Две картины в одной раме

Доктор Тэгтгрен очнулся на холодном полу кабинета. В окно беззастенчиво заглядывала белая зимняя луна — вечер ещё толком не наступил, но темно было, как ночью. Тилля давно увели — доктор был уверен, что ему вкололи успокоительное — но подумать об этом не смог, ведь в голове железными шариками перекатывались и стучали друг об друга слова Петера. Доктор запомнил этот сумасшедший бред очень хорошо — настолько, что хотел бы забыть хриплый голос своего двойника и ересь, которую он говорил. Но при этом волей-неволей прокручивал дикие мысли, пока окончательно не убедился в том, что они с Петером и вправду одно целое. А поверить в это было очень легко — Петер говорил чрезвычайно убедительно, а сам доктор давно расписался в своей впечатлительности. Раньше он Петеру не очень-то верил — а теперь, напуганный харизмой этого бестелесного духа, напрягся. После всех признаний и поцелуев, от которых щёки и губы саднило, будто по ним прошлись наждачкой, в ушах стоял невыносимый кровавый грохот. Встать оказалось нелегко. Голова кружилась, а от каждого движения в желудке плескалась тошнота, словно плиточный пол вдруг стал палубой дрейфующего в шторм корабля. Не доверяя дрожащим ватным ногам, Тэгтгрен тяжело оперся о стол, и, убедившись, что двигаться кое-как, но всё-таки может, подошёл к шкафу и взял пальто. Оставаться на работе было бы опасно для жизни. А встречаться с Тиллем снова ему предстояло всё равно только в понедельник. Доктор Тэгтгрен никогда не замечал за собой такой ненависти к пятнице, как сегодня. Заглушить непонятную тошноту не смог даже кофе из больничных автоматов — правда, он был жидкий и горький. Доктор со вздохом бросил в урну бумажный стаканчик. Он по-прежнему едва удерживался на ногах, но домой решил идти пешком. Хотел размяться и продышаться, будто грязный городской воздух мог привести его в чувство. Доктор Тэгтгрен ни разу не ходил пешком от больницы до дома — но когда ехать вечером в переполненном автобусе казалось особенно противным, с любопытством смотрел на тёмные улицы и прикидывал, что на своих двоих он шёл бы меньше часа. Сейчас мужчина не допускал и мысли об автобусе — боялся, что его вырвет тотчас же, как водитель тронется с места. Только вот от пешей прогулки ему сделалось ещё хуже. Мучительная тяжесть в груди все равно не уходила, и идти приходилось медленно, чтобы не задохнуться. Раздраженные взгляды торопливых прохожих пролетали мимо тысячью отравленных стрел. Доктор с трудом плёлся, рассеянный, и не слышал ничего, кроме истерического стука сердца — а прохожие как будто специально на него натыкались, не желая уступать дорогу. В другой раз Тэгтгрен бы разозлился на всех, кому он мешал спешить — но сегодня чувствовал себя слишком неважно. Проверять время он не хотел — знал, что в сорок минут не уложится. Да и торопиться ему было уже некуда. Ведь дома его тоже ждал Петер — вездесущий и ужасный. Приходя на работу, доктор каждый раз забывал о картине, которая ждала его дома. А вернувшись, встречался со злыми пронзительными глазами своего двойника — самого себя. Дойдя до конца улицы, он остановился посередине желтого круга, что отбрасывала на асфальт вывеска какого-то ресторанчика, и с тоской взглянул на взлетающую к небу дорогу. Путь домой пролегал через путепровод, с которого каждое утро доктор Тэгтгрен любовался поездами. Но он и представить не мог, что идти по нему окажется столь мучительно. Мимо узенькой полоски тротуара пролетали машины, обдавая доктора облаками грязи и гари; асфальт гремел и опасно вздрагивал под тяжестью грузовых машин. Кое-где части путепровода неплотно прилегали друг к другу, и тогда доктор, осторожно глядевший себе под ноги, содрогался и хватался за пыльные перила, чувствуя, как от вида, открывавшегося в щелях, кружится голова. Где-то далеко внизу по-прежнему неторопливо ползли поезда, похожие на огромных гусениц. В холодном воздухе невыносимо пахло бензином — Тэгтгрен несколько раз останавливался и напряжённо сглатывал, пытаясь угомонить тошноту. И в завершение всех этих злосчастий прямо в лицо летели белые колючие осколки снега. Спустившись с путепровода на скользкий от льда тротуар, доктор плюхнулся на скамью под крышей автобусной остановки и с тоской посмотрел вперёд — там, во мраке запутанных дворов, редкие огоньки указывали на его дом. Но идти дальше доктор не мог. Вцепился в ледяное железное сиденье, и, с тревогой прислушиваясь к своему состоянию, тяжело выдыхал в темноту белые облачка. Помнится, одышкой он раньше никогда не страдал. Доктору казалось, будто сегодня он добирался домой целую вечность. Отсюда до дома оставалось совсем немного, но легче от этого не становилось. Домой возвращаться уже не хотелось, однако и оставаться на улице — тоже. Тошнота крутилась в желудке комком паразитов. Тэгтгрен переполз на другой край скамейки и склонился над урной, ожидая, что его вот-вот вывернет. Но этого не случилось, и доктор поднялся, чувствуя неприятное разочарование. Он злился на себя за свою слабость и догадывался — Петер никогда бы не оказался в настолько позорном положении. Петер недовольно смотрел на него с портрета в прихожей и из зеркала в ванной. Доктор скривил губы — ему было неприятно быть слабым перед самим собой — выпрямился, встряхнул головой, отчего в мозгу всё как будто закололо множеством тоненьких игл, и механически, как автомат, состроил то гордое лицо со своих — он был в этом уверен — портретов. Но сегодня что-то в железном выражении лица с крепко сжатыми челюстями и вскинутыми бровями напугало доктора больше, чем если бы из зеркала вдруг вылез бы зубастый монстр, истекающий слизью. Доктор отшатнулся, заметив, как упала с лица маска, ставшая привычной за эти вечера. Тошнота подкатила к самому горлу — Тэгтгрен едва успел расстегнуть воротник и перевеситься за борта ванны. Так плохо ему не было ни разу в жизни. Неподъемная тяжесть переползла из груди в голову — плюясь в слив горькой желчью, доктор вдруг понял, что всю жизнь чувствовал Тилль, вынужденный делить голову с крайне неприятным соседом, который норовил вырваться наружу. Доктор зажмурился, боясь, что сейчас его внутренности уж точно полезут наружу — но рвать было уже нечем. Он выблевал весь этот день, но по-прежнему не чувствовал никакого облегчения. Тэгтгрен с отвращением посмотрел в слив. Вот она, черная желчь. Меланхолия. Может быть, и Петер, если его вытащить из Тилля, будет таким же — жалким сгустком мерзкой вонючей слизи? От этой мысли, доктора, едва успевшего продышаться, скрутило ещё сильнее — он хрипло выдохнул и сполз на пол, из последних сил цепляясь дрожащими руками за борт ванны. Руки дрожали и были холодные, как у покойника. А ведь он, корча рожи перед зеркалом, всего лишь развлекал себя и делал приятное уставшим глазам. Неужели Петер умел читать мысли на расстоянии? Это было последним, о чём думал доктор Тэгтгрен, набирая номер скорой. *** Близились выходные. Каждая минута одиночества давалась Тиллю с невыносимым трудом — Петер в голове только и делал, что трещал о докторе, причём этот непрекращающийся поток приобретал всё более угрожающие обороты. Петер злился, и это были уже не просто восхищённые воздыхания в адрес Тэгтгрена, а озлобленные мысли, что у него из-под носа вырвали тело, принадлежащее ему, так же бесцеремонно, как забирают у сироты единственную игрушку. Что жертва сорвалась с крючка, а он не успел подсечь. Что снова всё пошло не по плану, хотя Петер был тем ещё импровизатором. Петер сетовал, что вся его — не Тилля, а его — жизнь — сплошные лишения и разочарования. Что ему надоело быть всего лишь чьей-то тенью. Что он достоин большего. Что он добьется своего, как не умел этого Тилль. Тилль же лежал и безразлично слушал этот монолог, отчётливо доносившийся откуда-то изнутри покоящегося на кровати тела. Всё это он слышал не первый раз, но сейчас слова Петера казались ему по-настоящему страшными. Если бы можно было вскрыть грудную клетку и выпустить этого зверя, Тилль бы давно это сделал. Он так устал бороться, что с абсолютной апатией прикидывал, как можно покончить с этим. Желательно быстро и безболезненно. Будь он сейчас дома, размышлял больной, то под предлогом получше уснуть выпил бы убойную порцию снотворного. Или купил бы на последние деньги крепкий, качественный алкоголь — Петер выпить никогда не отказывался — и пока тело расслабленно балдело, съел бы горсть антибиотика. Метронидазола какого-нибудь. Такая доза даже Тилля должна была скосить. Или можно нечаянно упасть на нож. Глупо это, да и нож неоткуда взять. Но Петер же не контролировал тело при обычной ходьбе — не царское это дело. Он знал, что Тилль очень неуклюжий, и, разрешая телу ходить, радовался очередному поводу оскорбить хозяина. Этим можно было воспользоваться. Почему он раньше не додумался?.. Тилль настороженно прислушался, на секунду испугавшись — вдруг он думал слишком громко? Но Петер, поглощённый негодованием, бесновался и, не слыша ответа, только сильнее распалялся. Его гнев жёг лёгкие. Имей он телесное воплощение, то изошёлся бы на пену. Чтобы он захлебнулся в своей ярости… кстати, это мысль. Тилль огляделся — тазик, что ему периодически приносили для умывания, сиротливо стоял в углу. Но нет… это скорее Петер их утопит. Мог бы. Можно ещё попробовать напиться растворителя… хотя тоже маловероятно. Проблема «что-то с собой сделать» заключалась в самих действиях, полностью подконтрольных Петеру. Самое большее, что мог делать Тилль — это дышать. Но задержать дыхание до потери сознания даже при силе воли без посторонних предметов он не мог. Художник тоскливо посмотрел на ремни на кровати. Петер вдруг вскочил. Именно внезапно подорвался с матраса, весь взмыленный — что-то причитая, начал судорожно рыться в рисунках, ища чистый лист. Такового не нашлось. Тилль трусливо притих, чувствуя уже себя гостем в этом теле. Однако, как ужалили Петера не его мысли — казалось, после гипноза Петеру стало вообще плевать на Тилля, и отношение духа к телу от ядовитого эволюционировало в наплевательское. Как к паразиту. Теперь Петер ни во что Тилля не ставил. Петер резко сел за стол, схватил карандаш и вывел на обратной стороне одного из однотипных набросков себя: «Дорогой доктор Т.» Точка. Петер сосредоточенно задумался. Тилль же боялся помешать ему своим частым дыханием и пораженно ждал, стараясь дышать как можно спокойнее. Рука застыла над бумагой, нервно, нетерпеливо постукивая грифелем по поверхности. «В тот раз я поспешил только из-за ограниченности времени и, видимо, вас напугал. Вы прекрасны в своих желаниях помочь». Точка. Тилль смотрел на строчки и не верил. Волосы на затылке шевелились от понимания: это не признание. Не оправдание. Не извинение. Это угроза, выраженная через больную одержимость. То, что он ощущал от Петера, сквозило остывающей ненавистью, и, хоть страсть и тяга к Тэгтгрену всё ещё была велика, уровень опасности возрастал в геометрической прогрессии. Петер был готов рвать и метать, и самое страшное, что через это письмо он выражал только верхушку айсберга — истинные намерения были недоступны Тиллю, однако идеей фикс — поиметь доктора — мечты Петера явно не кончались. Что этот псих собирался делать дальше, заставляло воображение боязливо вздрагивать. «Я всей душой хочу стать с вами единым целым, ведь мы можем исцелить друг друга. Или убить. Все мы тут потенциальные убийцы, помните?» Рука замерла. Петер сомневался, стоит ли продолжать, а Тилль про себя продолжил недописанную фразу: иначе я убью вас всех. Тилль подумал, что людей вроде Петера нужно без суда отстреливать, как бешеных собак, чтобы они не разносили заразу. Петер дёрнулся, видимо, услышав это в своей адрес, зашипел на хозяина тела, но продолжил писать. «Я знаю, о чём вы думаете, доктор. Вам не скрыться от меня точно так же, как вас тянет ко мне. Мы нужны друг другу. Мы не выживем друг без друга». Тут он задумался. Тилль осторожно дышал, будто оказался героем какого-то триллера и спрятался под кровать, в панике прислушиваясь к шагам маньяка, который ходил по комнате, поглаживая ручку топора. От Петера ощущалась не только опасность. Он горел адским пламенем к Тэгтгрену, однако это письмо что-то перемкнуло в нём. Он потемнел, подобно фрескам в разрушенных храмах, представая в голове бедного Тилля самым настоящим демоном. Это была уже не шипящая русалка из сна, что насылала шторм, а полноценное рукотворное чудовище, которое нужно было срочно убить, раз приручить его не получилось. «Вы можете обвинять меня во всех смертных грехах, доктор, однако от себя не убежите. Кто же злодей в вашей истории? Если бы мы были вместе, то не пришлось бы страдать по отдельности — от нас бы страдали другие. Страдали и восхищались — они это любят». Чувствуя, с каким злым ликованием писал это Петер, Тилль догадался: двойник знал, что его хотят убить. Знал, что без него Тилль просто зачах бы, как куст без полива. Знал, что доктор верил ему и вёлся на всё. И знал, что его не убьют по всем этим причин. Вот почему Петер не просто так упивался злорадством и позволял себе любые истерические дикости — он действительно знал всё про всех. Это осознание выбило Тиллю весь воздух из лёгких. Этого сумасшедшего надо остановить! Даже ценой собственной жизни! Тилль всё равно никогда и не жил, поэтому ничего бы не потерял. Он уже давно не находил сил сопротивляться. Навязчивая мысль засела в голове единственным ориентиром, пока Тилль в панике перечитывал скачущие строчки, написанные не им — Петером. Ещё из университета — несмотря на популярность этого выражения — Тилль вынес хорошую фразу, которая заиграла новыми красками в связке с профессией: кто много знает — тот не жилец. Петер же знал всё, и его нужно было устранить. Тилль опустил глаза на бумагу, расцветающую новыми надписями: «Уверен, вы тоже этого хотите. Я люблю вас, доктор», — на этом Петер хищно оскалился. — «Насколько это вообще возможно. И даже исчезнув, я всё равно приду за вами. С огромной любовью, П.» Хоть эти жуткие слова и предназначались другому, Тиллю сделалось дурно. Решение было принято бесповоротно окончательно вышедшим из строя больным мозгом. Петер не обращал внимания на Тилля, будто тот был всего лишь временной трудностью, которая обещала скоро пройти — самое страшное, что так это и было. Тилль зажмурился от осознания, какое чудовище породил, сам того не подозревая. Кто бы мог подумать, что из подавленных желаний и банального отсутствия понимания могло вырасти нечто подобное, взращенное на голой ненависти? Петер по-хозяйски откинулся на стуле, положив ногу на ногу, и принялся придирчиво рассматривать себя, будто впервые видел. Тело ему совершенно не нравилось, было совершено не в его стиле, однако Петер уже придумал, как можно улучшить эту грубую оболочку хотя бы до отметки «приемлемо». Подобрать костюм, насыщенный синий, например; зачесать волосы, похудеть… всё это Петер обдумывал так, словно уже обладал этим телом. Словно никакой Тилль больше не мешал ему. Тилль тяжело вздохнул, замирая, как замирает плод, почувствовав грозящую матери опасность — оставалось только ждать. Небо за окном стремительно чернело. А Тилль, съёживаясь в комок под покрывалом ночи, думал над деталями второго в своей жизни убийства. Синее утро субботы выдалось на удивление ясным. Это такое везение — застать восход без мешающих зимних туч. Тилль проснулся раньше обычного, без единой мысли в голове, и какое-то время просто созерцал скучный потолок, наслаждаясь тишиной — Петер крепко спал, и сознание отзывалось приятным гудением, будто пустая зала. Как же давно он не был наедине с самим собой… Странно, но нигде ничего не болело, как и полагается здоровому человеку. Душевное равновесие — почти забытое чувство — словно вернулось вместе с твёрдым, непоколебимым выбором. Почему-то перспектива смерти Тилля совершенно не пугала. И не особенно радовала, если быть честным. Ему было как-то снова наплевать. Тут сразу же вспомнились слова Петера, что без него Тилль бы и не выжил. В этом имелась доля смысла, как и в любом шизофреническом бреду, однако с Петером Тилль никогда полноценно не жил. Ну, или жил, но не так, как хотелось, а как хотелось — мужчина и сам не знал. В принципе, логично, что Петер хотел всего и побольше — как тот, кто изначально должен был спасать своей уверенностью. Несмотря на невесёлые намерения, Тилль с удовольствием потянулся, разминая затекшие после сна суставы, и вдруг обнаружил, что одна рука замотана ремнём кое-как. Не веря своим глазам, Тилль осторожно подёргал ей и несказанно обрадовался — руку можно было вытащить! Хвала тем, кто явно не справлялся со своими обязанностями. Отстегнув руку, Тилль ещё некоторое время пялился на неё, сжимая и разжимая пальцы, а потом потянулся к остальным ремням. Снова чувствовать своё тело казалось роскошью, и Тилль, желая ещё немного насладиться свободой, сделал несколько кругов по палате — осторожно, чтобы не разбудить Петера. Обошёл палату четыре раза и остановился у окна. Там, далеко-далеко, на фоне прозрачного лазуритового неба, пронизанного тысячами микроскопических льдинок, чернели голые кроны деревьев. Первая своя мысль даже не показалась Тиллю грустной, скорее тревожной: сегодня, скорее всего, последний раз, когда он самостоятельно двигается, думает. Существует. Ведь потом Петер опять проснётся не с той ноги, и Тиллю придётся ютиться на крошечном островке в своём мозгу, что занял чужак. Если он не сделает задуманного, бушующее море мыслей Петера обрушится на этот островок, затопит его. И не будет больше никакого Тилля. Будет Петер, который просто задавит его, как опухоль разрастается в мозгу, займёт его место, станет лучшим… Страх шевельнулся в районе солнечного сплетения — Петер может и мог бы быть лучшим, чем Тилль, будь он вменяемым. Одно дело, когда ты просто исчезнешь, другое — когда кто-то другой будет тобой. Своё место под солнцем Тилль эгоистично не хотел отдавать. Светлеющее небо успокаивало. Оно как будто улыбалось щелью между жидкими облаками на горизонте, мол, всё хорошо, делай, что задумал. Сегодня прекрасный день. Прекрасный день, чтобы умереть, — подумал Тилль и, наконец, улыбнулся по-настоящему искренне и безумно. Он подошёл к кровати, проверяя надёжность креплений — ремни не должны были подвести. Если же ничего не получится… Тилль испугался одной мысли об этом. Но прежде, чем начать, он дописал внизу письма, с краю, своим, полузабытым почерком: «Простите меня». Присев возле койки, Тилль внимательно изучил длину — если застегнуть на предпоследнее деление, то как раз хватит, чтоб полоска грубой ткани плотно обхватила толстую шею. Осталось только успокоить дыхание, потихоньку уменьшать количество кислорода, а потом только чуть-чуть потерпеть. И всё. И так и не родившееся чудовище канет в лету. Привалившись к ножке койки, больной слушал только колотящееся от чего-то сердце. Он погладил его через слой мышц и рёбер, мол, тише, глупое, Петера разбудишь — а потом с чистой совестью растянулся на койке. Тилль не испытывал ни капли страха, когда затягивал ремень на шее. Ремень лёг идеально. Только руки почему-то дрожали. Не оттого ли, что тело начало забывать своего хозяина? Посчитав до трёх и собравшись с силами, Тилль сполз чуть ниже, натягивая удавку. Тут же захотелось кашлять. Нечто первобытное било тревогу где-то на фоне. Вцепившись побелевшими пальцами в свою петлю, Тилль только сильнее её затягивал, чувствуя, как перед глазами начинают расплываться зелёные и красные круги, а то живое, что живёт внутри, вот-вот очнётся. Перетерпеть, главное — перетерпеть! Воздуха не хватало: лёгкие жгло огнём, будто их облили керосином. Тело рефлекторно изогнулось в потребности хоть как-то спастись. Впервые, на периферии гаснущего сознания, Тилль почувствовал от Петера неподдельный, животный страх, и несказанно обрадовался. Дальше была приятная, тёплая тьма. Тело — не Тилль, не Петер — последний раз дернулось и затихло, а холодный сине-зеленый рассвет безразлично заглядывал в зарешеченное окно. *** Доктор Тэгтгрен вернулся на работу в понедельник — два дня он пластом лежал на больничной койке, не в силах придти в себя после новости, что у него, оказывается, банальное переутомление. Услышав это от прискорбно поджавшего губы коллеги, доктор чуть не расхохотался сквозь слезы. Переутомление было тут ни при чем. Но от смеха сердце могло бы заколоть ещё сильнее — пришлось выслушать диагноз с кислой миной и согласиться провести все выходные в больнице. — Я сейчас веду один очень любопытный случай, — поведал Тэгтгрен врачу, который за весь осмотр даже не взглянул на него, и продолжал заполнять справки, похожие на осенние пожухлые листья, — понимаете ли, он не может управлять своим телом. Единственное, что в его власти — это говорить и дышать. Всё остальное делает некий Петер. Он, надо сказать, большая сволочь. Знаете, когда я первый раз встретился с пациентом, меня поразил контраст ясной, разумной речи с действиями, которые я привык видеть только у буйных. Говорит он как совершенно здоровый. А Петер — тот действительно псих. Раньше Петер не выходил на контакт с окружающими, но мне с ним удалось поговорить. После этого я и загремел…к вам, — замявшись, тяжело выдохнул он и в ожидании взглянул на собеседника. — Могу вам только посочувствовать, — сухо отозвался кардиолог и положил перед Тэгтгреном очередную бумажку. В этот момент доктор впервые в жизни заскучал по своей работе. Там можно было хоть с кем-то поговорить. Здесь же он с таким же успехом мог изливать душу бетонной стене. Два невыносимо длинных дня доктор провёл на жёсткой кровати под тонким одеялом, разглядывая ветку дерева, дрожавшую на ветру в чёрном окне, и думал. У него впервые появилось время спокойно подумать — Тэгтгрен не хотел упускать эту возможность и впервые в жизни не жевал резинку болезненных мудрствований, а думал о Тилле. Ведь теперь он ощутил себя в его шкуре. Каково это, целыми днями сидеть в четырех стенах и мучиться бездельем не из-за собственной лени, а от того, что пошевельнуться невозможно без ужасных мучений. Выходит, им обоим не оставалось ничего, как думать, думать, пока голова не распухнет, а потом забываться грузным коротким сном — от постоянного лежания спать совсем не хотелось. По ночам, когда лунный свет отбрасывал на противоположную тёмную стену белую тень окна, доктор вспоминал Тилля. Раньше он мог хоть как-то понимать больных, ориентируясь по языку тела — но о Тилле, который над своим телом был не властен, он не знал ничего. Зато знал всё о Петере. Эти двое стоили друг друга — будь Петер не бестелесным духом, а реальным человеком, то часто оказывался бы даже полезным Тиллю. У Петера была харизма, он обладал яркой внешностью — у него было всё то, чего природа лишила Тилля, и что могло бы стать для Тилля подспорьем в его художественной карьере. Петер бы мог стать представителем художника — но с его характером, скорее всего, присвоил бы авторство картин себе. Сколько бы доктор не думал и не мечтал, сотрудничество Тилля и Петера ничем хорошим и хотя бы полезным не кончалось. В каждой истории Петер оказывался опухолью, с которой ничего нельзя было сделать — только вырезать. И избавить её хозяина от бесконечных страданий. Другое дело, если доктору всё-таки удалось бы стать с Петером единым целым — тогда их союз непременно стал бы счастливым и плодотворным. Доктор Тэгтгрен не умел нравиться окружающим, но причины этого искал не в своём характере, а во внешности, из-за которой ужасно комплексовал. Порой он ненавидел себя вплоть до самого маленького заусенца на пальце, в другой день чуть ли не целоваться лез к своему отражению в зеркале. Он хотел бы научиться любить себя так же, как Петер — безраздельно и самозабвенно. Но пока Тэгтгрен во многом оставался застенчивым и неловким. Ему панически не хватало раскрепощённности. А у Петера её было хоть отбавляй. Когда Петер через тело Тилля домогался его посреди коридора, на глазах сестёр и санитаров, доктор удивлялся и в глубине души хотел быть хотя бы вполовину таким же раскованным. Да, у Петера имелись проблемы с психикой чуть ли не большие, чем у Тилля, он тоже требовал внимания — и всё же, он нравился Тэгтгрену больше, чем Тилль. Ведь Тилль его боялся и первое время, когда доктор искал подхода к нему, обиженно бормотал себе под нос что-то в духе: «ты же сам себя знаешь, зачем тебе ещё я для описания?» Доктору Тэгтгрену от таких слов становилось немного обидно. А если он начинал думать о чём-то неприятном и вспоминать каждый косой взгляд в свою сторону, то мог довести себя до безмолвной истерики. Просыпаться посреди ночи от кошмаров не хотелось, и доктор, отвернувшись к стене, на которой дрожала тень от ставшей ненавистной ветки, принялся перебирать все случаи, что запомнились ему за время общения с Тиллем. Был среди них один особенно яркий — произошёл он незадолго до гипноза. Тогда, после очередного бесплодного сеанса, Тилль с нетерпением дождавшись, когда доктор ушёл, взялся за краски. Надеялся отвлечься и ненадолго ещё вспомнить, каково это быть собой. Доктор заметил, что и больной и раньше рисовал что-то отвлечённое, для себя — тогда Петер не мешал, хотя и был недоволен. Тэгтгрен вполне разделял желание Тилля поработать над пейзажами — нельзя же всё время рисовать одно и то же! Петер с этим был категорически не согласен. Не дав Тиллю даже набросать карандашом вид из окна, Петер принялся рисовать себя. Художник пытался противиться, но Петер, оказавшийся упрямее, завершил картину. Тилль, крайне недовольный новым творением, чуть-чуть было не перечеркнул портрет крест-накрест красной краской. Петер никак не мог допустить такой вандализм, и, стоило картине подсохнуть, разбросал тюбики и переломал кисти. Пока доктор Тэгтгрен вместе с санитарами бежал на грохот в палату, Петер спрятал картину под подушкой — очевидно, чтобы не забрали, а сам забрался на кровать и сделал вид, что спит. Однако обмануть санитаров было трудно — ни в чём не повинного Тилля скрутили и оставили наедине с доктором. Тилль, измученный, всё норовил отвернуться, а Петер радостно елозил — словно ребенок, который наконец-то дождался вернувшихся с работы родителей. На вопрос, что с ним, Тилль неохотно сказал, что Петер сделал ему подарок. А потом шепотом попросил заглянуть под подушку и забрать это у него навсегда. Доктор долго разглядывал свой — Петера — портрет, но так и не понял, что именно в ней так испугало Тилля, однако по лихорадочным переплетениям мазков догадывался о творившейся в душе Тилля ужасной борьбе с двойником. Картину он забрал с собой, боясь, что лечение не даст результатов, если оставить Тилля наедине с изображениями его двойника. Однако, вернувшись домой, доктор увидел первую картину и перепугался — что же будет, если Тилль и дальше продолжит отдавать ему свои картины? Он был в полной растерянности — спрятать картину? выкинуть? или оставить? — несмотря на страх, произведения Петера — не Тилля — доктору очень нравились. Петер отлично знал, как лучше изобразить своего любимого. В итоге доктор задвинул картину в щель между стеной и шкафом. Но потом понял, что лучше бы её выкинул. Тэгтгрен вспомнил об этой картине и подумал, что не может дождаться, когда закончатся выходные — так ему хотелось увидеть, что ещё нарисовал Тилль за эти два дня. Вечером воскресенья доктора выписали, а утром понедельника он привычно переступил стены «Шаритэ», непривычно радуясь новой рабочей неделе. Никогда ещё доктор не чувствовал себя столь хорошо — даже сердце перестало его беспокоить. Тэгтгрен представлял, как зайдет в ставшую родной палату и пожелает Тиллю и Петеру доброго утра. А потом попытается убедить его рассказать всё-всё, чтобы было проще продолжать лечение. Он так ярко представил это всё, что, погрузившись в свои мысли, не заметил проходившего по лестнице санитара и задел его плечом. — Доктор Тэгтгрен? — Парень в голубой форме нёс за уголок какой-то густо исписанный листочек — присмотревшись, доктор узнал собственный почерк и насторожился, едва не пропустив мимо ушей слова санитара: — Я как раз искал вас. — А что случилось? — спокойствие санитара передалось доктору, и он невозмутимо оторвал взгляд от загадочного листочка. — Ваш больной, Линдеманн, умер утром в субботу. Мы не стали вам звонить — знали, что вы в больнице. Мы нашли это в его палате. Прощальная записка. Думаю, вам это было бы интересно, — он усмехнулся, отчего обычно неподвижное лицо жутко исказилось, и протянул доктору листочек. — Умер? — Тэгтгрен пошатнулся, взяв листочек дрожащими пальцами. Все остальные слова он пропустил мимо ушей. — Он сейчас в морге. — Для санитара в смертях сумасшедших больных не было ничего необычного. Ну да — они же все были для него чужими людьми. — Проводить вас? — Да, — прошептал доктор, чувствуя, что ноги отказываются ему служить. Санитар заботливо взял его под руку и повёл вниз по лестнице. — Пока вас не было, Линдеманн постоянно не своим голосом требовал отвести его к вам, а когда этого не происходило, то начинал дико буйствовать и даже объявил голодовку. Видно, он не выдержал разлуки с вами. Задушил себя ремнем смирительной рубашки. Тэгтгрен остановился посреди лестницы, судорожно хватая ртом воздух — прохладный полуподвал внезапно показался ему убийственно душным — и, чувствуя на себе вопросительный взгляд санитара, ослабил галстук. Сердце снова нехорошо закололо. От трупа, который доктор сразу узнал по взъерошенным желтым волосам, уже чуть потягивало гнилью. Из фиолетового от удушья лица вываливался почерневший язык. Лиловый след кольцом перетягивал шею. Глаза Тиллю не закрыли — наклонившись поближе, доктор нервно сглотнул, увидев, какой страх переполнял чёрные зрачки. Доктор боялся представить, какими мучениями далась Тиллю эта ужасная смерть — что же сделал Петер, отчего Тилль не хотел продолжать жить? Доктор отшатнулся и поднёс письмо к глазам. Почему, почему это случилось? Лечение ведь начало давать результаты! Неужели Петер боялся исчезнуть, если Тилль вылечится, и решил убить их обоих? Раз ему в любом случае не мог избежать смерти? Доктор был твёрдо уверен, что смерть Тилля была делом рук Петера — но, вчитываясь в письмо, понял, что больше всего на свете Петер хотел жить. Он не собирался умирать — он хотел воссоединиться с любимым человеком, хоть и звучало это в его исполнении несколько угрожающе. Если бы мы были вместе, то не пришлось бы страдать по отдельности — от нас бы страдали другие. Да-да… Получается, это было не самоубийство? Это было убийство. Убийство человека, которого доктор успел полюбить больше всего на свете. Больше, чем самого себя. Вглядываясь в расплывающиеся строчки, доктор явственно представил себе, как должно быть, Петеру было страшно, когда Тилль затягивал ремень на его шее, пока тот не перестал дышать, как задавливал все попытки двойника бороться — картинка вышла столь яркой, что доктор явственно ощутил приступ удушья, скрутившего глотку. Он поспешно расстегнул воротник, но легче дышать не стало. Сердце подскочило к самому горлу. Доктор захрипел, выронил письмо — плавно кружась, оно опустилось на холодный пол — и упал следом за ним. Кровь гудела в ушах, как огромный трансформатор. Мужчина судорожно вытянулся, в панике отворачиваясь от трупа, смотревшего на него белыми высохшими глазами, и раскрыл рот, словно умирающая рыба. Ему внезапно привиделся высохший труп русалки, выброшенный волнами на песчаный берег. По широко раскрытым выпуклым глазам ползали жирные синие мухи. Ленивый жаркий ветер шевелил длинные слипшиеся пряди, в которых запутались ракушки и водоросли. Чайки жадно трепали кривыми клювами зелёный хвост и кричали.Чешуя на руках тускло поблескивала, как потемневшее серебро. И русалка эта была похожа на Петера. Когда жизнь покидала доктора Тэгтгрена, он впервые в жизни почувствовал себя полноценным и умиротворенно улыбнулся, прежде чем всё погрузилось во мрак. Петер не обманул его. И даже исчезнув, я всё равно приду за вами. С огромной любовью, П.