Больничка

4. - Велимир Соломонович! Вы были лечащим врачом?! А много ли вы сделали?! По истории болезни я вижу, что вы не сделали ни хрена, уж простите за такую грубость! – сухой надтреснутый голос Федора Семеновича, раздававшийся из-за красивой коричневой двери, заставил Диму остановиться и напрячь слух. - Не надо оправдываться, Велимир! Все прекрасно знают, что терапевтический талант вполне потопляем. С вашими-то объемами, прости господи. Ох, грехи наши тяжкие… Вацлав Викторович, теперь к вам. Жалоба-то была на вас, голубчик. Димка вздрогнул. Пока он не понимал, что происходит. - Конечно, - уже более спокойно продолжал главный врач, - я понимаю, что «отключил от систем жизнеобеспечения» - это бред. Но, скажите мне на милость, чем так провинились беременные женщины? Под вашими, пардон, руками умирает уже вторая! Вы реанимировать не умеете, или что? Молчите, молчите про образование, с дипломами вашими только в туалет ходить… Велимир Соломонович, что мы будем делать?! Ладно, этот зеленый щенок, но вы-то? Вы отдаете себе отчет, что ее отец – прокурор области? То, что будут проверки из Минздрава – это просто досадные мелочи, господа мои хорошие! Жалоба пойдет выше. И еще выше. Посмотрим на все со стороны: поступила молодая женщина с пневмонией. Ввиду наличия ее папаши и беременности мы кладем ее в реанимацию, под крылышко к Исааку Иосифовичу. Подозреваю, тут не обошлось без определенной коррупции. Ох, грехи наши тяжкие… Исаак, конечно, не будет сидеть с теткой целые сутки. И тут выходите на сцену вы, Вацлав. Именно в вашу смену она дает остановку. Что делаете вы? Пишете, что тридцать минут реанимации без эффекта. Ей всего двадцать четыре, и она остановилась от пневмонии?! Почему в вашем предыдущем осмотре я вижу «состояние средней тяжести»? Я вас всех уволю, всех… - Уволюсь сам! – раздался бас Велимира Соломоновича. – Пошла к чертям (он произнес как к «чертам») эта проклятая больница! Федор Семенович, попрошу листок и ручку. По собственному желанию! Ухожу на покой! Вацлав, я тебе желаю сделать тоже самое! Шульжицкий тихо ответил что-то, но что именно, Смешинский разобрать не смог: Вацлав Викторович всегда говорил достаточно негромко. Диму охватило необычное волнение: а вдруг реаниматолог уволится прямо сейчас? Да, еще некоторое время назад Димка только рад бы был не видеть больше мучившего его доктора, но теперь… А если далеко не все потеряно? Что, если Вацлав испытывает к нему, медбрату, некоторую нежность? - Велимир Соломонович, голубчик, ну что ж вы так сразу… Вы великолепный доктор, опыт у вас вековой, можно сказать. Может, чайку поставим-с, а? Да с коньячком? По старой, так сказать, памяти? Вацлав Викторович, не делайте такое лицо, я вас умоляю! Давайте с нами, как один большой коллектив. Будет время, я вас заведующим поставлю… Или преемником. Там уж посмотрим. Велимир Соломонович, миленький, зайдите ко мне попозже, поправим в истории кое-что… Курнем, что ль? Ох, грехи наши тяжкие…– голос Федора Семеновича сорвался на беспомощный писк. Дверь открылась так резко, что Смешинский едва успел отскочить. Первым из нее вышел грузный, красный, как рак, Велимир Соломонович. На ходу он доставал сигарету и пораженно цокал языком. За ним следовал бледный, как лист бумаги, Вацлав. По его напряженным рукам, сжатым в кулаки, Димка определил, что Шульжицкий с трудом сдерживает гнев. - Чего ты хотел? – Федор Семенович легко выскочил из кабинета, хлопнул дверью, и, подперев ее коленкой, стал ковыряться в замке. - Мне бы только подпись поставить… - Увольняешься? Стыд тебе и позор! – рассердился было главврач, но Дима сделал неопределенный жест рукой. - Нет-нет, я на полторы ставки перевожусь. - Молодец! Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я… - напевая себе под нос, Федор Семенович поставил небрежную резолюцию: «не возражаю. Глав.врач Вороной Ф.С.». – Иди, работай, батюшка. Не подводи нас, не губи наши грешные души, - подмигнул он Диме, прежде чем ускользнуть в курилку. Домой Димка брел, как в полусне: к концу смены разразившийся скандал докатился и до Николая Кузьмича, которой сразу созвал всех на экстренное собрание. - Положение у нас всех незавидное. Сейчас пойдут проверки, облавы и обыски. Нужно не уронить честь больницы… - Че ее ронять-то? Ее б поднял кто… - усмехнулась Наденька, перебив заведующего. - Вас, Надежда, я прошу лично: при проверяющих матерными словами не выражаться, много не курить, и вообще, соответствовать моральному облику отделения. По глазам вижу, вы со мной не согласны. Ну что ж, вам же хуже, - вздохнул Николай Кузьмич, озадачив умолкшую Наденьку. – Подозреваю, что полетят головы, и дай нам бог, чтобы наши головы остались на месте! - Кузьмич, ты прям как тост завернул! Не боись, не подведем! – крикнула Люська-санитарка откуда-то сзади. - Не волнуйтесь, Николай Кузьмич, мы смирные будем, все чин по чину сделаем, - вторил Люське Леша, степенный мужик, когда-то лишившийся на заводе пальцев одной руки, что, впрочем, не мешало ему возить пациентов и даже мыть полы: у Леши подрастали три дочери, и он усиленно зарабатывал им на приданое. На этом официальное собрание закончилось. Тут же началось собрание другого рода, проходившее уже в курилке и выносившее на повестку дня всевозможные сплетни и слухи. На него Смешинский оставаться уже не стал: очень хотелось есть и спать, да и беспокойство за Вацлава не давало покоя ни на минуту. Переодевшись, Димка вышел в коридор отделения, тут же пораженно остановившись: привыкнуть к виду заводских рабочих за пять лет он так и не смог. - Идите-идите, зайки мои! По домам пора! – весело прикрикивала на них Леля, размахивая шваброй. Шесть мужчин молча следовали впереди нее, безмолвные, одетые в серое. Каждый из них едва заметно кланялся Димке, растягивая губы в тонкой виноватой улыбке, и у Смешинского захватывало дух от этого зрелища. В памяти сразу всплывали многочисленные прочитанные книги о концентрационных лагерях и пленных немцах. Разница, конечно, была: эти мужики были высокие, жилистые, широкоплечие. Но вот эти их полупоклоны… Они вызывали у Димы безотчетную дрожь в коленках. - Пока-пока! – крикнул он Леле, быстро сворачивая к боковому выходу. На улице было холодно, моросил дождь. Подтянув шарф на самый нос, Димка вздохнул и отправился через парк к автобусной остановке, ухитряясь дремать на ходу. Сигареты кончились, поэтому Смешинский причмокивал и обреченно вздыхал, не зная, чем занять руки. Дома было мрачно, но тепло. Вымывшись, Дима нырнул в заранее разобранную кровать, но сон не шел: в голову лезли непонятные воспоминания. Тоненько всхлипнув от жалости к себе, Смешинский стыдливо накрылся одеялом с головой, прислушиваясь к шуму дождя за окном. С Шульжицким Димка познакомился около трех лет назад. Конечно, он видел реаниматолога и раньше, но что доктора зовут Вацлав и что он – его проклятье, Дима даже не подозревал, вызывал просто «дежурного реаниматолога», а услышав в трубке, что дежурит Шульжицкий, вздыхал с облегчением: Вацлав Викторович всегда приходил вовремя, на сменах был трезв, а назначений делал немного, предпочитая больше нагружать своих медсестер-«монашек». Все изменилось в день, когда Димка вместе со своей группой пришел в морг больницы на учебное вскрытие. - Ничего без разрешения не трогать! Внимательно слушать Михаила Михайловича! – надрывалась преподавательница, подталкивая оробевших студентов к прозекторскому столу, на котором лежал труп, прикрытый простыней с кокетливыми розовыми бантиками. – Все, вы остаетесь, а я иду к главному врачу договариваться по поводу практики. До свидания, Михаил Михайлович! - Будьте здоровы, - поморщился патологоанатом. В тот день у него сильнейшим образом болела голова: накануне было как раз восьмое марта, а не выпить за прекрасных дам Михаил Михайлович просто не мог. – Так, ребятня, рассказывать буду тихо. Кто не согласен или будет шуметь – пойдет отсюда к чертовой матери. Пока доктор готовил инструменты для вскрытия, Димка откровенно скучал, от нечего делать в десятый раз оглядывая кафельные стены. В то время Смешинский уже работал в приемном покое, правда, только медрегистратором, но морг и его устройство, а так же то, что патологоанатом пьет, как лошадь, знал прекрасно. Наконец, патологоанатому удалось заставить неспешного Захара разложить все на замызганном столике. - Иди теперь. Скройся с глаз, - брезгливо замахал на санитара Михаил Михайлович. - А черепушку надо вскрывать? – уточнил Захар, смотря безучастно куда-то себе под ноги. - Я все сделаю сам! Видишь – у меня семь человек подопытных душ? Скройся с глаз, сделай мне большое одолжение! Захар молча развернулся и ушел куда-то к печи крематория. Он очень любил сидеть около нее. «Они со мной говорят. Все рассказывают, как им жарко. А я и говорю: кондиционер-то я вам дать не могу, хозяйский он»… - рассказывал потом санитар, жутковато блестя глазами и как-то криво улыбаясь. Тайком от студентов проглотив один маленький глоточек неразведенного спирта, патологоанатом повеселел. Головная боль слегка приуменьшилась, и Михаилу Михайловичу хотелось уже и говорить, и работать. - … Таким образом, перед нами предстает открытая брюшная полость пациента, и все органы видны нам, как на ладони. Можно приступить к детальному разбору каждого органа, так сказать, - вещал патологоанатом, не глядя на студентов, испуганно жмущихся друг к другу: на вскрытии они были, за исключением Смешинского, в первый раз. - Кишечник мы обязаны прощупать весь на предмет всяких подозрительных образований. Не забываем брать биопсии отовсюду, - Михаил Михайлович сосредоточенно перекатывал в пальцах серо-розовую мокрую кишку и не видел, как за его спиной открылась входная дверь. - Миша, помоги! – раздался хриплый голос. Патологоанатом, нервно отстранив локтем двух студенток, подглядывающих из-за его плеча, обернулся: возле входной двери стоял Шульжицкий. Одет он был в «гражданское»: черная кожаная куртка, черная же рубашка и темно-синие джинсы, как будто промокшие на правом бедре. - Викторович, я занят, давай попозже, а? – плаксиво сказал патологоанатом, собираясь отвернуться и продолжить работу с трупом, но случилось непредвиденное: изо рта реаниматолога вырвался какой-то не то всхлип, не то стон ион медленно сполз по стене на пол, свесив голову на плечо. Патологоанатом, растолкав студентов, подошел ближе и присел рядом с доктором. - Вацлавушка, родненький, что с тобой? – робко Михаил Михайлович взял реаниматолога за подбородок двумя пальцами. Кожа была холодной и мокрой на ощупь. Стоило признать, что в целом Шульжицкий выглядел довольно бледно. - Вышли вон все отсюда, ну? – закричал патологоанатом, выпрямляясь во весь рост. В его голосе явно улавливалась паника. – Давайте-давайте, все на крылечко. Покурите пока там, - Михаил Михайлович подталкивал медленно идущих к двери. Студенты, испуганно косясь на распластавшегося у стены реаниматолога, медленно выходили, перешептываясь. Грубые толчки Белки заставляли их застревать в дверях, пытаясь протиснуться сразу по трое. - Я останусь! – уверенно сказал Дима, расталкивая окруживших его одногруппников, пытаясь развернуться и войти обратно. - Нет уж, иди, проветрись, я сказал! – патологоанатом подтолкнул Смешинского к входной двери, но Дима вовремя ухватился пальцами за ручку, создавая затор. Михаил Михайлович опешил: он не ожидал такого сопротивления. - Я свой, понимаете? Я в приемнике работаю! – крикнул Димка, заставляя студентов отшатнуться от него. - Ладно, - вздохнул Михаил Михайлович, что-то решив буквально за долю секунды. Он, схватил медбрата за шиворот и буквально втащил его обратно. Дверь за выходившими Димка закрыл сам. - Что делать, доктор? – спросил он у Белки, который мялся с ноги на ногу у тела реаниматолога. В голове Смешинского уже нарисовалась картина: он, под руководством патологоанатома, спасает жизнь Шульжицкому. Мысленно Дима уже видел даже медаль «За спасение» на своем рабочем костюме. - Что делать… В реанимацию звонить, наверное? – буркнул Белка, тихонько трогая носком сапога руку реаниматолога. - Вы не посмотрите, что с ним? – опешил Дима, опускаясь рядом с Вацлавом Викторовичем на колени и обеспокоенно вглядываясь в подрагивающие, с синевой веки умирающего. Михаил Михайлович сплюнул себе под ноги и полез в бездонный карман халата, - а чего его смотреть? Умрет через минуту, если реанимацию не вызовешь, - бормоча себе под нос что-то неразборчивое, патологоанатом вытер рукавом вспотевший лоб и сунул себе в рот сигарету. Руки его крупно дрожали. - Доктор? – тихо позвал реаниматолога Димка. Когда тот не откликнулся, Смешинский робко толкнул его в грудь ладонью с широко растопыренными пальцами. Низ его ладони как будто окунулся во что-то тошнотворно липкое и мокрое одновременно. Медбрат ойкнул сквозь сжатые зубы и отдернул руку: почти вся она была в крови. Что-то незримо, но вполне осязаемо пробежало по позвоночнику Димы, болезненно ударив прямо в затылок. В следующую секунду Смешинского осенило: он рванул рубашку на животе доктора и тут же увидел причину: справа около ребра была достаточно большая рана с ровными краями, из которой слабыми толчками плескалась кровь. Видимо, Вацлав пытался остановить себе кровотечение сам: чуть сбоку от раны под рубашкой был полностью пропитавшийся кровью носовой платок, который Димка с испугу едва не принял за какой-то неведомый орган, выплывший наружу через ранение. - Дайте салфетку, Михаил Михайлович, - тихо попросил Смешинский, отчего-то зная, что патологоанатом его услышит, - и телефон тоже. Останавливать такие кровотечения Дима, конечно же, не умел. Но желание заткнуть этот кровавый фонтан руководило им: выхватив салфетку из вспотевших рук Белки, Смешинский прижал ее к ране. - Телефон, - потребовал он громче, протягивая окровавленную руку куда-то за спину: все его внимание было приковано даже не к кровотечению, а к лицу реаниматолога, которое на глазах становилось все бледнее. Димка потом не мог вспомнить, как набирал номер, соскальзывая пальцем по непослушным кнопкам, как рассказывал, что произошло, как ждал реаниматолога из больницы… Все это время, растянувшееся на целую вечность, он ощущал, как билось под его пальцами мокрое, липкое, лишавшее Вацлава жизни. Уже после, когда доктора уложили на носилки и отправили в реанимацию в сопровождении самого заведующего и двух бравых санитаров, Димка размяк совершенно. Он сидел, привалившись спиной к ножке прозекторского стола и курил, курил… Белка, для успокоения выпивший водки, вытирал ему окровавленные руки какой-то тряпкой, говорил что-то ободряющее. Смешинский не слышал. Он чувствовал себя как бы в ступоре: впервые смерть была так близко, дышала ему в лицо, обдавая запахом крови и трупа, уже наполовину рассеченного. Когда смерть будто отошла от Смешинского, оставив на память о себе головокружение и вкус крепких дешевых сигарет Михаила Михайловича, он смог попросить воды и пересесть на стул. Одногруппники окружили его с молчаливым уважением, а Дима сидел и глупо хихикал: он понял внезапно, что Белка ни за что не помог бы. Слишком долго он проработал патологоанатомом. Живые представляли для него теперь огромную загадку. Михаил Михайлович просто забыл, как это: помогать живому пациенту. Если бы Шульжицкий умер, то Белка, без сомнения, знал бы, что делать. Может, сказалось влияние пережитого, может, сама судьба впечатала образ Шульжицкого в Димкины мысли, но с того случая Смешинский просто не мог не думать о реаниматологе. Первое время у него тряслись руки, когда он вспоминал, как бился ему в пальцы тот страшный пульс крови. Потом отлегло, подзабылось, но по ночам Дима вскакивал: он не успевал спасти Вацлава, и тот истекал кровью прямо у него на руках. Смешинский захлебывался снившейся кровью и просыпался, всхлипывая от ужаса. Со временем стало еще легче, но мысли о реаниматологе стали привычными. И по этой дурацкой привычке Смешинский начинал думать о Вацлаве, даже если начиналась мысль с чего-нибудь совершенно безобидного. - А не сходить ли мне в бар с Сашей? – думал Димка, выныривая из тяжелого дневного сна после смены. – Даже если напьюсь, не страшно – завтра выходной. Возьму пару коктейлей, «Кровавую Мэри», может быть… «Кровавая Мэри»… да что там, я же по локоть купался в крови. А если бы Вацлав умер тогда?! Как только мысль так или иначе доходила до Шульжицкого, Димка вздрагивал и ощущал страшную жажду. Когда через несколько дней реаниматолог пришел в себя, по больнице поползли слухи о местных маньяках. Полиция ходила к Вацлаву как будто по расписанию: ровно два раза в день. Но его показания не менялись: он шел на работу, и в парке при больнице на него напали двое парней в масках. Денег у Шульжицкого при себе не оказалось, и тогда один из парней ударил его в живот ножом. У раненного Вацлава хватило сил дойти до морга и попросить помощи. Дима, когда при нем начинались такие разговоры, лишь настороженно молчал: дело было в том, что, когда он выходил из морга, он видел машину Шульжицкого. Захар, хихикая, как раз пытался снять ее с сигнализации. «Откуда у санитара ключи?» - удивился тогда Димка. Присутствие машины реаниматолога на территории больницы совершенно не вписывалось в версию доктора, но Дима никому об этом не рассказал. Первое время ему думалось, что патологоанатом знает реаниматолога лучше, чем кто-либо, и что именно Белка замешан в этой темной истории. Но со временем и эти страсти улеглись, подавленные новым графиком работы Смешинского: по больнице прокатился ротовирус, и тем, кто еще оставался на ногах, ставили смены через сутки. Как только весь медперсонал привык к мысли, что Шульжицкий лежит в реанимационном изоляторе и постепенно идет на поправку, Наденька принесла в больницу новый слух. - Бабоньки, я тут такое узнала! – таинственным шепотом вещала она в курилке. И тут же продолжала, забыв даже про привычный мат, - у нашего-то убиенного сын умер! Когда об этом услышал Смешинский, на миг у него потемнело в глазах. С одной стороны, он ощущал жалость к реаниматологу, а с другой: все в нем пело от счастья. Да, потом Димка стыдился своей нечаянной радости, но тогда… Тогда в мозгу рисовались картины: Шульжицкий, вне себя от горя, едва не умирает во второй раз. Дима спасает его снова и снова – и вот они уже вместе, а жена реаниматолога… скажем, умирает, не выдержав таких потрясений. С легких ног Наденьки, слух быстро распространился по больнице. Знала она совсем немного: ребенок Вацлава Викторовича скончался от какой-то атипичной пневмонии, жена Инна скоренько взяла больничный, а потом ушла на все 42 дня отпуска. Она ни с кем не общалась, а Шульжицкий о случившемся мог и не знать. Просуществовав недели две, разговоры постепенно сошли на нет, ничем не подкрепленные и не дополненные - в детской больнице знакомых не было почти ни у кого. Диме об этом времени вспоминать было тяжело: он мучительно краснел, когда в памяти всплывало, как он под любым предлогом бегал в реанимацию, чтобы бросить случайный взгляд на Шульжицкого. Когда, наконец, реаниматолог вышел на работу, Смешинский вздохнул с облегчением: доктор по-прежнему был несколько высокомерен и подчеркнуто вежливо держался в коллективе. Теперь для Димки он был как будто родным человеком. Шульжицкий несколько раз ловил на себе преданные Димины взгляды, но то ли действительно не замечал их, то ли делал вид, что не замечает.