Кровь единорога

      Опираясь локтями на простецкий стол, утончённый юноша скромно сидит и отвлечённо разглядывает свои руки. Его глаза наполнены интересом и каким-то внутренним светом, и можно даже подумать, что он ими любуется. А, возможно, так и есть...       Хозяин дома всё никак не может привыкнуть к гостю, который в этом жилище бедняка выглядит чем-то настолько инородным и нереалистичным, что с трудом верится в происходящее. Первозданная красота этого удивительного существа завораживает. Чон усилием воли заставляет себя не разглядывать так жадно фигуру перед собой, чтобы не показаться невежественным варваром.       — Как долго длится жизнь единорога? — вопрос звучит несколько неловко, но жажда прикоснуться к этому знанию слишком велика. Чонгук убирает со стола. Он привык поддерживать дома порядок. На кончике его языка вертится ещё целая вереница различных вопросов.       — Мне подобные редко доживают до моего возраста… — всё так же не отрывая взор, перебирая пальцами.       — А сколько тебе лет, Чимин?       — Я не знаю, потому что умею считать только до десяти, — обречённо выдыхает житель леса. Брюнета такой расклад озадачивает, но юноша молчит, выдерживая паузу, а значит за этим может скрываться что-то личное, чего не расскажешь первому встречному. — Могу сказать, что я старался считать, и вышло почти два раза по десять, не хватает двух зим.       — Стало быть, тебе примерно восемнадцать... А твой человеческий облик? — интересуется Чон. — Ты можешь не превращаться обратно?       — Не могу, — качает головой. — Это только на несколько часов. Потом я чувствую боль везде, и чем дольше я тяну с превращением, тем невыносимее она становится, словно всё тело пронзает тысяча таких стрел, как та, что ты вытащил, — юноша снова грустно вздыхает. — И никто из наших не знает, зачем это всё нам надо, но каждый оберегает эту тайну. Повезло больше меня тем, у кого грива чёрная, рыжая или соломенного цвета, а таких большинство. Они, превратившись, не отличаются от обычных людей и могут прогуляться на праздники и ярмарки. Встречаются и с белой гривой, но реже. А я вышел однажды поздней осенью, когда было уже достаточно прохладно, чтобы не выглядел подозрительным накинутый на голову капюшон плаща. Но маленький мальчишка, споткнувшись, упал, и снизу нечаянно взглянул на меня и увидел мои волосы… Он заголосил на всю улицу, а я еле успел унести ноги. Это была моя первая и последняя вылазка в деревню.       Чимин поднимает полный отчаяния взгляд, на дне его зрачков плещется неимоверная печаль, но лесник понять никак не может, зачем тому сдались вообще эти люди.       Деревянное корыто, в котором Чон ополаскивает глубокие глиняные миски, наполовину заполнено холодной водой, поэтому его кожа на руках слегка раскраснелась, что не ускользает от взгляда другого. Но вдруг Чимин замечает на широком запястье еле различимый след, отличающийся по цвету, похожий больше на шрам. Лесник берёт отрез ткани, сушившийся у печи, опускает в воду, а затем тщательно протирает стол от хлебных крошек. Когда перед лицом Чимина начинает маячить сильное плечо брюнета, юноша слегка отодвигается, чтобы не мешать.       — Вы живёте группами или какими-то поселениями? — любопытство Чонгука никак не утихает. — Ведёте быт? Или…       — Нет. Мы одиночки по своей сути. Пересекаемся иногда больше по случайности. В теле единорога можно ходить годами, и не будет потребности превратиться. Такие как я приходят в этот мир жеребятами даже без рога, только ближе к взрослению вырастает рог и появляется способность менять облик. Есть те, кто вообще забывают, как это делать за ненадобностью. Большинство не умеет ни читать, ни писать. И я тоже… У нас пары создаются на время… — на этих словах Чимин запнулся. — Но это всё реже и реже происходит. Скоро совсем наш вид исчезнет такими темпами. Не без помощи охотников…       — Кровь единорогов ведь используют для долголетия и излечения многих болезней? Но позволить себе это могут только богатеи, — с досадой произносит Гук. — Почему вообще вас тянет к людям, если они приносят вам только смерть? Ничего хорошего в нашем мире нет! Он прогнил… Мир людей полон жестокости, лжи, тщеславия, погони за наживой и других пороков.       Человек, глубоко вздохнув, подавляет в себе этот порыв внезапной злости на своих сородичей. Его ноздри слегка раздуваются от тяжёлого дыхания, а недоумевающий взгляд впивается в лицо напротив. Неужели Чимин не понимает, что нет ничего лучше умиротворённой жизни в лесу там, где не ступала нога человека.       — Но ваш мир также полон удивительных открытий, изобретений и всяких неведомых нам вещей, — возражает Чимин, его глаза начинают блестеть. — Тем более, не все люди столь ужасны. Вот ты, например… — осёкшись, он пугливо прикрывает рот ладонью. — Я хотел сказать… Ох, то есть… Мне необходимо превращаться, Чонгук.       — Стой, подожди! — Чон повышает тон и звучит так боязливо, словно парнишка собирается навсегда раствориться в воздухе. Хозяин дома уже закончил всю уборку после ужина и хотел просто поговорить перед сном, порадовавшись наличию приятного собеседника и увлекательному разговору, как оказалось, ненадолго.       — Я переночую у тебя, а завтра утром уйду, — твёрдо произносит, стягивающий с себя нарядную рубашку Чимин. Взору брюнета вновь открывается подтянутый торс, изящная шея, острые косточки ключиц и тонкие, но рельефные руки, которые тянутся к поясу на штанах и спешно развязывают шнуровку.       Нервно сглатывая вязкую слюну, Чонгук безвозвратно теряет мигом ускользающую мысль, напрочь позабыв, что ещё хотел сказать, и быстро отворачивается. Похоже, гость не слишком стесняется своей наготы… Зато смущение разливается румянцем по щекам Гука.       Необъяснимый поток прохладного воздуха, пускающего по спине волну мурашек, чувствуется за спиной брюнета, а затем слышится тихий стук копыт о деревянный пол.       — Я ведь тебя не гоню… — еле слышно звучит мягкий голос.       Каждый занимает своё место и укладывается, как в предыдущую ночь. Но на этот раз сон не идёт к Чону. Он вглядывается во мраке комнаты в большую светлую фигуру существа, медленно рассматривая плавные очертания гладкой спины, затем шеи, словно выточенной из камня великим древним скульптором, переходя к массивной голове, как вдруг неожиданно ловит глубокий взгляд больших глаз. До смешного странно зачем они играют в эти безмолвные гляделки в темноте?       Как всё будет наутро? Единорог обратится? Попрощается по-человечески или махнёт хвостом и был таков? До боли хочется ещё хотя бы раз услышать этот мелодичный голос, увидеть его мягкие выразительные черты лица и эти сказочной красоты волосы...       Нет уж, дудки. Рана не затянулась, более того, она, по словам юноши, ещё сегодня днём сильно болела. Поэтому отпускать Чимина в свободное плавание ещё не время. Так Чонгук пытался оправдать своё желание не расставаться...       — Ты можешь оставаться у меня дольше, Чимин, пока окончательно не поправишься, — шепчет Гук и с приятным теплом в груди различает, как ему кивают в ответ.

***

      Шумная возня со стороны будит хозяина дома. Он трёт лицо ладонями и поворачивает голову к источнику звуков.       Сердце пропускает удар, но тут же заходится в ускоренном ритме. Чонгука захлёстывают смешанные чувства: признательность и благодарность Чимину за то, что тот готовит завтрак вперемешку со стыдом и неловкостью от того, что Гук тут дрыхнет без задних ног, пока раненый суетится по хозяйству вместо него.       — Зачем ты так хлопочешь, Чимин? — хриплым после сна голосом вдруг спрашивает Чон, чем заставляет другого крупно вздрогнуть и обернуться.       — Ты и так столько для меня делаешь, — неловко взмахивает руками стройный юноша, облачённый в наряд, который ему одолжили вчера. Рукава его рубахи аккуратно подвёрнуты к локтям. — Не хочу обременять тебя и доставлять неудобства.        На столе уже аккуратно выложены на тарелках четыре варёных яйца, несколько ломтей хлеба и небольшой треугольный кусок козьего сыра.       Наскоро умывшись во дворе, Чонгук возвращается в дом и, скрипнув табуретом, присаживается за стол к уже дожидающемуся его Чимину.       — Спасибо, что подготовил всё для завтрака, — на губах брюнета играет тёплая очаровательная улыбка. — Чимин, расскажи ещё что-нибудь о себе.       Глаза молодого юноши невольно забегали по комнате. Он крепко задумывается и подносит палец к губам, дотрагиваясь до них самым кончиком.       — Даже не знаю, с чего начать. Моя жизнь была так скучна, она вся прошла в этом лесу... Я ведь тебе уже рассказывал, чем закончилась попытка разнообразить бесполезное существование выходом в деревню? А кроме этого, недавняя встреча с охотником была самой большой опасностью за всю мою жизнь. От хищных обитателей лесов мне всегда удавалось удрать. Мною были изучены все ручьи, деревья, поляны и овраги в окрестностях. Неинтересно.       — Ты не умеешь читать и писать, говоришь, что ни с кем не пересекаешься из своих, однако человеческой речью ты прекрасно владеешь! Кто тебя научил говорить так складно? — лесник задает вопрос, мучивший его ещё со вчерашнего вечера.       — Моя мать научила меня разговаривать так. Но её уже несколько зим нет рядом со мной. Если не ошибаюсь, то пять. И я не знаю, что с ней теперь. Она просто пропала. Такое бывает… — во взгляде нет ни горя, ни тоски, ни даже элементарного сожаления… И это несколько странно для Чонгука. — Именно моя мать привила мне интерес ко всему человеческому своими рассказами. Однако, моя внешность не позволяет мне в полной мере познать мир людей. Но я ничего не могу сделать со своей тягой... Поэтому мне приходится довольствоваться скучной жизнью в лесу, только изредка... — Чимин вдруг замолкает, потупив взгляд. — Не важно.       — Ты думаешь жизнь человека вроде меня весела? — изгибает одну бровь Чон.       — Отчего нет? — пожимает плечами парнишка.       — Хм, Чимин. Ты очень мало знаешь о людях... Хочешь послушать мою историю? — Чонгук спрашивал абсолютно спокойным тоном и ничего не предвещало, как говорится...       — Д-да, — замявшись на мгновение, отвечает юноша.       — Я не всегда жил в этих краях — родился и вырос совсем в другом месте. Моя деревня находилась на границе двух королевств, относясь всё же к Южному, и эту территорию постоянно пытались поделить между собой два правителя, — размеренно начинает Гук, всё так же сохраняя спокойствие. — А знаешь, каково это, когда мимо твоего дома постоянно проносится конница или громко топает, звеня доспехами и мечами, сотрясая землю под ногами, войско из сотен или даже тысяч пеших человек? Каково это постоянно помогать тушить пожар соседям и хоронить тех, с кем ты в раннем детстве играл в салки, потому что им не повезло оказаться в поле на уборке урожая пшеницы во время внезапного набега с враждебной стороны? А я знаю! — на мгновение парень останавливает свою речь, наблюдая, как глаза напротив постепенно всё больше расширяются. —Однажды, нас всё же отвоевал Восточный Король. Моего отца убили, когда он попытался защитить наш дом, а меня и мать заковали в кандалы и повели в город. Только она не выжила по дороге, потому что нам не давали пищи и отдыха. Мои запястья и ноги были стёрты вкровь. Ты ведь заметил шрам от кандалов, верно? Мне было пятнадцать, когда меня продавали на площади, как какой-то скот. Это чуть меньше, чем тебе сейчас. Я даже не помню цену своей жизни, которая мне больше не принадлежала, потому что ничего не слышал из-за грохочущего в груди собственного сердца, и ничего не видел из-за слёз. Плохо представляя, чего ожидать от так называемого хозяина, я решил свести счёты с жизнью при первой же возможности, если будет невмоготу... Но мне за два года ни одного шанса так и не выпало... Моим хозяином всё это время был охотник на монстров. Мы обошли все леса Восточного королевства, а затем двинулись в эти. Я должен был везде таскаться за ним, как собачонка, и выполнять различные поручения, являясь по сути рабом. Если он убивал зайца, я должен был его освежевать. Если у нас кончалась вода, я должен был лезть к реке, даже по крутому склону, и морозить руки в ледяном бурном потоке, набирая флягу до краёв, — всё это Чонгук рассказывает так, словно описывает какую-то заурядную жизнь. Он делает небольшую паузу, взирая на притихшего и съёжившегося от всей этой выбивающей из колеи информации Чимина. Брюнет старается абстрагироваться и не проваливаться в воспоминания, словно это всё происходило с кем-то другим, но никак не с ним самим.— Сначала я делал только что-то подобное этому. Можно сказать, помогал по-хозяйству, только в полевых условиях. Но, когда наши путешествия вдали от деревень и городов затягивались на недели, и у охотника не было возможности посетить бордель, а это дело он очень любил, то мне приходилось...       — Чонгук, — вдруг перебивает юноша с розовыми волосами. Он часто хлопает глазами, а на его лице появляется самое наивное выражение, которое только можно вообразить. — А ч-что т-такое бор-дель? — заикнувшись, по слогам проговаривает Чимин и терпеливо ждёт ответа, продолжая всё так же смотреть, переполненный любопытством.       — Что? Да ладно. Не может быть! — ошарашено выдыхает Гук. — Я уже в десять лет это слово впервые услышал, если не раньше. — Проходит несколько долгих секунд прежде, чем человек понимает, что от него по-прежнему ждут ответа, как и дальнейшего продолжения истории нелёгкой жизни. — Бордель нужен для того, чтобы... Ну... Туда ходят мужчины к женщинам.       — К жёнам? — морщит лоб Чимин.       — Что? Нет. Каким жёнам?       — К невестам?       — Разрази меня гром, — Чонгук издаёт нервный смешок. Он знал, что если вдруг у него когда-нибудь появится ребёнок, то подобный разговор в его жизни вполне может состояться, если только раньше эта правда его будущему чаду не откроется где-нибудь на улице товарищами. — При чём тут жёны и невесты, Чимин? Что ты вообще знаешь о мужчинах и женщинах? Вы как вообще появляетесь на свет? Жеребят находят в кувшинках или цветках лотоса? Или может быть с неба падает звезда, и в этом месте появляется маленький единорожек? Или после дождя новорождённый вприпрыжку сбегает с радуги? — Гук импульсивно вскидывает руки, изображая в воздухе полукруг природного явления.       — Ах, я понял! — Чимин вдруг зарделся, — Бордели нужны людям, чтобы размножаться?       — Н-нет... — отрицательно мотнув головой, Чон ещё больше хмурится.       — Как нет? Тогда я не понял, — плечи юноши словно осунулись.       — В бордели ходят к женщинам, чтобы воспользоваться ими за деньги исключительно для развлечения и удовольствия, — тихо, но чётко проговаривает Чонгук первое пришедшее на ум определение. — Иными словами, там продают своё тело. Иногда не только женщины...       — Я всё равно не понимаю, что это значит, — признаётся Чимин. Он выглядит растерянным и грустным.       — Тогда давай опустим эту тему, — предлагает Гук.       — Но...       — Давай в другой раз. Я уже и так сбился... — получив неуверенный кивок, лесник продолжает, пропустив самое постыдное. — Итак. Я и охотник забрели вглубь этих земель, где мы сейчас с тобой находимся, чтобы найти и уничтожить чудовище, которое повадилось таскать овец из хозяйства на окраине деревни. Причём, стремительно сокращая поголовье. Под угрозой разорения владелец этого прибыльного дела готов был щедро заплатить. Предстояло выяснить, кто вообще это делает. Но эта работа стала последней в жизни охотника. Он выследил и убил опасного волколака, который не пожелал охотиться в лесу на дичь, а пристрастился к лёгкой добыче в виде овец. Чудовище успело нанести моему хозяину смертельную рану. Так я стал свободным человеком. Владелец овечьей фермы заплатил мне втрое меньше, чем обещал охотнику, когда я притащил ему лапу монстра, но зато он помог мне устроиться на эту службу лесником, — Чонгук отпивает глоток воды из глиняной чарки, почувствовав, что у него пересохло в горле. — Эти деньги были своеобразным наследством от охотника... Я похоронил его в лесу, как подобает. А тут я уже шесть лет. То есть шесть зим, если в твоём исчислении.       — Вы люди чувствуете грусть и горечь утраты, когда теряете близких, верно? — тихий нежный голос Чимина немного успокаиват разбушевавшиеся внутри Чона эмоции, которые он так старательно и очень умело прячет. Человек немного расслабляется.       — Грусть и горечь — это ещё не всё. Порой, не хватает слов, чтобы описать все переживания от подобных событий. Но, если тебе проще понять с помощью именно этих слов, то да, всё верно. У вас разве не так?       — Это сложно объяснить, Чонгук. Но, да, у нас всё несколько по-другому, — сложно уловить, что сейчас скрывается во взгляде чёрных глаз, похожих на крупные блестящие бусины. И это только подстёгивает человека прикоснуться к этой тайне, как минимум, как максимум — разгадать.       Несмотря на то, что в ходе разговора за завтраком они многое узнали друг о друге, между ними осталась недосказанность, отзывающаяся тянущим липким чувством внутри, словно в груди поселилось противное мелкое существо и беспокойно там копошится, шебурша своими когтистыми лапками, что скребут под рёбрами.