Две картины в одной раме

Вспоминая по дороге домой уходящий в сумерки день, доктор Тэгтгрен сидел в автобусе, прислонившись лбом к грязному стеклу, и пустыми глазами смотрел на устремленные к горизонту широкие линии товарных поездов — мост, по которому сейчас ехал автобус, пролегал над железной дорогой, и с высоты бесконечные составы, груженные цементом и лесом, казались мелкими, словно детский конструктор. На горизонте, обрамленном гирляндой синих и розовых далёких огней, поезда соединялись в одну точку, как атомы в начале Вселенной. Пока автобус замер на мосту, доктор успел рассмотреть, что горизонт разделял землю и неторопливое, серовато-синее небо ровно пополам. Было в этом индустриальном пейзаже что-то привлекательное — и, будь доктор Тэгтгрен художником, как Тилль, то захотел бы запомнить этот отнюдь не живописный вид. Живопись — это горы, леса, бурлящие ручьи, роскошные букеты, сочные фрукты и женщины в шёлковых платьях. То, что в приличном обществе принято считать красивым. Дороги, мосты, сырые городские улицы — кто их рисует? Это же некрасиво. Некрасивые картины не продаются. А художникам надо на что-то жить. На какие же средства содержат Тилля в больнице? Загорелся зелёный, и автобус тронулся с места. Пейзаж с поездами тоже поплыл — движение разрушило идеальную композицию, центр сместился, горизонт исчез. Доктор Тэгтгрен вздохнул и достал из кармана телефон. Ему захотелось узнать немного о Тилле. Стать немного ближе к человеку, порабощенному собственными фантазиями, чтобы понять, как вытащить Петера из его головы. Если бы только психиатрия была бы такой же простой, как хирургия! Тогда можно было бы раскроить пациенту череп и вырезать депрессию или шизофрению так же легко, как отрезают аппендикс. Люди тогда обращались бы к психиатрам охотнее. Но люди ждали от медиков действий, а не слов. Платить за душеспасительный разговор им казалось более порочным, чем за такие же деньги переспать с продажной женщиной. Им было проще жить с болезнями, разрушающими душу. Ведь если в теле ничего не болит, это значит, что человек совершенно здоров — так размышляли люди, считавшие ту же депрессию всего лишь модным подростковым трендом. И доктор Тэгтгрен был в корне с ними не согласен. У него имелись все причины отстаивать психиатрию — ведь все пациенты «Шаритэ», все эти маньяки, убийцы, шизофреники и буйнопомешанные поступили на лечение лишь потому, что слишком поздно вспомнили о своей душе. Как Тилль — у доктора в голове не укладывалось, как можно относиться к своему здоровью с таким попустительством. Но в какой-то степени Тилля он понимал — вполне возможно, что творческая натура не находила времени задуматься над своим состоянием. Да и смысла Тилль в этом не видел — и самонадеянно думал, будто с сумасшествием можно жить. Нет, можно — живут же неврастеники и имбецилы, и очень даже неплохо — но такие люди не убивают своих возлюбленных по зову внутреннего голоса. Тем временем услужливый интернет предложил доктору статью о выставке Тилля, которая проходила на этой неделе в частной галерее где-то в центре. Бегло пробежавшись глазами по статье, доктор Тэгтгрен выцепил что-то про мотивы эротизма, тревоги и страха в работах художника — но интересовало его не это. Ведь доктор не мог назвать себя большим ценителем живописи — сказать честно, не только в живописи, но и в искусстве он ровно ничего не понимал и не видел смысла переживать из-за этого, когда знакомые намекали ему, что любой врач должен быть интеллигентным человеком. На такие заявления доктор лишь пожимал плечами. Но после того, что он узнал о Тилле, ему вдруг захотелось хоть что-то понять. Захотелось найти причину его недуга в картинах, хотя обычно искусство не отвечает — оно задаёт вопросы. Но доктор Тэгтгрен всегда искал нестандартные методы лечения. Он ещё раз перечитал адрес галереи, вышел за остановку от дома и сел на метро. Галерея, как ни странно, работала по вечерам, но откладывать её посещение на выходные доктор не собирался. Зачем, если Тилль нуждался в помощи как можно скорее? Ради такого пациента стоит пожертвовать немногим свободным временем — решил доктор, механическим жестом прикладывая карточку к зелёному окошку на турникете. Вечером в метро было не протолкнуться — доктор Тэгтгрен, ездивший на работу на автобусе, уже забыл, каково это, когда торопливые люди трутся об тебя или задевают сумками, словно и понятия не имели о чужом личном пространстве. А в людных местах, где все двигались беспорядочно, как молекулы, доктор чувствовал себя крайне неприятно. В вагоне ему едва удалось втиснуться возле входа, между поручнем и неопрятным мужчиной, похожим на моржа и рыбу одновременно — доктор едва сдерживался, чтобы не рассматривать внимательно это безобразное и интересное лицо. Ехать было недалеко, но деть взгляд было совершенно некуда. Не пялиться же все пять остановок в своё отражение на стекле двери и сжиматься под заинтересованными взглядами — как бы доктор этого не хотел, его внешность всегда привлекала внимание окружающих. Доктор Тэгтгрен снова потянулся в карман за телефоном — перечитать статью. Без очков он не мог разглядеть картины, но вполне разбирал текст. Смерть, одиночество, секс, боязнь толпы… В принципе, ничего интересного для современного художника, который пытался косить под Уорхола. Вот только над всеми этими мотивами, пришедшими из далекой романтической эпохи, возвышался некий идеальный образ. Образ мужчины с козлиной бородкой, чей прототип не удалось установить ни одному исследователю. Возвышенно настроенный критик вздумал, что таким в представлении художника был Христос — прочитав это, доктор Тэгтгрен тяжело вздохнул. Только религиозных фанатиков ему в карьере не хватало. Поднимаясь по эскалатору, доктор увидел рекламный стенд фастфудницы, расхваливавшей бургер, который фотография сделала столь аппетитным и соблазнительным, каким он скорее всего, в реальности не был, и вспомнил, что с полудня ничего не ел. Никуда он не опоздает, если быстро что-нибудь перехватит — пустой желудок громко урчал, отчего становилось совсем неуютно. На выставку он потратил бы добрый час, а домой ехать долго — околевать по дороге от голода совсем не хотелось. Дизайн у фастфудницы оказался напряженный — между небрежно оштукатуренными кирпичными стенами агрессивно пылали столы и пуфики ярко-красного цвета. Света было слишком много, а быстрая музыка и посетители, набежавшие под вечер шумной толпой, спокойствия не прибавляли. Тэгтгрен с трудом нашел свободное, но увы — стоячее место за одним столом со странной парочкой. Худощавый и не самый симпатичный парень ничего не ел, а только с бесконечным восхищением во взгляде наблюдал за своей подругой, лениво дожевывавшей бургер. Девушка могла бы показаться красивой любому — такие у неё были томные голубые глаза и длинные волнистые волосы. Но у доктора её расплывшаяся фигура не вызывала ничего, кроме отвращения, хоть он и видел девушку только по грудь, тяжело растекшуюся по столешнице. Когда она жевала, массивный второй подбородок мерно вздрагивал в ритме с пухлыми розовыми губами, которые не смыкались до конца — тогда доктор отводил взгляд на красную столешницу, чувствуя, что его бургер с луком и жирным бифштексом стал пресным, а пиво — горьким. Но смотреть на красный было тяжело, и доктору приходилось снова обращать кислый взгляд на влюбленных. И тогда доктор Тэгтгрен задумался. О любви. Он и раньше не раз ломал голову над тем, насколько люди преувеличивают значение этого биохимического процесса, а в случае с этой парочкой, ещё и пищеварительного. Почему этот парень влюблен в даму подобных форм, вопрос другой, не менее занятный. Но сейчас доктор невольно вспомнил, как сам когда-то впервые влюбился. Тогда, в юности, он не ощущал ни розовых крыльев за спиной, ни глупого желания поделиться своей любовью со всем миром. Наоборот, едва поняв, что он становился сам не свой рядом с той льняноволосой девой, словно сошедшей со страниц скандинавского эпоса, Тэгтгрен пожалел, что не утопился сразу же, как встретил Яннике на том скалистом островке, где они совершенно случайно встретились, отправившись ловить рыбу холодным летним утром. Почему он не радовался любви? Всё было до обидного просто — потребность видеть Яннике и быть ей нужным оказалась невероятно гнетущим чувством. Когда доктор предлагал Яннике понести её сумочку, он ощущал себя Христом, взваливающим на спину крест. Но больше всего доктора Тэгтгрена расстраивала невозможность контролировать это чувство, которое шло вразрез со всеми его взглядами на мир. Он не мог приказать себе не любить Яннике, и страдал, не понимая, почему все чувства поддавались логике, а любовью и ненавистью управлять было невозможно. И что самое неприятное, любовь отнимала все силы и время, которое можно было бы потратить на более интересные занятия. Тем страшным летом доктор как раз собирался познакомиться с трудом Фрейда по мазохизму — чем-то это отклонение показалось ему интересным — но пришлось целыми днями гулять по деревне с Яннике. И в отличие от мазохизма, никакого удовольствия доктор Тэгтгрен от этого мучения не получал. Тогда, двадцатилетним студентом психфака, он понял — даже самый тупой поступок всего лишь дело приоритетов, а все чувства крайне ненадёжны. Любовь, радость, грусть, отчаяние — всё это так кратковременно, зыбко… Доктор икнул, переводя маслянистый после бургера взгляд на влюбленных. Страшная вещь эти чувства — в очередной раз подвел доктор итог, допивая пиво. Особенно, когда провоцируют на действия. Быть может, и чувство к Шарлотте спровоцировало Тилля? Не мог же он доверять Петеру слепо? Безумная мысль, конечно — доктор Тэгтгрен отдавал себе отчёт, списывая всё на стакан пива. Окружающий шум давил на голову, и быстро есть не получалось. А раздражающая парочка явно не собиралась уходить. Он поспешно прожевал упавший на дно картонной коробочки обрывок салатного листа, и набросил на лицо капюшон. Дальше засиживаться не стоило. Как это часто водится, частная галерея, где Тилль выставлял свои картины, находилась хоть и в центре, но в поисках неё доктор бродил в темноте как будто у чёрта на рогах, пока не набрёл на ничем не примечательный особняк на набережной скованного серым льдом канала. Совсем стемнело, и часы на городской башне пробили семь. Да, он пришёл по адресу — в чём убедился, увидев прилепленную к двери афишку. Доктор Тэгтгрен решительно толкнул тяжёлую дверь. Он не сомневался, что на большую часть своих вопросов найдет ответ за этой дверью. Вечером буднего дня эта маленькая галерея явно не ожидала гостей — доктор Тэгтгрен невольно улыбнулся сонному кассиру, нетерпеливо переминаясь в ожидании билета. Такой тяги к искусству он никогда за собой не замечал. Кто знает, вдруг искусство сумасшедшего пациента могло превратить его в действительно интеллигентного человека? Выставка была обставлена с размахом, который вряд ли мог позволить себе современный художник — анфилада залов с ярко-красными стенами, густо завешенными картинами, уходила вглубь особняка и окончательно терялась из виду, словно лабиринт. Доктор Тэгтгрен надел очки и подошёл к первой картине. Их стоило рассматривать внимательно и вблизи — где, как не в деталях, мог крыться ответ на волнующий вопрос? Возможно, эти картины и есть истинная история болезни? Если так, то доктор хотел своими глазами увидеть, как сходил с ума странный пациент. И первая же картина оказалась тем самым идеальным образом, который Тилль называл Петером, и в котором доктор Тэгтгрен с ужасом узнал самого себя. Масляный портрет неприлично большого формата изображал стройного мужчину с дерзким, но чем-то привлекательным лицом, восседающего на чёрном кожаном диване. Яркими пятнами на густом черном фоне дивана и строгого костюма выделялись красная рубашка и это своеобразное круглое лицо с большими проницательными глазами. Волосы у модели были гладко зачесаны назад, и доктор Тэгтгрен ясно узнавал собственный высокий некрасивый лоб с залысинами и мощную дугу над едва обозначенными бровями. Сходство было слишком очевидно, чтобы не испугаться — доктор отступил, убеждая себя, что всего лишь хочет оценить картину в целом. Нет, если смотреть отвлечённо, картина была хороша — доктор Тэгтгрен ничего не мог сказать про композицию и цвета, но ему ничего не резало глаз. Наверное, модели портрет тоже понравился. Только… неужели этот мужчина, изображённый так живо, что становилось страшно, мог быть выдумкой художника? Неужели у «Вампира», как лаконично организатор выставки написал на табличке под картиной, не было прототипа? Доктор Тэгтгрен в недоумении встряхнул головой. Пока искусство только задавало вопросы, а с ответами не торопилось. Он растерянно пожал плечами и перешёл к следующему полотну. Но и портрет длинноволосой девушки с томно полуприкрытыми глазами, зажимавшей в губах сигарету, отказывался отвечать. Тонкие брови девушки и высокие скулы намекали, что это тоже Петер, только в другой ипостаси — и этот портрет был так же восхитителен, как и первый. И девушкой, несмотря на надменное выражение её лица, хотелось любоваться бесконечно — доктор сомневался, видел ли когда-нибудь столь чудесную красавицу. Себя доктор Тэгтгрен красавцем не считал, но внешность Петера вызывала у него восхищение. Даже если бы они не были похожи, доктор всё равно признал бы, что черты лица у Петера хоть и своеобразные, почти неприятные в своем странном сочетании, некрасивым его назвать нельзя. Наоборот, этот темноглазый шатен с рубенсовскими очертаниями тела — Тилль часто рисовал своего воображаемого приятеля обнаженным — был прекрасен. Раз от раза доктор замирал перед полотнами, в восторге прослеживая отлично знакомые линии, и не понимая, что в этот момент любовался самим собой. На картинах Тилля он видел себя, словно в зеркале — только зеркало это было кривое. Раз ни у одного из этих персонажей не было имени. Вместо того, чтобы ясно обозначить имя модели, Тилль уклончиво подписывал картины ничего не значащими словами — «Космонавт», «Пьяница», «Гитарист»… Выходит, этот идеальный образ действительно был неправдоподобно яркой фантазией? Доктор Тэгтгрен застыл перед большим полотном, изображавшим крошечного человечка в космической амуниции на фоне полыхающего закатного неба, переливающегося синим, оранжевым и неоново-лиловым. Вихрь красок резко контрастировал с детально прописанной фигуркой космонавта, который сидел на потрескавшейся земле, уныло подперев рукой голову. Нет, картины Тилля нравились доктору, нравилась его манера писать длинными жидкими прозрачными мазками, словно на кончике кисти было не масло, а лёгкая акварель — но образы, в каких художник раз от раза с поразительной точностью запечатлевал своей кошмар, пугали. Доктор Тэгтгрен долгие минуты стоял перед картинами, испуганно втянув голову в плечи, вглядывался в каждый смелый и вместе с тем любовно сглаженный мазок, смотрел на русалок, космонавтов, музыкантов, одинаково прекрасных и похожих друг на друга, как чудовищный выводок близнецов, и понимал — это не мономания, не попытка вывести идеал. Это упорное желание художника постичь природу своей болезни. Тилль рисовал Петера ребенком, юношей, мужчиной в расцвете лет, даже девушкой — но на каждой картине лицо двойника оставалось надменно-отталкивающим, как статуя прекрасного, но злого божества. Петер как будто не умел ни грустить, ни улыбаться. Его причудливо изогнутые кроваво-красные губы неизменно оставались крепко сжатыми, брови — нахмуренными, а выражение карих глаз — пронзительным и недобрым. И на всех картинах он был совершенно один. Доктор Тэгтгрен не признавал эзотерику, но не мог отрицать, что находиться в одном зале с этими портретами крайне неприятно. Стоя на пороге следующего зала, мужчина оглянулся, чувствуя себя запертым в зеркальном лабиринте. Да, это был он сам, переживший тысячу жизней — от капризного ребенка до русалки с торчащими из локтей плавниками и мощным хвостом, один взмах которого мог бы перебить шею незадачливому рыбаку. Поколебавшись, доктор всё-таки подошёл к этой страшной русалке. Она, злобно ощерившись, смотрела на него с картины, как живая, и, кажется, даже пахла рыбой. Доктор Тэгтгрен долго всматривался в очертания тонких сильных рук, покрытых густой зелёной чешуей, мокрых волос, падавших на узкие плечи тяжёлыми прядями, с которых струились и падали капли на судорожно вздымающуюся грудь и холодные прибрежные камни. Длинный хвост с костлявым хвостовым плавником застыл в угрожающем взмахе — крутой изгиб хвоста повторял линии серых бушующих волн, решительными зигзагами уводящих взгляд зрителя вдаль, к маленькому каменистому островку, что показался доктору Тэгтгрену очень знакомым. Сколько раз он видел его, когда вместе с отцом выбирался на лодке в открытое море! Да, это был тот самый островок, где они с Яннике удили рыбу, и тот же унылый вид с побережья — неужели Тилль настолько верил в реальность своего кошмара, что решил наделить его реальным домом? Доктор в недоумении потряс головой, словно отряхивался от воды, и решительно вошёл во второй зал. Как бы он ни старался, всё равно не мог увидеть в этих картинах того смысла, который заложили в них критики, но прекрасно видел себя. Смысла же в картинах не было никакого. Какой смысл вообще может быть в портрете? Во втором зале, как будто для контраста с первым, поместили автопортреты — доктор почувствовал себя немного спокойнее, столкнувшись с хорошо знакомым пустым взглядом своего больного. И хотя все они изображали Тилля, доктор Тэгтгрен не мог отделаться от ощущения, будто видел целую толпу искаженных версий своего двойника. От портрета к портрету менялись прически и украшения, но выражение лица Тилля оставалось прежним. Мертвым, с тяжёлыми потухшими глазами. В автопортрете художник познает себя — но Тилль не знал о себе ничего. Он знал лишь, как выглядела его оболочка, и запечатлевал эту оболочку с пугающей небрежностью. В автопортретах не было любви и старания — они казались написанными наспех. И если для портретов Петера Тилль смело брал огромные холсты и масляные краски, то себя рисовал акварелью на таких маленьких листочках, что доктору приходилось совсем уж близко наклоняться к картине. На таких же обрывках Тилль рисовал пейзажи и иллюстрации — как сообщала статья в интернете, долгое время он работал на издательство, выпускавшее детские книги. Доктор с интересом рассматривал яркие красивые рисунки с персонажами известных сказок. Несомненно, детям такие книжки нравились. Но доктор припомнил, что та же статья называла одним из выдающихся произведений художника серию иллюстраций к сборнику шведских новелл двадцатого века — выходит, неспроста Тилль увлекался скандинавской культурой, раз на картине с русалкой изобразил тот островок? Доктор Тэгтгрен насторожился, подходя к ряду карандашных рисунков. Он был готов увидеть на них себя. Правда готов. Но всё равно вздрогнул, увидев у персонажа рассказа Эрика Асклунда "Красная рубашка" свой точеный профиль и свою жидкую бородку. Дёрнулся, в панике оглянулся — нет, это было не наваждение, а действительно у всех героев иллюстраций было одно-единственное лицо, словно художник даже не помышлял о том, что внешность людей может отличаться. И значило это, что дела у Тилля совсем плохи. Он отвернулся и встретился взглядом с последней картиной — это был единственный портрет, где Тилль изобразил себя вместе с Петером. И это был парадный портрет — доктору пришлось отойти, чтобы увидеть картину целиком. Для парадного портрета эта картина была написана слишком мрачно — в тёмных, почти рембрандтовских тонах. В непроницаемой черноте фона мертвенно светились два бледных лица — круглое принадлежало хитро улыбающемуся Петеру, а вытянутое — неизменно унылому Тиллю. Тилль был в очках и стоял, спрятав большие пальцы рук в карманы идеально отглаженных брюк. Петер, беспечно опиравшийся на его плечо, тоже был в деловом костюме с жилетом и галстуком. Одного взгляда доктору Тэгтгрену хватило, чтобы понять — эти двое, хоть и были совершенно разными, походили друг на друга, как родные братья — и внешнее сходство здесь не имело значения. Они были близки на другом уровне. Психологическом. И называлась картина странно — «Автопортрет». Доктор Тэгтгрен развернулся и понял, что всё это время был в галерее совершенно один. И оттого, что он оставался наедине со всеми этими жуткими картинами — хотя критики упорно считали, будто на них Тилль запечатлевал источник своего вдохновения — доктору сделалось не по себе. Он в последний раз оглянулся, проверяя, не пропустил ли чего, и заметил в самом углу по-настоящему страшное полотно. По манере Тилль явно относил себя к реалистам, но его склонность упрощать всё до предела порядком удивляла доктора. Никаких мелких деталей, никаких складок и драпировок, никакой проработки заднего плана — зрителю не оставалось ничего, как разглядывать персонажей, на которых концентрировалась картина. Но и люди получались у Тилля двумерными — словно в их мире не было понятия глубины. Однако эта картина Тиллю поразительно удалась — люди получились на ней как живые.Вот только если бы на ней было нарисовано что-нибудь другое… Петер, чей профиль был почти скрыт длинными распущенными волосами, стоял над кроватью, терявшейся в тёмном углу. В руках он держал бензопилу, с чьих зубцов стекала кровь, и холодно смотрел на тело, которое едва можно было разглядеть в мягких переливах тьмы и резких вспышках света. И здесь у Тилля всё было так плохо, что хуже быть уже не могло — зрителям оставалось только догадываться, что сделал злой гений со своей оболочкой. Картина была написана незадолго до того, как Тилля забрали в клинику. Из галереи доктор выходил напуганным и опустошённым. Растерянным шёл по безлюдным улицам. С чёрного неба медленно сыпался белый снег. Пролетая мимо фонарей, тщетно силящихся разорвать тьму, он вспыхивал множеством крошечных сверкающих огней. И доктор Тэгтгрен, глядя на эту незамеченную раньше красоту, вдруг понял — пустота была приятной. Ведь он, думая о Петере с картин, думал о самом себе — и доктор мог поклясться, что ни о ком не думал с таким интересом. Да, в первые минуты он действительно испугался своего двойника. Но потом, уже снова встретившись взглядом со своим отражением в метро, доктор Тэгтгрен невольно попытался припомнить всё плохое, что сделал когда-то. И вспомнив, незаметно улыбнулся отражению. Петер, поработивший Тилля, был ужасен. Но все могло бы быть иначе, если доктор Тэгтгрен смог бы отнять у Тилля свою половину. Странно, но своей — а он был точно уверен, что Петер должен принадлежать только ему и никому больше — темной стороны доктор теперь не боялся и находил её даже привлекательной. За годы практики он убедился, что чертёнок, сидящий у каждого человека на левом плече, не такой уж и страшный, каким его представляют — если уметь им управлять. Тилль вот не умел. К сожалению, лишь немногие пациенты соглашались с этой простой аксиомой — другие же оказывались в кабинете у доктора Тэгтгрена оттого, что однажды загнали своего чертёнка в угол, «потому что так надо». Потому что надо быть добрым, всем всё прощать и отдавать нищему последнюю рубашку. Нет, с этим доктор в какой-то степени соглашался, но не мог не замечать одного. Такие пациенты говорили явно не то, о чём думали. Они старательно выставляли себя как нормальных, в то время как всё их поведение кричало об обратном. Эти люди совершили огромную ошибку, когда заперли своих демонов в подвале — ведь те регулярно сбегали и крушили стены. Выходит, нет ничего ненормального в том, чтобы быть злым — подытожил доктор, неспешно бредя домой и слушая морозный хруст снега под ногами. Достаточно просто держать себя в рамках — по крайней мере, не выглядеть так, будто ты хочешь перегрызть всем горло. Тогда — если, конечно, анализировать поступки, а не отделываться неумением думать — начинаешь вести себя человечнее, чем те, кого в обществе считают добрыми. Петеру требовалось всего лишь немного дисциплины. И успокоительных. С нервами у него явно не все в порядке. Ну, с таким-то телом — конечно. Вот если бы Петер достался своему настоящему телу… Но он потерялся, перепутался, когда Бог раздавал характеры. Поэтому в Бога доктор Тэгтгрен не верил. Он его презирал. Было уже слишком поздно, чтобы переодеваться в домашнее — переступив порог тёмной квартиры, доктор вслепую нашарил выключатель. Коридор озарился желтым светом. Спустя секунду такой же зажёгся в ванной — доктор чувствовал себя некомфортно, когда не успевал вымыть после улицы руки. Но даже запершись в ванной, доктор чувствовал себя неуютно, словно тьма в любой момент могла пролезть в щель между полом и дверью, схватить крепким щупальцем и съесть. Влажные руки оставили на воротничке рубашки мокрые пятна. Доктор развязал галстук, повесил на крючок пиджак, стянул через голову шерстяной жилет, расстегнул рубашку, однако на этом разоблачение не закончилось — зима выдалась холодная, и вниз приходилось надевать футболку и майку. На самом деле, доктор Тэгтгрен не мог назвать себя чувствительным к холоду — наоборот, весь день он обливался потом, но не мог перестать себя убеждать, будто слои одежды защищают его от чужого безумия. Доктор не мог принимать пациентов в одной рубашке — тогда он чувствовал себя перед ними практически голым. И ощущалось это до того ужасно, что он даже дома не мог позволить себе раздеться, и мало того — стыдился смотреть на себя без одежды. Крепко закрыв, доктор снял два оставшихся слоя, неуверенно провёл по обнажённым плечам, которые тут же покрылись гусиной кожей, осторожно взглянул в зеркало и понял — что-то с его отражением не так. Он больше не видел в зеркале себя — он видел Петера. Только Петер в отражении выглядел куда более зажатым и неуверенным, чем надменный красавец на картинах Тилля. Интересно, поменялось ли бы что-нибудь, если распустить волосы? Доктор решительно приподнял подбородок и сорвал с волос резинку. Сходство стало ближе, но лицо всё ещё оставалось недостаточно отталкивающим. Тогда Тэгтгрен крепко сжал зубы — отражение мгновенно переняло эту гримасу. Теперь доктор не мог отличить себя от фантазии Тилля. И таким — самоуверенным, с взволнованно раздувающимися ноздрями и вздернутым подбородком — он нравился себе гораздо больше. Да, Петер Тилля был несравненно сильнее, упрямее и самостоятельнее — вполне понятно, почему Тилль не мог им управлять. А доктор смог бы. Он не сомневался, что непременно найдет общий язык со своей потерянной половиной. Вот только сделать так, чтобы Тилль отдал ему пораженную часть своего сознания, было невозможно — до такого психиатрия ещё не дошла. У доктора оставалось лишь отражение — холодное и бесстрастное. И доктор чувствовал, что никого не любил так сильно, чем щуплого человека с пивным брюшком, который смотрел на него из зеркала. Петер открыл ему глаза на самого себя. Как он, так бережно относившийся к своему здоровью и внешности, мог забыть про своё второе «Я» — которое тоже требовало внимания и нежности не меньше, чем все, кого доктор когда-то любил? Нет, не меньше. Больше. Доктор шумно выдохнул, подходя к зеркалу чуть ближе. Отражение томно прикрыло глаза — резко очерченные красные губы маняще приоткрылись — доктор застыл у зеркала, упиваясь собой. Он же читал это у Ибсена и не раз слышал в университете — чтобы достичь гармонии с собой, нужно себя полюбить. Почему он не соглашался с этим раньше? Не соглашался, вот и чувствовал себя всю жизнь неуверенным, неполноценным — черновиком к самому себе. А ведь Тэгтгрену просто не хватало сильной, злой половины, которая сейчас тяжело дышала, оглядывая его вожделеющими глазами. И была эта половина куда привлекательнее, чем та милосердная, мягкосердечная часть, которая доктора невыносимо тяготила. Почему он не мог отнять её и присвоить себе? Почему? — доктор вскинул брови и в отчаянии уставился на отражение. То пожало плечами, показывая, что не в его воле это исправить. И доктор с этим не спорил. Он понимал — если Тилль вылечится, Петер просто исчезнет, и все с радостью забудут его. Только доктор не забудет — ведь у него оставалось отражение. Прекрасное и бесконечно далекое — он не мог разбить зеркало и заключить в объятия самого себя. Отражение поджало губы в кислой гримасе, и выглядело оно таким грустным, что доктор Тэгтгрен не удержался от желания утешить расстроившуюся половину — он потянулся к зеркалу и нежно прикоснулся губами к холодному стеклу. Додумать ощущение мимолетного касания чужих теплых губ труда не составило — но на коже остался мёртвый влажный холодок. Однако доктора это совсем не расстраивало. — Вот ты какой… Петер… — тихо выдохнул он, прижавшись к зеркалу лбом. На душе потеплело. *** Море беспокоилось. Волновалось, пенилось — подёрнутое уродливыми морщинами ряби то тут, то там.Тилль внимательно изучал его, прислушиваясь к рокоту надвигающейся бури, пока не спустился с капитанского мостика. Погода стремительно портилась. Стоило бы уже возвращаться к берегу. — Разворачиваемся, — буркнул он рыбакам. Их небольшой катер с громким и суровым названием предупреждающе скрипел, как скорлупка, раскачиваясь от бьющей в бок волны. Сегодняшний главный улов подозрительно смирно сидел под бортиком связанный и неотрывно следил за Линдеманном. По-рыбьи круглые, чёрные глаза пялились с холодной яростью — хищно, но спокойно. Так смотрят животные, которые точно знают, что однажды перегрызут охотнику глотку. Не сейчас. Позже. Но точно. Стерегущий существо Флаке нервно обернулся. — Зря, — только сказал он мрачно, выражая этим все свои переживания. Ухватился за поручень, ведь качка усиливалась. — Надо отпустить его. — Мы поймали почти Посейдона, ты представляешь, сколько нам заплатят? — Тилль выдохнул сквозь зубы — чужой взгляд будто приклеился ощутимым клеймом промеж глаз. — Жаль Рихард в рубке, он бы быстро разобрался со всем, касаемо денег. Круспе боролся с непослушным штурвалом — в его же интересах было развернуть катер носом к волне, ведь — стыдно признаться — его почему-то мутило, а он недавно пообедал. Вот что действительно было зря. Когда Флаке ушёл, Тилль присел напротив улова проверить крепления. В чёрных глазищах твари плескалось отчуждённое любопытство, и, как сказал когда-то Кристиан — мысль. О содержании мысли Линдеманн догадывался, отчего криво усмехнулся, легко погладив существо по гладкой щеке костяшками пальцев — нравилось Тиллю, когда его ненавидят. В этом был свой особый вкус, а предпосылки к этому Линдеманн старательно не тревожил. Тварь замерла, обнажив зубы-иглы, и издала жуткий звук, ни на что не похожий — не рык, не шипение — нечто утробное, словно из глубин, как гул надвигающегося шторма. Петер, — вдруг подумал Тилль. Его могли бы звать Петер. Так прозаично и просто, без всяких заморочек. Без драматичных, изощрённых в произношении имён. Просто Петер. Петер оскалился и снова взвыл китом, будто мог напугать своего сторожа этим звуком. Тилль не боялся природы, не боялся этой твари, раздраженно хлопающей мощным плавником по залитой водой палубе. А тварь смотрела на него с презрительным ожиданием, и злой интерес плескался в неотличимых от всего остального зрачках. Взгляд, такой же холодный и опасный, как родные воды истерично швыряющейся водой Балтики. Петер пристально смотрел — гипнотизировал. А ледяные соленые брызги били уже через борт, и каждый следующий вал воды был больше предыдущего. — Не успеваем! — крикнул кто-то. Возможно, Рихард. За ревом воды уже ничего было не разобрать. Тилль снова перевёл взгляд на Петера — тот улыбался. Жутко. Победно. Будто он приближал шторм, будто он глушил связь и насылал помехи. Будто знал что-то и мстил. Тиллю за такие выходки хотелось распять эту рыбу на носу их катера подобно гальюнным фигурам. И Петер об этой мысли догадался — Линдеманн успел заметить лишь поблёскивание тёмной чешуи под сигнальными огнями, когда сильный хвост сбил его с ног. Падение смягчила мерзко смердящая рыба — Тилль проехался на ней к противоположному борту. Удар выбил весь воздух из лёгких и удавкой повис на горле. Тилль, конечно, понимал глупость этой борьбы, но его расчёт был прост: если тварь хочет дышать, то догадается, как вернуться в море. Он судорожно вдохнул, но штормовой ветер пронёсся мимо рта и забил ноздри, как песок. Казалось, небо и море поменялись местами — так хлынуло ливнем. Небо как будто надломилось, извергая грохочущий столб воды на затерявшийся в море катерок. Вода залила глаза — ничего не видя, Тилль сквозь шум и скрип слышал заливистый, визгливый и — странно — булькающий смех. Тилль дернулся на кровати, почувствовав легкое прикосновение прохладной руки ко лбу, и распахнул глаза, так и не проснувшись. В ушах всё ещё шумело море, и темными глазами русалки из кошмара смотрел на него доктор Тэгтгрен. Лицо у него было доброе, но у Тилля всё ещё не укладывалось в голове, что между Петером и этим спокойным человеком в белом халате не было ничего общего. Общее было. И Тилль догадывался, что его мозгоправ похож на Петера не только внешне. Доктор же тем временем с подозрительной заботой осведомился:  — Как вы спали? И, пока Тилль в недоумении морщился, поделился с шутливой улыбкой: — Мне вот сегодня снилось, что над миром растянулась гигантская инопланетная паутина, и оттуда периодически на нитках спускались маленькие сиреневые желейные человечки-осьминожки, которые заглядывали людям в мозг. И вот такие глупости снятся, а ведь я вроде серьезный человек, психиатр. Тилль отстранённо угукнул и с неприязнью взглянул на врача, который, похоже, успел выспаться и проснулся в прекрасном настроении. Судя по темноте за окном, до рассвета было ещё далеко — Петер чувствовал это, и, как всякое ночное животное, просыпаться не торопился. И Тилль очень боялся, что он проснется сразу же, как почует близость доктора. — Если вам так интересно, — холодно произнёс Тилль, не понимая, почему все эти люди не хотели оставить его в покое, и прикрыл глаза, — я во сне поймал русалку. Это была такая огромная рыбина, большая, агрессивная и очень опасная. — Вам часто снятся русалки? — Тилль заметил, как доктор Тэгтгрен напряженно сцепил пальцы в замок и наклонился, боясь упустить хоть слово. — Ну, бывает, — ответил он неохотно, и похвалил себя, что не упомянул о сходстве русалки с Петером. Хотя доктор и без этого наверняка считал его неисправимым психом. — А, как вы думаете, отчего это? — доктор продолжал терзать больного вопросами с инквизиторской нежностью. — Ведь сон — это проекция. Всё, что мы когда-то видели в своей жизни днём, ночью приходит в наши сны. Где вы последний раз видели рыбу? Тилля это интервью не на шутку пугало. Ему захотелось разбудить Петера — но тот дрых вовсю, отдыхая после вчерашних буйств, которые всю больницу заставили говорить о странном пациенте. Жаль, что доктор Тэгтгрен этого не видел — тогда бы у него пропало всякое желание с ним водиться. Занимался бы он другими больными. Но нет — прилип намертво к своему двойнику, как Нарцисс — к своему отражению. Не хватало ещё, чтобы он понравился Петеру! — Мне тогда было десять, — Тилль крепко сомкнул веки, чувствуя, что слова не хотели вырываться через сжатые зубы, — я очень любил наблюдать за рыбками и попросил маму купить мне хоть одну аквариумную. Но она почему-то упорно противилась. Зато после того, как я в очередной раз заговорил с ней об этом, она принесла с рынка живого окуня и заставила меня помогать ей его разделывать. Я как сейчас помню, как она схватила его за хвост и ударила головой об стол — у него глаза дёрнулись и застыли, а рот так и остался открытым. С тех пор я часто вижу во сне русалок и не могу есть рыбу. Вообще. Он сложил руки на груди и вытянулся под тонким одеялом. Когда подвижный порывистый Петер оставлял Тилля в покое, его движения становились ленивыми и неуклюжими — и гораздо больше подходили ко всему облику больного. — Знаете, я вчера ходил в галерею смотреть ваши картины, — признался доктор, отводя глаза в сторону, будто говорил о чём-то постыдном, — и я бы сказал, у вас какое-то болезненное влечение к рыбе. Меня особенно впечатлила картина с русалкой. Скажите, — доктор наклонился ещё ближе, и хриплый голос его едва заметно задрожал от волнения, — вы случайно никогда не были на острове Сальтрока? Тилль напряжённо застыл — теперь настала его очередь стыдиться. К счастью, по утрам он прекрасно владел собой, отчего смог равнодушно ответить: — Я несколько часов был в Стокгольме. Потом проплывал мимо на лайнере и зарисовал какой-то островок. Я ищу красивые виды везде, где оказываюсь. А что, — он чуть оживился и с интересом взглянул на доктора, — похоже? — Чрезвычайно, — у доктора Тэгтгрена даже вспыхнули щёки. — Я как будто снова увидел этот островок своими глазами. Знаете, я из Швеции, — он замялся, невольно потёр подбородок, — но уже как семь лет работаю здесь. У нас в Скандинавии высокий уровень жизни и такой же высокий уровень самоубийств. Я и не смог там работать. — Думаете, всё из-за мрака? — лёгкая усмешка тронула тонкие губы Тилля. — У нас тоже не особо-то светло. Доктор Тэгтгрен в который раз удивился его апатичности. Но тут дело было в другом — Тилль просто не хотел с ним разговаривать. Может быть, один его вид вызывал у больного панику — доктор об этом догадывался, но утверждать не мог: выражение лица у Тилля почти не менялось. Оно всегда оставалось отстраненно-равнодушным, с мертвыми потухшими глазами — лицо человека, который устал и выгорел. Повисшее в палате молчание стало совсем неловким. Надо было поговорить о чем-то более насущном, чем сны и живопись. — А как себя сейчас чувствует Петер? — Спит. — губы Тилля едва заметно шевельнулись. Он говорил как будто во сне. — А проснется он позже, ближе к полудню. — Вы не двигаетесь, чтобы не разбудить его? — догадался доктор и сам замер, боясь двигаться. И зачем-то обронил задумчиво: — Как странно. Я тоже подолгу сплю на выходных. — Я люблю раннее утро, — Тилль как будто пропустил его последнюю фразу мимо ушей. — Чувствую себя самим собой. Нормальным. Мои отношения с Петером напоминают простуду — по утрам ещё ничего, но к ночи хочется умереть. Вы не дадите мне какого-нибудь лекарства? Он широко распахнул совершенно ясные глаза и в упор взглянул на Тэгтгрена, заставив того смутиться. В черных точках зрачков Тилля он чётко видел свое отражение, крошечное и как-то странно изогнутое. Оно было похоже на рыбу, подплывшую к выпуклой стенке аквариума. — Как я могу лечить вас, если даже не знаю, что он такое? — доктор едва ли не возмутился, резко отпрянув. — Вы же мне ничего не рассказываете! — Резонно. Но мне кажется, что Петер не захочет лечиться. Он не хочет исчезнуть. Не хочет умирать. — Но вы-то хотите, чтобы он умер? — доктор нервно скомкал полу выглаженного халата. Раздражение становилось сильнее него. — Когда я его только придумал, чтобы не сойти с ума от одиночества, я хотел только того, чтобы Петер был ни на кого не похожим. Долгие годы я думал, будто у меня это вышло. Но теперь смотрю на вас и… — Я понимаю, — прошептал доктор, виновато отводя взгляд. — Если бы вам не казалось, что я похож на Петера, мы бы с вами нашли контакт гораздо быстрее, да-да. Но поймите, в «Шаритэ» нет другого врача, который смог бы уделять столько внимания вашей проблеме! Тилль равнодушно отвернулся к окну, словно никакого доктора в палате не было, и, глядя на квадратик утреннего исчерна-синего неба, произнес вполголоса: — Вы знаете, что я художник. Но не знаете, что Петер эстет, и он не буянит, когда я занимаюсь живописью. Вот вы заставляете меня разглядывать этот потолок целыми днями и думаете, будто это меня вылечит. Вы ошибаетесь. Скука и безделье сведут меня с Петером в могилу. Жаль, в вашей больнице психов не заставляют заниматься физическим трудом — я-то знаю, что когда копаешь землю, голова пустая. Если дать лопату шизофренику, он забудет о своём бреде. Он будет думать только о том, как бы поскорее разделаться с работой. Но вы называете себя гуманистами и запираете больных в этих коробках, оставляете их наедине со своими кошмарами. В изучении психиатрии вы свернули куда-то не туда — и это понятно даже мне, хотя я ничего в этом не смыслю. — Может, дать вам краски? — желчно предложил доктор. Подобные речи ему никогда не нравились — ведь у сумасшедших было право говорить всё, что вздумается, а никому из врачей такого права не давали. Поэтому Тилль и не удивился сквозившей в голосе доктора досаде. Он выглядел так, будто не удивлялся вообще ничему. Он был смертельно уставшим. — Да. Это безопасно. Можете быть уверены, что я не проткну себе кисточкой глаз. От этих слов доктора передёрнуло. Он встал и отправился за санитарами. Но по дороге к двери вдруг оглянулся. Тилль лежал на кровати неподвижно, как мёртвый.