Больничка

- Обосрались мы все знатно, мокро даже за ушами, - громко вещала Наденька, затягиваясь тоненькой дамской сигаретой. – Охренеть, что делается, бабоньки… Грешно, даже смешно! В принципе, проверка проходила вполне гладко. Исправленная главным врачом история болезни полностью удовлетворила озверевшие страховые компании. Даже пришедший следом Роспотребнадзор не нашел практически ничего предосудительного. Кроме подозрительных коробок под крыльцом, через которое доставляли пищу. - Штрафы я выписывать не буду, поскольку нарушения незначительные, - говорила молоденькая проверяющая Федору Семеновичу, который в тот день был сама галантность. – Только коробочки вот эти пустые уберите, пожалуйста. Главный врач умиленно сморгнул и махнул рукой: тут же два охранника начали бодро таскать коробки на свалку. Задумывалось красиво: уполномоченная прелестница отворачивается, увлеченная разговором с пожилым джентльменом, а за ее спиной кипит работа. Не проходит и пары минут, как все исправлено, в чем прелестница может убедиться лично. И на ее прекрасном лице расцветает улыбка, адресованная пожилому джентельмену… - Федор Семенович, там, там… - взмыленный охранник одним махом подскочил к главному врачу и замычал что-то невнятное. Обливаясь потом, главный врач подошел к крыльцу. В нос ему ударил такой знакомый сладковатый запах. Аромат не обманул: под коробками лежал частично скелетированный труп. С прелестницей, конечно же, случился обморок, и лично Федор Семенович бережно водил ваткой с нашатырем перед ее тоненьким носиком. - Ну знаете ли, - зло выдохнула она в лицо главврачу, - чтоб я, да еще раз сюда… Служебный автомобиль умчал ее так быстро, что Федор Семенович даже не успел поцеловать ей руку на прощание. Собственно, о любвеобильности Федора Семеновича по больнице ходили легенды. В первый раз он женился рано, в восемнадцать лет. Избранницей его стала степенная врач-инфекционист лет на пять его старше. Конечно, в браке Федор Семенович меньше гулять не стал. Терпения и степенности его жены хватило всего на пятнадцать лет семейной жизни, после чего она спешно собралась куда-то в Сибирь, предварительно украсив всегда чисто выбритое лицо опостылевшего гуляки следами пары сочных оплеух. Холостяцкая жизнь пришлась по вкусу Федору Семеновичу. Медсестры, как выяснилось, обладали гораздо меньшим терпением, чем жена, и уже года через три хотели писать жалобы на домогательства нового главного врача, который буквально не давал прохода всем молодым женщинам. Когда текст жалобы был составлен, на счастье всего женского медколлектива больницы и конкретно главврача, из деревни приехала устраиваться на работу двадцатитрехлетняя Лиза. Лизонька, или, как называли ее в терапевтическом отделении, где она получила гордое звание санитарки, бедная Лиза, с провинциальной расторопностью и простотой взялась за дело, и уже через месяц влюбчивый Федор Семенович не чаял в ней души. Ему нравилась Лизкина непосредственность и отсутствие всякой медицинской этики, которая так надоела главврачу за время его медсестринских похождений. - Куды прешь, болезный? – могла прикрикнуть бедная Лиза на Велимира Соломоновича, который бочком, еще не переодевшись, робко шагал по краешку свежевымытого пола к себе в кабинет, мучаясь от зверского похмелья и чувства вины за это похмелье. Вообще-то, заведующий терапией был крут, но только не с Лизонькой. - Виноват, Елизавета Герасимовна, - шепелявил не своим голосом Велимир, поднимая свою «модную молодежную» фетровую шляпу и стараясь мышкой проскользнуть в свой кабинет, чтобы избежать новых прозвищ от бойкой санитарки. Чистоту Лизка блюсти умела, тут уж ничего не скажешь: полы в терапии с ее появлением стали блестеть, как будто зеркальные, а пациенты, даже самые упрямые, научились стирать по вечерам носки. Еще через месяц подобно терапевтическим полам засияло и лицо Федора Семеновича: Лизонька согласилась выйти за него замуж! С одной только оговоркой. - Ежели я тебя, милок, с бабой увижу, я тебе все органы поотворачиваю, - серьезно сказала Елизавета Герасимовна, надевая на пальчик золотое колечко, подаренное главврачом. Свадьбу, по обыкновению, гуляла вся больница. Конечно же, не обошлось и без казусов. С времен свадьбы главврача любимой байкой больницы стала история о том, как патологоанатом спутал «мужика с бабою». Дело было в том, что медсестры терапии, больше занятые изоляцией Велимира Соломоновича, который, изрядно злоупотребив алкоголем, все пытался выйти из своего кабинета в одних трусах, перепутали истории болезни, и отнесли в морг вместе с телом умершего мужчины историю выздоравливающей уже бабули. Михаил Михайлович, патологоанатом, был удивлен. Но общее подпитие помешало ему осознать ошибку. И в заключении Белка честно написал то, что видел: «тело женщины с явно генетическими отклонениями, заключающимися в общей маскулинности, явлениями гирсутизма и ожирением по мужскому (абдоминальному) типу; половые органы, как первичные, так и вторичные - мужские». Далее заключение шло абсолютно в таком же духе. Наличие у «женщины» предстательной железы было выделено целыми тремя восклицательными знаками. На следующий день протрезвевший патологоанатом читал свою ересь с круглыми глазами. Терапевтические медсестры принесли нужную историю и очень извинялись, а весь коллектив больницы смеялся до колик. …- Говорят, бомж какой-то заполз да и помер, сердешный, - вздыхала Муся. – Наш, наверное. Хоть бы не Васька с Большой Пролетарской! Тот такой хороший, да и шубу я ему отдала почти новую. Жалко же… - Ославят нас теперь, небось, во всю Ивановскую… - Наденька презрительно сплюнула в ведро-пепельницу. Дима, что ты сидишь, как приколоченный?! Там скорая отравление таблетками привезла, ты реаниматора вызвал? - Вызвал, - Смешинский выкинул окурок и поднялся. – Шульжицкий вроде сегодня… …Пострадавший от лекарственных препаратов парень лежал, придавленный могучим телом охранника. Муся и Люся с увлечением промывали ему желудок, отвечая матом на робкие взвизгивания несогласного пациента. Его уже осмотрел реаниматолог. - В терапию пойдет. У нас ему делать абсолютно нечего, - сказал Вацлав Викторович Наденьке. – Я ему там зонд уже установил, сейчас Людмила и Мария там домоют и можете везти, в принципе. Терапевт уже записал все. - Спасибо, доктор, - расплылась в улыбке Наденька. Она терпеть не могла скопления пациентов в приемнике. - Курили уже? – тихонько спросил реаниматолог, перебирая пальцами листы истории. Лицо его приняло несколько виноватое выражение, будто он стеснялся вредной привычки. - Нет, я не курил, - поспешно сказал Дима, стараясь, чтобы его взгляд на Наденьку не отражал никакой мольбы, только полное безразличие. Что, если Надя поймет? Ее отношение к людям, предпочитающим свой пол, было однозначным: «оно, конечно, может быть, и ничего, но я бы их сжигала». Ее любовь к Смешинскому послужила бы только отягчающим обстоятельством, не иначе. - Я была, да и больных до едрени фени, - выговорила Надежда сквозь зевоту, и Дима облегченно вздохнул. … В курилке дым можно было разрубать топором. Тускло светила единственная лампочка, создавая уютный полумрак. На правах хозяина Димка уселся на единственный кривоватый стул, с целью повышения устойчивости прислоненный к стене и, прикуривая, ждал, что же скажет Вацлав. В курилке было принято говорить: о том, что беспокоит, о начальствующих дураках, о медсестрах-проститутках и о многом, многом другом. Но реаниматолог молчал. Молча он достал пачку крепких сигарет, отдающих древесной смолой и оставляющих в воздухе привкус какой-то новой мебели. Молча прикурил. Молча выпустил облачко дыма. Судя по всему, начинать разговор Вацлав Викторович не собирался. Смешинский мелко затягивался и недоумевал: ради чего он пожертвовал собой? В горле першило от никотина, хотелось кашлять, а он снова тут, вредит собственному здоровью ради такого привычного и повседневного молчания его мучителя. Умение обходить колкие темы вообще было присуще Вацлаву, а тут… Зачем он вообще предложил идти курить? Хотел послушать, о чем говорит приемник? Бред. До сих пор больничные слухи его не касались. Ну не боится же он темноты, в самом деле?! - А Надежда замужем? – спросил внезапно Вацлав, как бы думая о чем-то своем. От неожиданности Смешинский поперхнулся, едва не проглотил сигарету. Что?! Надя?! Как он мог?! Изысканный, со своими пальцами, ворошащими листки историй, так изящно держащими ручку. Одним словом он, грациозный, и молодой мужчина, и Наденька, сильная, грубая, расплывающаяся бабища? - Не… Да, конечно, замужем! И муж у нее красавец! – выпалил Димка и густо покраснел, обрадовавшись, что в полумраке не видно его румянца. Внезапная ревность озлобила Смешинского. Он докурил буквально в три затяжки и с силой бросил окурок в ведро. - Ничего, меня уволят скоро, - зло процедил он, сам не зная зачем. Развернулся на пятках своих кед и уже дотронулся до ручки двери… - Стой! – негромко сказал реаниматолог. Но Дима не послушался. Что-то рвалось в его груди, куски этого «чего-то» отскакивали, ударялись в голову, в уши, в глаза. Мысленно застонав, Смешинский быстрым шагом дошел до комнаты персонала и долго мыл лицо под краном холодной водой. - Идиот, - шептал он, - какой же я, мать его, идиот! … - Димочка, мы сегодня с тобой вместе спим, - кокетливо сказала Наденька вечером, распушая кончик своей русой косы. – К нам должна смена прийти к десяти вечера, так что поспим первые, с десяти и до трех. - Да без разницы, - безразлично сказал Смешинский, быстро выписывая данные из паспорта очередного пациента. Сегодня их число перевалило уже за сотню, а в день работали они с Надеждой вдвоем. Дима был выжат и раздавлен. - Направление, паспорт, полис, снилс! – быстро командовал он следующему пациенту, едва успевая вытереть пот со лба. - Иди, кури, я напишу все. Подождут, не помрут… - громко сказала Надежда, вырывая из рук Смешинского документы. - Я умираю уже, девушка! – возразили ей из коридора мужским голосом. - Ты дома три дня болел, не помер, а тут за три часа в очереди помрешь! Не звезди! – крикнула Надя в коридор, и голос сразу притих. – Иди, кури, Димочка. – Нет, стой, не иди. Как покуришь, занеси свой зад в реанимацию, забери у них ценности коматозника, а то попропивают все к чертовой матери. - Хорошо, - устало сказал Дима, поражаясь двужильности напарницы и, разминая затекшую спину, побрел в курилку. Сигарета приятно успокоила нервы, даже руки перестали трястись. Только почему-то Смешинскому стало невероятно жаль себя. Конечно, увольнять его никто не собирался, наоборот, Кузьмич всегда был на его стороне, даже защищал пару раз перед главврачом. Но все равно хотелось, чтобы уволили. Тогда бы жизнь кончилась на все сто процентов, а не на пятьдесят, как из-за того, что он влюбился в Вацлава. Желание оборвать все росло, становилось невыносимым до боли где-то под лопатками. Сплюнув невкусную слюну в ведро, Дима рывком встал, одернул костюм. - Пропади оно все пропадом! – сказал он вслух, удивившись гулкости своего голоса. В реанимацию Димка поднимался, как на эшафот. Медсестра на посту поняла появление Смешинского без слов: сразу протянула аккуратный белый конвертик, в котором, конечно же, все соответствовало описи. - Спасибо, - сказал Дима, и ему показалось, что его слова ушли куда-то в накрахмаленный колпак медсестры. Пора было возвращаться. - Подожди, - спокойный голос Вацлава настиг Смешинского со спины. В следующую секунду на плечо ему легла теплая, даже горячая ладонь, и Димка неотвратимо уплыл куда-то. - Ч-что? – Дима замер, не в силах пошевелиться. Только бы он не убирал руку! Во веки вечные, пусть лежит на его плече эта горячая ладонь, с длинными пальцами, которые так изящно касаются самыми кончиками ключицы! - Вы сказали мне сегодня, что вас могут уволить. Если нужна будет работа – приходите сюда. Я поговорю с Исааком Иосифовичем, он вас устроит, - Вацлав Викторович говорил тихо и размеренно, Дима почти не слышал его за биением собственного сердца и пищанием кардиомонитора, но общий смысл был для него ясен: реаниматолог заботится о нем! Ему не безразлична судьба какого-то там медбрата из приемника! Это, определенно, может значить только одно, одно! Додумывать такую сладкую мысль до конца Смешинский побоялся. Но догадка, яркая, физически ощутимая, как будто отключила управление телом: повинуясь порыву, Димка развернулся, рывком притянул к себе доктора. «Господи, пощади, как же он пахнет»…- подумал медбрат, обнимая Шульжицкого. Обнимая грубо, как-то неожиданно для себя страстно. Хотелось вжаться в этот белоснежный халат, в этот темно-синий хирургический костюм, ощутить всем телом кожу, кости, почувствовать снова биение крови под пальцами… Безволие длилось ровно секунду. Зардевшись, как девчонка, медбрат оттолкнул от себя Вацлава Викторовича и спасся бегством через черный ход, прямиком ведущий в курилку. Казалось, реаниматолог бросится догонять – поэтому курить Смешинский не стал, сразу рванул к посту, где сидела Наденька, такая родная, такая безопасная. Сейчас Димка готов был целовать ее дорогие чулки, гладить бело-розовую кожу на полных руках, терпеть ее объятия. Он любил весь мир, а мир любил его. Чувство переполняло медбрата, ему хотелось петь, танцевать. В нем поселилась какая-то неизведанная дрожь, отдававшаяся приятным покалыванием в тех местах, где он касался Шульжицкого. - Паспорт, полис, снилс! – с любовью скомандовал он бабуле в очереди, которая уже успела задремать. …До апреля Смешинский протянул только благодаря воспоминанием о тех объятиях. Да! Он обнимал Шульжицкого! Не взаимно, но было же! Было… После той смены они больше не виделись: графики отчаянно не совпадали. В совпадавшие же смены то Димка вынужден был поменяться, то Вацлав. Заведующие отделениями, словно руки судьбы, бережно отводили их друг от друга. Ощущение колкого счастья здорово измотало Димку, и ровно первого апреля он окончательно слег с высоченной температурой и кашлем, пробиравшем до самых пяток. Пришедший участковый врач, вызвать которого у медбрата все же хватило ума, поставил свой неутешительный диагноз: двусторонняя пневмония. И предложил госпитализироваться немедленно, но Дима отказался – знал, что окажется в своей же больнице под покровительством самого Велимира Соломоновича и его прекрасных, но совсем глупеньких медсестер. - А дома можно? – безнадежно спросил старенького доктора Смешинский. - Можно, конечно, попробовать, но строго соблюдайте режим! Никакой работы! – врач погрозил Димке пальчиком, и, выписав больной внутримышечный антибиотик, удалился. Сил не было ни на что: все две недели своей болезни Дима провел в постели, забываясь иногда галлюциногенным сном. На десятый день к нему пришла Леля, узнавшая адрес в отделе кадров. - Если честно, на работе думают, что ты умер, - сообщила она, согрев чайник. – Ужас, что там у нас творится! - Что такое? – без интереса спросил Смешинский, прыгая в теплую кровать и натягивая одеяло до самого подбородка. Его сильно лихорадило. - Проверка же была, когда труп-то нашли. И Семеныч решил отмазать больничку нашу от штрафов и разбирательств. Хотел-то как лучше, а получилось как всегда. У него ж жена ревнивая, - увлеченно начала рассказывать Леля, щедро добавляя в чай малиновое варенье. – В общем, этот старый пердун стал главную по проверкам, уж не знаю, как ее должность правильно называется… - Ее должность – инквизитор и ведущий сутенер. Кого она скажет, того и имеют, - ворчливо подсказал Дима. - Короче, наш главный стал инквизиторшу зазывать то на ужин, то на кофе, то еще куда-нибудь. Подогнал ей и ее хахалю из страховой компании билеты на какую-то классическую оперу. Спорю, эта дуреха ничего, кроме «Фабрики звезд» и не слушала-то никогда. А тут – такое извращение. Ну, инквизиторша разомлела, то ручку даст поцеловать, то приобнять, то еще что… Семеныч-то наш ловелас знатный, ты знаешь. Когда он ее почти уболтал, чтоб про труп все маленько подзабыли, их обжимания Лизка увидела. - Тайфун? – хихикнул Смешинский. - Хуже! Кабинет Семеныча теперь как после Мамаева побоища. Лизке же эти все высокие цели побоку, ей главное, чтоб ее старый хрыч блюл супружескую верность. Инквизиторше повезло, - пока бедная Лизон раскочегаривалась, Семеныч успел ее из кабинета вытолкать, а сам остался на поле боя, так сказать. Теперь на больничном сидит, а его обязанности Сидор Петрович исполняет, ну, лор-заведующий. - Погоди, он же глухой! - Тем лучше. Проверяющие приходят: «Где труп? Нужна криминальная экспертиза!» А он им: «Ась?!» Вот и поговорили, называется. - Лель, погоди, - Димка даже сел, - а что с Семенычем? - Ходил тут у нас, уговаривал Кузьмича его подменить. Ну, наш-то зав калач тертый, это Сидору Петровичу фиолетово, кем работать, он все равно ничего не понимает, а Николай Кузьмич уперся: не буду, говорит, главным врачом, и все тебе тут. Ну, Семеныч покряхтел, покурил, да и ушел восвояси. - А на больничном-то он чего? - Так разукрасила его Лизонька, как новогоднюю елку, только вместо гирлянд – фингалы под глазами. А вместо бус – царапины от ногтей. Федор Семеныч главный же, ему стыдновато так ходить. Да и с женой отношения надо налаживать. Говорят, уехали они куда-то на месяц, - Леля пожала плечами и протянула Димке чашку. – Пей, больнуха. - Спасибо, - Дима отхлебнул приторного чая, - как там Наденька? - Как всегда. Бегает, матерится, курит с Кузьмичом. Очень по тебе скучает, кстати. Просила подарочек передать. Хорошо, что напомнил, я и забыла совсем, - Леля быстро сходила в прихожую и вернулась, держа в руках газетный сверток. – Вот. Приказала мне, чтоб я сказала, что это от зайчика. Вот тебе подарочек от зайчика, Дим. Смешинский с интересом развернул старую газетку. Сюрприз оказался вполне в духе Наденьки: пирожок из больничной столовой (вопреки внешности буфетчицы, Наденька совсем не умела готовить) и пачка «Донского табака». - Странно, что она еще презервативы не положила. Совсем джентельменский набор получился бы, - рассмеялся Дима. - Она верит, что она у тебя единственная, - подмигнула Леля. …Когда Леля ушла, Смешинский продолжил свое мрачное существование в четырех стенах. На ночь он всегда думал о Шульжицком. «Надя вот помнит обо мне. В отличие от него», - растравлял себя Дима, и часто лежал до полуночи без сна, расстраиваясь все больше. Иногда, особенно когда повышалась температура, Димке мерещилось, что Вацлав Викторович ходит по квартире. Он был готов поклясться, что даже видел пару раз тень доктора и слышал его шаги. Наконец, болезнь оставила Смешинского в покое. Обессиленный долгим лежанием и отсутствием людей вокруг, столь ненавистных на работе и столь желанных дома, Дима вышел на работу. Можно сказать, что на первую смену после больничного медбрат буквально выполз, вымученно улыбаясь и украдкой покашливая в кулачок. С ним опять дежурила извечная Наденька – заведующий не любил менять медсестринский состав смен. - Димочка, мать твою! Вышел, родной! Я задолбалась одна работать! Сволочь ты пневмоничная! – радостно закричала она, когда Смешинский вошел в сестринскую. В следующий миг Надя бросилась Димке на шею. Он неловко обхватил ее, почувствовав, какая она горячая даже сквозь халат. … Девятнадцатилетний парень умирал, но еще не понимал этого. Он вяло отмахивался от Нади, снующей вокруг него с катетерами и капельницами, заплетающимся языком спрашивал Диму, где же его мотоцикл, но никак не замечал главного: над ним стоял Шульжицкий. Стоял, всей своей сутуловатой фигурой изображая Смерть. Губы Вацлава беззвучно шевелились – он считал пульс умирающего. - Может, кардиореаниматолога? – умоляюще спрашивала молоденькая хирургиня, заламывая руки. - Не надо никого звать. Закройте двери. Дайте ему уйти, - тихо сказал Шульжицкий, и все разом замолчали. - Ну, знаете ли, доктор… Мне говорили про вас гадости, но я, дура, не верила, - возмутилась хирургиня, подскакивая к каталке с больным. – Люся! В операционную парня! Быстрее, а то он склеит ласты! Санитарка резво развернула каталку, едва не снеся с ног Наденьку, и понеслась по коридору, сопровождаемая хирургиней, бережно держащей в руках мешок Амбу. - Не довезут, - сказал Наденьке Шульжицкий. – Думаю, там печень кровит. Ему осталось жить минуты две, а они его оперировать… - Доктор! Остановка! – донеслось из коридора, и Шульжицкий, вздохнув, вышел. Дима на помощь прибежать не успел – пока останавливал кровотечение другому травмированному, все было уже кончено. - А вы, дура, не верили, - себе под нос бормотал реаниматолог, дописывая историю болезни. Хирургиня сидела, как на иголках. Она краснела, глядя на спокойного, преувеличенно спокойного Вацлава и тут же отводила глаза куда-то вниз, в стол. - У вас что-то случилось, Вацлав Викторович? – спросила Наденька чуть позже в курилке. – Вы сегодня просто сама невозмутимость, подумать только! - О, не забивайте свою прекрасную голову, - слегка улыбнулся Вацлав, от слов которого у Димы нестерпимо заныло где-то внутри, - у меня небольшие проблемы несколько…ммм…личного характера. Думаю, я справлюсь.