Больничка

- Дима! Дима! Смешинский, отвечай, твою дивизию! – строгий голос Николая Кузьмича из динамика мобильника вырвал Диму из тяжелого алкогольного сна. Совершив нечеловеческое усилие, Смешинский приподнялся на локтях, закрутил косматой со сна головой. Динамик продолжал разрываться нецензурными выражениями авторства заведующего, так что дальше игнорировать такое не было возможности. - Да? - очень хрипло буркнул в трубку Дима, со стоном разворачиваясь на спину. Проходила, видимо, золотая молодость: голова болела так, будто Смешинский перебрал на собственном полувековом юбилее. - Прямо сейчас выйти сможешь? Вдвойне оплачу. Тут форс-мажор, дуй на работу, как на пожар! - Смогу, - прошептал Дима пересохшими губами и сполз с кровати. На нетвердых ногах, по стеночке, Смешинский добрел до кухни. Тут все было уставлено пустыми бутылками, а посередине валялись чьи-то носки. - Господи, ну кто просил меня так пить-то? - провыл Дима, пробираясь сквозь бутылочные баррикады к столу, на котором стоял манящий графин с водой. Словно в ответ на его слова, слева, как раз с той стороны, где стояло кресло, послышался какой-то непонятный шум. От неожиданности Смешинский чуть не разбил добрую половину накопленных в страдании печени бутылок, ухватился рукой за стол, хихикнул. На кресле кто-то спал. Это было очевидно: из-под объемистого пледа торчала чья-то темненькая макушка. «Это Сашка. Я думал, он ушел, а он все-таки остался», - заключил Дима, окончательно успокоившись. - «Разбужу, когда соберусь». Пока варились макароны с сосисками, Смешинский вовсю полоскался в душе, пытаясь хоть немного вернуть себе обычную бодрость духа. Не получалось: левый глаз открывался наполовину, второй же ощутимо закатывался под бровь — спать. Но, собрав кое-как глаза в кучу, почистив зубы и причесавшись, Димка решил, что выглядит не хуже, чем обычно. - Полбольницы такие же придут, чем я-то хуже? - бубнил он, укладывая макароны в контейнер. - Так, это готово, халат взял. Стиранный? А, хрен с ним. Часы? Твою мать, я ж на автобус опаздываю! - Смешинский звонко хлопнул себя по лбу и резво побежал на кухню. - Саша, подъем, по бабам опоздаешь! - завопил он, отвешивая мирно лежащему под пледом хороший пинок. - Мне некогда, ключи на вешалке! Курил в этот раз Димка на бегу, кое-как закрываясь от ливня, шедшего такой стеной, что даже остановки не было за ней видно. Отмахнулся от намеревающегося заговорить Михалыча, не глядя, сунул ему куда-то сигарету и успел-таки запрыгнуть в подъехавший автобус. …В приемнике, действительно, было нечто. Во все стороны сновали молоденькие медсестрички из других отделений, одна за одной подъезжали машины Скорой. В курилке была только Наденька. - Димочка! Ты вышел! Я обязана выйти за тебя замуж после этого, черт тебя побери! - Надя порывисто прижала Диму к своей груди. - Поезд с рельсов сошел, всех к нам везут. Поезд с рельсов, а начальство с ума. Это все Сидор-мать-его-Петрович! Своим «Ась?» небось и разрешил всем сюда. Мы всю травму завалили, за терапию принялись. Хирург Эрнест Савельевич, так тот вообще как с цепи сорвался, увел куда-то Велимира, и все, пропали, сволочи, без вести! Видел, куртизанки Велимировские туда-сюда шастают? Босса ищут. Приказ-то дан: мест не жалеть. Вот и стараются, засранки. Да еще и Вацлав... Вот от кого, а от него-то я меньше всего ожидала... - А что с Вацлавом Викторовичем? - почему-то запыхавшись, спросил Дима. - А нет его. Сначала дозвониться не могли, не берет трубку и все. А ему дежурить сегодня, между прочим. И, коль такая пьянка, реанимации вообще жопу прикрыть некем. А Скорые-то все едут. Потом-то, полчаса назад, где-то, перезвонил Шульжицкий сам. Сказал, что не выйдет — проблемы там у него какие-то. Смешинский почувствовал, как его настроение, прежде бодрое и боевое, стремительно портится. Однако, тосковать у Димы времени не было: ему быстро нашли дело, усадив рядом с Лелей за медрегистратора. Я вот тут подумал, - тихонько произнес Смешинский, быстро заполняя еще одну историю болезни, - может, мне на Наде жениться? Так все у меня в личной жизни безрадостно получается.... А так — хоть сопьемся вместе. Леля хихикнула, поправила заложенную за ухо ментоловую сигарету и ничего не ответила. - Реаниматолога! - периодически раздавался вопль за дверью, сопровождаемое руганью в адрес Шульжицкого, и у Димки сразу кололо где-то под сердцем. Ему хотелось бежать и кричать, что Вацлав — не такой, что он хороший, и не запил, а просто не смог прийти. Может, он уже умер, в конце концов... Но каждый раз Смешинский стискивал зубы до боли в челюстях и переписывал бесконечные номера паспортов, полисов, стараясь думать только о цифрах. Только о цифрах. Наконец, все как-то разом улеглось. Тихонечко, медленным шагом потянулись в подвал санитарочки с каталками — вывозить умерших. Всего больница за день приняла пятьсот человек, и даже Николай Кузьмич только в два часа ночи ушел домой. Тогда же, в два часа, отправили домой вторую смену дежурных хирургов и травматологов. Первая смена свалилась уже к пяти часам вечера, отстояв за операционным столом одиннадцать часов. - Ну что, пошли спать? - зевнула Наденька, и тут же зашел фельдшер в форменной одежде Скорой помощи. - Что у вас? - тусклым голосом спросила Леля, обнимавшая свой ноутбук: она как раз готовилась идти спать. - Желудочно-кишечное кровотечение, молодой парень, - отрапортовал медик, подавая Наденьке сопроводительный листок. Надя быстро поставила загогулинку, служившую ей подписью. - Вали, болезный, и чтоб глаза мои тебя не видели, - зевнув, она вернула листок фельдшеру. - Димка, иди, спроси у этого лица не совсем традиционной ориентации, что он в нашем курятнике забыл. Хирурги оперируют, так что пусть сидит, коли так хочется. Смешинский кивнул и направился в санпропускник, лелея надежду отправить парня обследоваться, а тем временем поесть и, главное, покурить. - Что вас беспокоит сейчас? - спросил он у пациента. Парень, худой и очень высокий, свысока посмотрел на замаявшегося медбрата. - Когда я писаю, у меня кружится голова, - с вызовом ответил он, смотря Димке прямо в глаза. Смешинскому очень хотелось громко и неприлично захохотать, но он сдержался. - Надежда, - позвал медбрат, - это вас. Удаляясь в курилку, все больше наполняясь чувством глубокого удовлетворения, Димка слушал Наденькины крики. - Я ему и говорю — если у тебя, у сукиного сына, грыжа в шее, так ты, когда ссышь, вниз не смотри. А он вылупился на меня, как на эскулапа Хауса. Отбрехала парнишу, даже хорошо стало, - рассказывала Надя чуть позже, прикуривая от Диминой зажигалки. - И выписку написали? - А то. Так там и написала, чтоб не забыл, идиот, - хмыкнула Наденька, прищуриваясь. - Про Вацлава-то ничего не слышно? - осмелился спросить Дима, устало опираясь на перила лестницы. - Ничего. Как ушел с прошлой смены, так и все, сдох. Ни ответа, ни привета. Бухает, наверное. Стыдно на работу, небось, с пьяных глаз ходить. Вацлав Викторович — это тебе не Велимир, на карачках до кабинета доползать не будет. Зато Федор Семеныч фонари свои залечил, говорят. Женка его на работе все грустнее с каждым днем ходит — боится, наверное, что ее суженого без фонарей-то мигом уведут. Кому он нужен-то, пердун старый... Смешинский слушал Наденьку вполуха: он вдруг понял, что у него трясутся руки. Куда подевался этот чертов реаниматолог? - Я вижу, ты спать хочешь, - вдруг безапеляционно заявила Надя, - я тут думаю: а иди-ка ты, Димитрий, домой. У нас тут на смене и без тебя народу хренова гора, обойдемся уже до утра-то. Иди, отсыпайся. - Так автобусы-то не ходят, дорогая вы моя! - воскликнул Дима, ощущая нарастающее беспокойство. Ему казалось, что, как только он выйдет из больницы, ему придется действовать: куда-то бежать, где-то искать пропавшего Вацлава. Дима не имел ни малейшего понятия даже о том, где тот живет, не то что о том, где обычно проводит время. Наденька приосанилась, отвела ото рта руку с сигаретой: - Дим, если тебе деньги на такси нужны — давай займу тебе до зарплаты, мне не трудно. - Не нужно, я сам доберусь, спасибо, - Смешинский поднялся с бетонной ступени лестницы, на которой сидел и кинул окурок в специально приспособленное для этого ведерко. - Ну, до свидания тогда. Спасибо, что отпускаете, - улыбнулся он Наде. - Стой, - медсестра схватила Димку за полу халата, притянула к себе, - за все надо благодарить, - она выдохнула Смешинскому прямо в лицо крепкий табачный дым, и медбрат почувствовал, как защипало глаза. Внезапно вторая рука совсем не хрупкой Наденьки оказалась у него на шее — и он сам не понял, как оказался совсем близко, губами к ее губам. - Не будем совершать глупости, - совершенно будничным голосом предупредил Дима, пытаясь отстраниться. Не получилось — слишком крепко держала его Надежда. Поцелуй получился неуклюжим, очень мокрым и неприятным для Смешинского: он пытался вырваться, отворачивался, а Надя все целовала и целовала. - Ты ведь совсем меня не любишь, - смеясь, бросила Надежда в лицо Димке, когда, наконец, позволила ему отстраниться хотя бы чуть-чуть. - Вали, - она сама оттолкнула медбрата, полезла в карман халата за пачкой сигарет. Из курилки Дима буквально выпрыгнул, на ходу вытирая рукавом пылающее лицо. За каких-то две минуты он уже оделся и, покидав в пакет кучу контейнеров, скопившихся на работе, вышел из больницы. На улице был настоящий ураган: ливень, смешанный с градом, казалось, хлестал одновременно со всех сторон. Мгновенно промокнув до трусов, Димка вздрогнул и быстро засеменил по больничному парку. Конечно, он прекрасно знал, что автобусы в полчетвертого утра еще не ходят, на такси у него денег, естественно, не было. - Надо было терпеть и оставаться, - процедил он сквозь зубы, поплотнее задергивая капюшон старенькой куртки. В морге, как и всегда, горел свет. У Смешинского мелькнула было мысль зайти и переждать непогоду там, в приятнейшем обществе чудака-Захара и Михаила Михайловича, может быть, выпить, но какое-то непонятное упрямство заставило его идти дальше. Когда Дима вышел из больничного парка, над городом повис плотный, осязаемый туман. Путешествуя от фонаря к фонарю, Смешинский безрадостно рассуждал, что до дома ему идти часа три, не меньше. Вода капала с его куртки, в кроссовках хлюпало, от жалости к себе слезились глаза. Но надо было идти. Кстати Димке вспомнились приключения одного медбрата, уволившегося еще три или четыре года назад: тот постоянно умудрялся уходить в запой со знакомыми бомжами. Даже мысль о таком грязном времяпрепровождении показалась Димке уютной и теплой. Когда Смешинский все же дошел до дома, дождь все не ослабевал, но уже почти рассвело. Вытерев с лица дождевые капли, Димка нашарил в кармане ключи и, наконец, вошел в теплый подъезд, пахнущий скисшим супом и котами, бесконтрольно плодившимися в подвале. Ключ как будто нехотя повернулся в замке два раза, дверь легко открылась — и Дима оказался в родной квартире. Бросив на пол мокрые пакет и рюкзак, чертыхаясь себе под нос, Смешинский стянул куртку через голову: пальцы настолько замерзли, что не могли справиться с молнией, потом — свитер, футболку, джинсы. Оставшись в одних трусах, Димка наклонился, чтобы сгрести все в кучу и закинуть в стиральную машинку. На полу в прихожей стояли они. Сначала медбрат замер. Потом нашел в себе силы выпрямиться. Да, без сомнения. На полу в прихожей стояли абсолютно незнакомые мужские ботинки. А под вешалкой — чья-то спортивная сумка. Саша? Но Саша должен был уйти утром, вдобавок, он не носит ботинок, только кроссовки, какая бы погода не была на улице. Тихонько положив вещи обратно на пол и нашарив под той же вешалкой молоток, Дима осторожно стал пробираться на кухню. Это ограбление? Но что брать у вчерашнего студента, перебивающегося с хлеба на лапшу быстрого приготовления? - Кто здесь? - набравшись смелость, крикнул он в кухне, на всякий случай, спрятав молоток за спиной. Сумеречная квартира ответила тишиной. Пришлось продолжить поиски. Метнувшись в комнату, Смешинский сначала не заметил ровным счетом ничего: свет был выключен, а шторы задернуты. Дрожащей рукой Димка включил люстру. На его диване кто-то спал. Судя по торчащей из-под одеяла голове — это был мужчина. - Ты кто? - громко спросил Дима, подумав уже о забравшемся в квартиру бомже. Вдруг раздолбай Сашка просто не закрыл дверь? - Дмитрий, не кричите, пожалуйста. Мне завтра писать объяснительную, между прочим, из-за того, что вы заперли меня в квартире, - спокойный голос Вацлава Викторовича заставил Диму выронить от неожиданности молоток. - Серьезно? - пролепетал он, отступая, - мне не снилось? И ключи... ключи же были на вешалке... - Не было там никаких ключей. Я просидел тут целые сутки. Идите, пожалуйста, в душ, или куда вы там собирались? - тихо сказал Вацлав, заворачиваясь в одеяло. Только сейчас до Димки дошло, что он так и стоит с молотком в руке, в одних трусах. - Да-да, я быстро, - зачем-то ответил он, уходя в ванную. Молоток сразу был отправлен на обычное место. Сердце колотилось в самом горле. Мечта, мечта всех его последних лет жизни вот так запросто отправила его в душ! Мысли сразу свалялись в один неприглядный ком. - Наверное, сейчас мне уже можно вызывать реанимацию, потому что если у меня с ним будет секс, то... Боже, что я горожу, - шептал Дима, намыливаясь, - он же и есть реаниматолог, значит, сердечно-легочная реанимация, черт, с дыханием, мать его, рот в рот. От волнения весь организм Смешинского как будто замер в ожидании. Обнаружив себя каким-то подозрительно спокойным, не дождавшись привычных, появлявшихся даже на одно имя Вацлава, реакций, Димка запаниковал, но потом гордость опять взяла свое. - Никто же ему не мог сказать, как сильно я хочу его, как давно... Значит, я должен быть не проституткой, а оскорбленным хозяином квартиры, в которую вторглись, в которого вторглись, нет... забыть это слово, дурацкое слово. Хотелось побыстрее помыться, лечь рядом с Шульжицким и приказать: «Реанимируй же меня! Сделай, чтобы и мне было хорошо!». Но Димка вытерпел и это, заставил себя вымыться чуть тщательнее обычного, хорошо вытереться полотенцем и даже замотаться в халат. - Нижнее белье надевать? Он сам снимет или все-таки придется мне? Почему в нашем маленьком мире все так просто? Вот так прийти в чью-то жизнь, отыметь и выбросить? На мысли про «выбросить» у Смешинского едва не подкосились ноги. Дрожа от возбуждения, пригладив взъерошившиеся волосы, Димка вернулся в комнату. Робко присел на краешек кровати. - Сейчас я трону его рукой, и все начнется. Черт, как же страшно, но как же хочется! - подумал Смешинский, протягивая руку к спящему Шульжицкому. Но тут же руку пришлось отдернуть — Вацлав во сне перевернулся на спину, и было видно, что он действительно спит. Тоскливо оглядевшись, Дима заметил: его подушка белела на разложенном кресле в углу комнаты. Почему-то вместо разочарования пришло небывалое облегчение. Улыбаясь себе под нос, Смешинский на ватных ногах подошел к креслу, и, так и не сняв халата, осторожно прилег головой на подушку. Заснуть он так и не смог — все слушал, как дышит Вацлав: медленный, глубокий вдох, пауза, медленный выдох с каким-то присвистыванием. - У него что — астма? - сонно думал Дима, погрузившийся в неприятную дрему. Снилось, что по комнате ходит кто-то большой, черный. Ходит, шурша мягкими домашними тапочками. Но Димке все равно было страшно — вдруг подойдет ближе? Сквозь приоткрытые глаза Смешинский видел, что никого нет, но паршивое ощущение сна не исчезало. Походив по комнате, проведя пальцем по корешкам книг, оставленных хозяйкой квартиры на полке, черный подошел к Вацлаву и громко, нехорошо рассмеялся. ...Проснулся Димка рано: небо еще даже не начинало светлеть. Он тихонько сел, откинул одеяло, стараясь не разбудить Шульжицкого. Хотя, если бы никого в комнате не оказалось, Дима, скорее, даже не удивился бы, просто подумал, что все, доработался — кукунька слетела, как говорил один дежурный терапевт. Но реаниматолог был на месте: сопел себе, натянув Димкино одеяло по самую макушку. Вздохнув и кое-как пригладив свои непослушные волосы, Смешинский встал, с наслаждением потянулся. Стараясь не шуметь, на цыпочках пробрался к балкону. Курить хотелось практически невыносимо — как и всегда, впрочем, когда Дима нервничал. Страшный ливень стих, оставив после себя моросящий дождь напополам с мелким градом. Поежившись, Димка поплотнее завернулся в халат и вытянул сигаретную пачку. - Ты как старый солдат: как проснулся, сразу за папиросину, - голос Шульжицкого застал Диму врасплох, от неожиданности он чуть не сломал сигарету. - Ничего, что я у тебя поживу? - Живите, - кивнул Смешинский, стараясь придать своему тону небрежность и легкий оттенок превосходства: как ни крути, а хозяином-то тут был он. - А что случилось-то? - Да жена из дома выгнала, - реаниматолог закурил, выдохнул дым, запрокинув голову. - Даже рассказывать не хочу, неприятная вышла история. Димка молча кивнул. Не хочет — не надо. Так же молча он посторонился, давая реаниматологу возможность высунуться в незастекленный проем лоджии. Теплый бок Шульжицкого по соседству приятно будоражил. - А вот в квартире ты меня зря закрыл, - спокойно сказал Вацлав, стряхивая вниз пепел. - Придется ехать, втолковывать бедняге Исааку, что я не верблюд. - Не знаю, ключи обычно на вешалке. Санька, как напьется, почти всегда ночует. А я ждать не могу, пока он проспится, завел вот второй комплект себе, специально под наши с ним пьянки. - А чего окончательно вместе не съедетесь? - спросил Шульжицкий, посматривая искоса на зардевшегося Димку. - Да нет, что вы, - смущаясь, как школьница на первом свидании, сказал Дима каким-то не своим голосом. - Я не то, что вы подумали. То есть, конечно, то, но не тут же... В смысле, друг он мне. И с ним нельзя... - Я понял, - кивнул Вацлав Викторович, отступая от окна на шаг и окидывая трясущегося Димку насмешливым взглядом. - А со мной можно? - улыбнувшись уголком рта, спросил реаниматолог. И тут сердце Смешинского как будто остановилось к чертовой матери. Рывком он повернулся, опираясь локтями на деревянную раму лоджии. Теперь они с Шульжицким стояли напротив друг друга. - Я... - слова замечательно застревали у Димки в горле, он прервался, шумно сглотнул. - И это я тоже понял, - улыбнулся реаниматолог, подходя к Диме ближе. В тот бесконечно долгий миг, когда их тела соприкоснулись, Смешинский почти умер. Не смея вдохнуть, он слегка вытянул вперед губы и замер, раздумывая, зажмуриваться или нет. Но Вацлав просто кинул через Димкино плечо в окошко дотлевшую до фильтра сигарету. - Пепельницу тебе надо, а то из подъезда выселят, - совершенно будничным голосом сказал реаниматолог, поворачиваясь к Смешинскому спиной. Ноги у Димки подкосились, и, отдуваясь, как после стометровки, он тяжело сполз на бетонный пол лоджии. … Поставив старинный чайник со свистком на плиту, Дима порылся на полке шкафа, выискивая таблетку от головной боли. Нашарив пачку анальгина и мимоходом вспомнив, что Наденька сокращает «анальгин» как «анал 2,0», Смешинский хихикнул и поставил на стол две чашки. Собственно, эти две чашки, достигшие того возраста, когда кажется, что из них пил сам Буденный, составляли все кружечное хозяйство Димы. Еще были стаканы, но их доставать пока было рановато. - Кашу варить умеешь? - спросил появившийся на кухне Вацлав Викторович, успевший умыться. - Овсянки свари мне, а? - Ну, овсянку я могу. Только на воде будет, потому что молоко я еще перед той сменой допил, - как-то виновато сказал Димка, водружая на плиту кастрюльку с водой. Вацлав сел за стол и пододвинул к себе графин. Пользуясь моментом, Смешинский исподтишка разглядывал реаниматолога, которого в мыслях уже называл «своим», стараясь запомнить мельчайшие его черты. Вот он, красиво изгибая пальцы, обхватывает ручку графина, вот наливает воду в стакан... - Дим, учти, я страшный зануда, - улыбаясь самым краешком рта, сообщил вдруг Вацлав, доставая из кармана плоскую коробочку, забитую таблетками. - И каждое утро я пью витамины, чтобы однажды не проснуться дряхлым стариком, не способным больше угождать адони Исааку. - Я не представляю вас чьим-то угодником, - вполголоса заметил Дима, заранее покраснев. - По-моему, вы слишком... - Прекрати, - как-то шутливо сказал Шульжицкий, шумно сглатывая, и Димке вдруг подумалось, что они уже разговаривают, как любовники, живут, как любовники. И нужна кому-то какая-то другая близость?!