с жалобным концом такая банальная. Манипулировать чувствами ранимого человека удобно, но так скучно, знаете ли. Но на большее она была не способна. А этот кусок сала вёлся как собачонка на её лживую ласку. Ведь кто ещё пожалеет такого урода, как он? Петер прямо уставился на доктора, и тому резко захотелось, чтоб линзы очков, разделяющие его с пациентом, были прочными и толщиной с кирпичную стену. И Петер это заметил — неспроста он так ехидно спросил: — Чувствую ли я вину? Думаю, ответ очевиден. Повисла неприятная, гнетущая пауза. Её нужно было срочно чем-то разбавить, однако у доктора пересохло в горле — даже громко кашлянуть он боялся, застыв, как кролик перед удавом. Так. Нельзя, нельзя вестись на провокацию! — в который раз твёрдил себе он. Нельзя подчиняться, каким бы контролем над ситуацией этот псих не обладал! За дверью дежурили санитары — двое крепких парней, рядом с которыми сам доктор Тэгтгрен выглядел совсем уж несерьёзно. В принципе, бояться было нечего. Но от беспричинной паники доктор всё равно не мог избавиться. — Как, — тут голос охрип, но врач продолжил, — именно ты убил Шарлотту? — Ножом, — беспечно пожал плечами Петер. А потом, задумавшись, мечтательно прикрыл глаза. — Я взял нож. Большой тесак, не топорик мясника, хотя такой дома имеется, а просто большой острый нож — она так неосторожно оставила его без присмотра. Подошёл сзади — она как раз была занята духовкой… Удар в лёгкое, чтоб не орала, пару чётких в живот, провернуть лезвие. Я эстет по натуре, знаете ли, — Петер небрежно махнул рукой. — Поначалу я хотел разрезать её тело и рассовать по пакетам, а потом вынести, но это слишком долго, да и этот тормоз, — он постучал по лбу, — начал что-то соображать. — А кто из вас вызвал полицию? — шёпотом выдохнул доктор. — Он, конечно, — отозвался Петер пренебрежительно. — Вы только подумайте, каким психом надо быть, чтобы убить человека и самому же сообщать об этом в полицию. Тилль даже помогал расследованию, представляете, какой идиот? Петер вдруг поднялся на ноги — совсем не так, как это делал Тилль, совсем по-своему — отчего доктор заметно напрягся и покрепче сжал спасительную ручку. Пальцы оконченели. Весь мир сосредоточился на этой шариковой ручке с прозрачным пластиковым корпусом и изгрызанным колпачком. Доктор чувствовал лишь текстуру теплого пластика, и понимал, что если сейчас не выпустит ручку, то перестанет слышать Петера. — Я разомну колени, если вы не против, — тут же объяснил он, будто не замечая плохо скрываемой паники в глазах доктора, и покрутил ступней с грацией, какой доктор никогда не замечал за Тиллем. Видимо, Петеру хотелось посмотреть в окно, как это делал иногда сам Тэгтгрен, но оно находилось за его спиной, а у Петера в распоряжении было всего несколько квадратов свободного пространства. Он криво ухмыльнулся, не без удовольствия наблюдая, как доктор напряжённо следил за каждым его движением. Облизнул пересохшие губы. Тилль так никогда не делал, а вот доктор Тэгтгрен часто ловил себя на этом движении. Доктор искренне, но безуспешно уговаривал себя, что эти безумные совпадения ему просто кажутся — в мире же всё совсем случайно происходит. Но вот Петер равнодушно посмотрел на шкаф, так же обвёл взглядом скучный кабинет, вот уставился на врача, как он сам сегодня утром смотрел на себя в зеркало. Доктор не прерывал игры в гляделки и молча смотрелся в то, что скрывалось под оболочкой Тилля, словно в зеркало. Что-то важное в его мировоззрении пошатнулось, как молочный зуб, а на его место встали выводы, для общества даже небезопасные. — Вы, как человек образованный, должны были хоть раз задуматься над понятиями нормальности и ненормальности, — тем временем продолжал Петер. — Тем более, с такой-то работой. Сложно отличить действительно больного и просто странного, верно? — Отнюдь. — голос дрогнул, и доктор сглотнул. Прищурился. — Действительно больных выдаёт как раз их поведение. — Но не мысли, — резонно заметил Петер. Он остекленевшими взглядом уставился куда-то за спину доктора, поверх него, сжавшегося, как комок нервов, в несуществующую точку за окном. — Наши с вами мысли сходятся, я уверен. Мы с вами — одно целое, понимаете? Вспомните себя в обществе и свои мысли в нём. Даже бред шизофреника может нести очень правильный посыл. У них всё вполне логично обосновано, хоть и разбросано по голове. — Социопатический бред мне тоже встречался. Вместе с нарциссизмом, — сухо заметил доктор Тэгтгрен и выдавил из себя кривое подобие усмешки. Всё-таки намекать они оба мастера. — И как вам? Петер откровенно наслаждался. Смаковал каждое слово, каждый ответ. Как гурман медлительно пережёвывает приготовленное особым образом мясо, так Петер наслаждался способностью говорить, быть полноценным. Быть рядом с тем телом, которое должно было бы принадлежать ему. Он наслаждался доктором Тэгтгреном и возможностью быть так близко. Дотронуться до него. Протяни руку — и доктор стал бы его. Петер снова облизнулся. Влажные глаза горели возбуждением. Доктор на вопрос не ответил. Он застыл, казалось, забыв выдохнуть. Слова Петера ещё звенели в ушах. Социопатический бред… И как вам? Это ведь ненормально? Или… Все об этом думают же! О понятиях нормальности и ненормальности, об их рамках и границах, ну… Он посмотрел на своё отражение в блёклых глазах Тилля — не этот ли секрет знал о нём Петер? И как вам? Хороший вопрос. Доктор Тэгтгрен приходил к выводу, что со многим согласен. А Петер, доверительно смягчив хриплый голос, продолжал: — Было ли у вас такое, что вам жутко хотелось поговорить, но все вокруг были какие-то… Недостойные? Они встретились взглядами — горящий тускло-зелёный с напряжённым карим. Карие глаза прищурились, нервно забегав — как так получилось, что вопросы начали задавать тут доктору, а не наоборот? Это что же получается, он потерял контроль над ситуацией и сейчас будут вправлять мозг ему? — Было, — зачем-то выдохнул наконец доктор. — А вы ещё спрашиваете, чем это мы так похожи, — укоризненно цокнул языком Петер и капризно надул губы. — А я вот вас лучше всех пойму. Мы ведь одинаковые. Тэгтгрен вполне был готов к дальнейшему допросу. Если ему быть, — рассуждал он, — значит, поиграем по правилам Петера. Санитары дежурят под дверью — этот псих и вякнуть не успеет, как его скрутят. Однако врач снова просчитался — Петер замолчал, глядя на доктора с безмятежной, чуть ехидной улыбкой. Получив полный контроль над телом Тилля, он оказался на удивление спокойным — по крайней мере, преподносил себя так. Хоть и был куда более подвижной натурой. Он вальяжно подошёл к разделяющему их столу, опёрся на его край, чем заставил дернуться доктора. Тэгтгрен понимал, что если заставит пациента сесть обратно на стул или как-то увеличит расстояние между ними, даже на самую малость, то потеряет такую хрупкую, интимную связь. — Я уверен, вы посещали картинные галереи, — вдруг заговорил Петер, и от этих слов доктор, уже больше не кандидат наук, а всего лишь мужчина с гулькой на затылке, удивлённо моргнул. — Кто из классиков вам нравится? — Климт. — глядя снизу вверх на пожирающего его глазами Петера, доктор выдавил это, почти не разжимая губ. Тот улыбался. Об одном ли они оба думали? Доктор Тэгтгрен был уверен — об одном. Та самая картина, ставшая визитной карточкой художника и не дающая покоя всем и вся. То самое действие, которое хотелось бы совершить. Вот только доктор вспоминал тот случай с зеркалом, а Петер продолжал раскладывать его в уме по всем поверхностям. — Я могу вас попросить, — томно выдохнул он. И, выдержав паузу, чтобы ни капля внимания не пробилась мимо, спросил: — Вы не могли бы распустить волосы? Самое страшное, что доктор заинтересованно — нет, — заинтригованно, подался вперёд. Ему безобразно искренне хотелось это сделать. Хотелось попробовать прикоснуться к своей тьме, той половине, которую, как брата-близнеца, отняли у него очень давно. Впустить. Ему чертовски страшно, однако не об этом ли он думал последнее время? Не этого ли хотел? А вдруг они действительно одно целое? Его останавливал якорем только белый халат — доктор вздохнул и слабо попытался остановить разошедшегося больного: — В клинике запрещено ходить с распущенными. — Знаю. Но сеанс скоро закончится, — быстро проговорил Петер, и на мгновение тоска мелькнула в его темных глазах. — Но ты ведь всё видишь, разве нет? — в карих радужках врача заплясали лучистые чертенята. Сердце взволнованно колотилось где-то под горлом и нехорошо покалывало. — Да, но тогда я не смогу кое-что сказать, — Петер заговорщически наклонился вперёд. И доктор, разрываясь между вопящим тревожной сиреной сознанием, собственным эгоистичным любопытством и врачебной этикой, медленно потянул за резинку. В глазах Петера сквозило одобрение при виде каштановых прядей — устав от скрученного положения, они волнами рассыпались по плечам. Доктор Тэгтгрен затравленно уставился на засмотревшегося пациента. Дотрагиваться до волос было больно, и представлять, как он выглядел со стороны, не хотелось. — Мы так прекрасны, доктор, — с придыханием выдавило то, что Тиллем не являлось. — Петер Тэгтгрен. Мы. И Петер. Доктора по имени не называли давно — он дернулся, словно испугавшись собственного имени. Его била мелкая, истерическая дрожь, однако довести всё до критической точки было классикой. Классику доктор уважал. Как завороженный, он чувствовал, как летят в чёрную дыру его остатки нормальности — той, границ которой он так и не нашёл. Он настолько хотел стать полноценным, что перестал видеть в Тилле больного человека. Убийцу. Большого, крупного, сильного мужчину. Он видел в нём Петера — себя — который медленно, опасаясь спугнуть, наклонился к его губам. С такой страстью доктора ещё никто никогда не целовал, а он, как дурак, в полнейшем ступоре, только приоткрыл рот, глядя куда-то вдаль. Будто его выключили. Быстрая реакция не была сильной его стороной. Испугался доктор позже, когда сознание с запозданием поняло, что происходит. Вовремя сцепил зубы, стоило чужому языку мазнуть по ним, а широкой руке удобно лечь на горло. Тилль на удивление ловко перемахнул через стол, оказавшись перед доктором, и продолжал его держать. Тэгтгрен не сопротивлялся — даже когда пациент заставил его опереться о стол, и с совершенно одержимым видом вдруг горячо зашептал на ухо: — Но вы ведь сами этого хотели, доктор, сами. Разве не этого? То, что контроля врач не имел изначально — факт. Петер просто позволял играть в доктора-пациента, потому что ему было скучно. Потому что иначе он никак не получил бы своего. Боязнь доктора моргнуть была более чем заметной, и Петера, видимо, это возбуждало ещё сильнее — мужчина чувствовал это своим бедром. И, странно сказать, ни капли отвращения он не испытывал. Больная мысль, будто всё слова Петера могли быть правдой, накрепко засела в голове как ориентир. Неужели безумие заразно?.. А что, если… А Петер вдруг перешёл на совсем уж страшный шёпот: — Вы не хотите помогать людям, вы хотите удовлетворить собственные потребности, в то время, как ваша потребность — я. Если вы убьёте меня, то умрёте сами. Вы хотите этого? Уверен, что нет — ведь сегодня день не самый подходящий для смерти. Деться доктор никуда не мог. Он действительно хотел впустить Петера, но, как всегда, совсем не так. Тилль практически распял его на столе — доктор даже закричать не мог из-за страха и ощутимо сдавившей шею руки. Сопротивление могло сделать всё ещё хуже. Умение абстрагироваться здесь сыграло злую шутку — Тэгтгрен на секунду подумал, что как-то так себя ведут жертвы насилия, которые потом проходят круги Ада у психиатров. Но когда ему откровенно раздвинули ноги, а толстые, подрагивающие от желания пальцы задрали полы халата и зацепились за пояс джинс, у доктора в голове что-то щёлкнуло. Боясь сморгнуть выступившие слезы, он с ужасом уставился на одержимого и, кажется, неизлечимого больного. — Тилль, проснитесь, — едва слышно прошептал он. Но сознание Тилля крепко спало, в то время как его тело с издевательской нежностью поглаживало доктора по подбородку. И тогда Тэгтгрен из последних сил пнул стул. Тот, скрежеща, проехался до батареи, ударился со звоном и перевернулся. Петер не шелохнулся, будто в кабинете по-прежнему стояла умиротворяющая тишина, и с жадностью припал к губам доктора. Тот в панике молился всем, кого вспомнил, лишь бы санитары не были тупыми или глухими, и прибежали на шум. Иначе… Доктор никогда и предполагать не мог, что однажды его изнасилуют на этом столе. Петер сместил ладонь и больно надавил пальцами доктору на щёки — тот послушно разжал челюсти, чувствуя, как чужой язык развратно залез в его рот, содрогающийся, как у умирающей рыбы. Жалкие дерганья доктора Петер за попытки вырваться не расценивал. Распахнулась дверь. Санитарам потребовалось ровно две с половиной секунды, чтобы подбежать к Тиллю и скрутить его — однако видел это доктор как в замедленной съёмке. Будто это всё происходило не с ним. Но в следующее мгновение резкая боль в затылке и мазанина перед глазами заставила доктора очнуться — в сердцах Петер успел напоследок приложить объект вожделения головой о столешницу. Щурясь от боли, доктор Тэгтгрен, боясь шевельнуться, смотрел на больного, ставшего совершенно чужим — ведь он, извиваясь в руках санитаров, не извинялся, как Тилль, а выкрикивал страшные проклятья. Это больше был не Тилль. Это был Петер. Доктор зажмурился — и когда открыл глаза, снова оказался один. Лишь едва слышные выкрики доносились через толстые стены. Он долго морщился, глядя на квадратную потолочную лампу, а потом медленно сполз на пол — ватные ноги просто не держали. Окно с тройным стеклопакетом не пропускало безмятежного городского шума — мертвая тишина давила на доктора бетонной плитой. Тэгтгрен зажмурился, чувствуя, как по щеке медленно стекла холодная слезинка, обожгла горящие губы и запуталась в бороде. Сердце давало о себе знать кроющей, ноющей болью. Он горько жалел, что стал психиатром.