Санкт-Петербург от А до Я

Что тебе нужно ещё? У тебя есть мужчина, высокий, крепкий, блондин, с голубыми глазами. На которого можно положиться, буквально, который готов носить тебя на руках, тоже буквально. С которым можно затеять любое дело, даже ремонт, и точно знать, что вы не только не разругаетесь вдрызг, но ещё и умудритесь довести начатое до конца. Наконец, который любит тебя без памяти и готов всю жизнь прожить с тобой. Сам же такого загадал, не верил, что написанное на бумаге, сожженное, а после выпитое с шампанским исполнится. Думал, нет никакого чуда. Вот тебе чудо — получи и распишись. Так чего тебе, Алексей Степанович Тарасов, не хватает? Хотя, правильнее спросить — кого? А лучше вообще не спрашивать, а прямо сейчас выскочить из тесной двушки, сбежать по ступенькам, не дожидаясь лифта, умчаться подальше. Алекс вообще не понимал, на кой чёрт сюда припёрся. И почему все так радуются, почему вокруг весёлая суета, смех. Вот Тарасову было совсем не до смеха. Он чувствовал себя как на похоронах. В сущности, так и было, только приходилось изображать счастье. Ведь не хотелось обижать Матвея своей кислой миной, и отказываться от приглашения. «Ты ж мой лучший друг, я люблю тебя. Такое событие и без твоего участия? Да я себе не прощу». И Алекс не простит себе, если хоть чем-то испортит такой важный для Матвея день. Такое событие только раз в жизни случается, у Свиридова так точно, Алексей в этом даже не сомневается. Поэтому и не позволит никогда себе распуститься, показать, что внутри всё разрывает от боли, от презрения к самому себе. Он же обманывает сразу троих человек, и если себя он не особенно и жалел, то вот за Матвея с Аркадием было невыносимо обидно. Последний так искренне любил Алекса, а тот, считай, просто этим пользовался. Ну, а как иначе объяснить то, что он, живя с Трубецким, деля с ним дом, пищу, постель, наконец, что при всё этом Алексей думал о совершенно другом человеке? Измена начинается с мыслей, если ты хотя бы в голове представляешь жизнь с другим, причём, постоянно, то можно уже смело подавать на развод. Или, в случае Алекса, говорить тому, с кем живёшь, «пока» и просто расходиться, без всякой бумажной волокиты. Но нет, Тарасов не мог. «И рыбку съесть и на хер сесть», можно было подумать, только вот ни того, ни другого не выходило. Вместо рыбы у него на завтрак, обед и ужин было только чувство вины перед Аркадием, а стул был таким же призрачным, как и надежды на взаимность со стороны Матвея. «Я правда тебе благодарен. Ни у кого не было такой потрясающей первой любви. Просто я понял, что не такой. Ну, не могу я себя перекроить, понимаешь? Если сможешь, прости меня. Останемся друзьями?». Конечно, Алекс простил. Наверное, это и есть самая настоящая любовь, когда делаешь всё, даже в ущерб себе, чтобы твоему любимому человеку было хорошо. И они остались друзьями. Строго говоря, они и прежде ими были, только с небольшими привилегиями. Тогда, пять лет назад (неужели так давно?!), Матвей первым предложил дружбу. Май, сильнейший ливень, Питер превратился в реальную Венецию, люди передвигались по колени в воде. Добрались до козырька, остановились переждать. Оба мокрые, как собаки. Смотрели друг на друга, Матвей расхохотался первым. — Ты как мокрая курица. — На себя посмотри. Беззлобно, как будто знали друг друга сто лет. И так же легко Матвей предложил зайти к нему домой, чтобы обсохнуть, потому что жил через пару дворов. И понеслось, любовь с первого взгляда, первый поцелуй, первый почти секс, обошлись только руками. Матвей был весь пунцовый, румянцем заливался мгновенно, как будто только что после кросса. Быстро двигал, сбиваясь с темпа, одной рукой, второй когтил предплечье Алекса. У него от одного этого крышу срывало, будь здоров. Сам установил быстрый, но ровный темп, тягуче проводил по стволу, легонько царапал ногтем липкую головку. Всё хотел дождаться стонов, не получилось. Матвей был исключительно тихим, только дыхание выдавало. Потом оказалось, что Матвей умеет орать, ещё как, но выяснилось это позже и в самый неподходящий момент, когда Свиридов приехал навещать Лёшу в часть. В комнате для свиданий оказались не слишком толстые стены. Матвей честно дождался Алекса из армии, спустя время сам ушёл служить, вернулся. Год они прожили в двушке, которую прежде Матвей делил с отцом. Перед Петром Тимофеевичем всё обставили так, будто Алекс — товарищ Матвея по учёбе, приехал из другого города, а в общежитии мест нет. Пётр сделал вид, что поверил, и слова не сказал, даже когда Матвей жёстко спалился. Пётр тогда ключ забыл, позвонил в дверь, а тут процесс шёл. Ну, Матвей вылетел весь растрёпанный, не будешь ведь нарочно время тянуть. Конечно, в штанах, в футболке, но глаза совершенно бешеные и всё лицо красное. И ничего не было. Пётр как будто знал, что это тупиковый путь. Что, в конце концов, Матвей приведёт в дом хозяйку. Так оно и случилось. Алекс съехал сразу после признания Матвея. Вернулся к матери. Та выдохнула, думала, сын наконец-то за ум взялся, но после нового года ей пришлось в этом разувериться. Алекс, с горя, загадал себе красивого мужика при деньгах, который бы любил его, и желание сбылось. Тарасов умотал к Аркадию, только счастья всё равно не обрёл. Чтобы его любили — написал. А вот чтобы он — с этим прокололся. Правду говорят, своих желаний надо бояться. — Лёх, ты чё молчишь-то? Муха, уже успевший налакаться горячительных напитков, навис над товарищем, потрясая его за плечо. — Все уже сказали, что Матвей охуенный, — ещё один из компании, со смешным прозвищем Граф и ещё более смешными тощими усами, тоже пристал к Тарасову. — А ты молчишь. — Он просто завидует, — произнёс Чингиз. Он всегда говорил редко, зато по делу. — Ну, я бы тоже завидовал, — вздохнул Граф. — Такую девчонку отхватил, а! Алекс, по большому счёту, должен был испытывать к Алисе чувство жутчайшей ненависти. И в первую секунду он испытал это самое чувство, когда Матвей представил их, сказав «Это мой лучший друг Лёша. Но вообще, все называют его Алекс»; когда он увидел на шее Алисы цепочку с металлическим жетоном «вс России». А после мгновенно растерял всю ненависть, когда увидел, какими глазами Матвей смотрит на эту девушку. Наверное, было что-то неправильное в том, что он постоянно помогал им, запрягая для этого Аркадия. Хотя, тот был совершенно не против, он, в свою очередь, радовался, что может быть полезен Алексу. Из-за этого Алексей и чувствовал связь с Аркадием, они оба любили без памяти и без ответа. Алекс думал, что так будет легче, а делал себе ещё хуже. Целый год прошёл в этой круговерти, и, потихоньку, Тарасов успокоился. Он был рядом с Матвеем, как будто они и не расставались, в романтическом смысле. Так-то, считай, они и вовсе не расставались. И Алексу казалось, что так будет всегда, и он готов был прожить так всю свою жизнь. Вот в таком вот униженном состоянии, всегда на вторых ролях, потому что каким бы лучшим другом Матвей его не считал, на первое место он будет ставить жену, а потом и детей. Алекс даже не сомневался, что ради них Матвей в лепёшку расшибётся, сделает всё по правилам. Ведь он всё так делал, теперь, по крайней мере. Поехал, точнее, Алекс его отвёз, свататься к родителям Алисы. Там вышел целый концерт, отец её орал, что дочь замуж за «нищего ублюдка» только через его труп пойдёт, Алиса плакала, но стояла на своём, Матвей старался примирить всех. Алекс, впервые в жизни, совсем растерялся, а ситуацию спасла мачеха Алисы. Видно, в ней накипело, она не выдержала, прехладнокровно расколотила сервиз, высказала мужу всё, что о нём думает, подала на развод и уехала на родной Урал. Оттуда и прибыла на свадьбу падчерицы, привезя ей малахитовую шкатулку, а в ней такое приданое, что мама, не горюй. И Алекс бы заплатил Алисе такую же цену, только чтобы они с Матвеем не шли в загс. Но, увы, сегодня, вот прямо сейчас, он женится. Теперь Матвей жених, через пару часов станет женатым человеком, потом пойдут дети, это Алекс точно знает. И всё. Конец. — Ну, ты это, скажи хоть что-нибудь, — снова толкнул Алексея Муха. Матвей, стоящий посреди комнаты в костюме, который сидел идеально, с надеждой смотрел на Лёшу. Красивый, румяный, с блестящими глазами. Сжимал и разжимал тонкие пальцы, с волнением смотрел на Лёшу, что-то он скажет? — Красотища, — в своей обычной манере оскалился он, как будто не висел у него на душе тяжеленный камень. Как будто не хотелось Алексу сбежать, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать, как его любовь растворяется, исчезая навсегда.