Больничка

В больнице была какая-то особенная тишина. Припоздавший на смену всего на каких-то десять минут Дима старательно расчерчивал новую страничку в «Журнале учета коечного фонда» и отчаянно прислушивался. Нет, никого. Даже неугомонной Наденьки не слышно. И Скорых, на удивление, нет. Тишина и неизвестность пугали. Смешинский даже успел прикинуть версию апокалипсиса — но ведь он-то жив! И Вацлав жив, и Михалыч на остановке точно так же стрельнул с утра сигарету... Совершенно точно, в мире что-то изменилось. Но что именно?! - Сидишь?! - гаркнула Наденька, наклонившись над ссутулившимся над столом медбратом, и Димка от испуга чуть не выронил ручку. Как будто кто-то клятвы давал, что большие женщины не умеют тихонечко подкрадываться! - Пошли со мной! - Надины пальцы безжалостно обхватили предплечье Смешинского, потянули куда-то требовательно. - Нет, Надежда, вы что? Я не пойду, не пойду никуда! - шепотом попытался возразить Димка, но был бесцеремонно сдернут со стула. В голове сразу всплыл тот злосчастный поцелуй, позабытый за радостью от переезда реаниматолога. А что, если опять? - Надя, Надя! Хватит! Я не могу вот так, у меня же не получится все равно, - вполголоса взвыл Смешинский, когда Наденька направилась в коридор, волоча за собой несчастного медбрата. - Нашел чем хвастаться, придурок! В двадцать лет и на кактус встает, импотент ты хренов, - хихикала Надя, увлекая Димку все дальше от спасительного поста, куда в любой момент могли зайти скоровики или пациенты. - Я прошу вас... тебя прошу, как человека! Давай не сегодня, пожалуйста! Потом! Я сам приду, обещаю! - малодушничал Димка, стараясь зацепиться хоть за что-нибудь. Но увы, их окружал только пустой коридор — все было вынесено перед проверкой, даже беленькие стулья, прежде так уютно стоявшие у стены. - Заткнись, идиота ты кусок! Иди за мной, объясню все потом, - беззлобно огрызнулась Наденька, на секунду оборачиваясь, но не сбавляя размеренного широкого шага. И откуда в ней взялась такая силища?! - Я заведующему пожалуюсь, Николаю Кузьмичу! Это уже совращение! - заверещал было Дима, но вдруг понял, что Наденька остановилась. Они стояли как раз перед кабинетом заведующего. - Ну? Заходи. Сейчас все напишешь! И про меня, суку старую, и про всех. Пошел, я сказала! - в голосе Надежды послышалась угроза, и, подумав, что с Николаем Кузьмичом он объяснится как-нибудь потом, Димка открыл дверь кабинета. Там собрался весь коллектив приемного покоя. Все чинно стояли вдоль стен, склонив головы. На столе, выдвинутом в центр комнаты, лежали два больших пирога, над которыми возвышались бутылки. - Что случилось? - тихо спросил Дима, сглотнув ставшую вдруг вязкой слюну. - Захар наш помер, сердешный! - всхлипнула Муська. - Как?! - не понял Смешинский. - Он сгорел, - бесцветным голосом сказал Николай Кузьмич. - Хоть и был чудак-человек, а все же жалко его. Столько лет этой больнице отдал. - Помнишь, когда поезд-то с рельсов навернулся? - вполголоса принялась объяснять Диме Наденька, оставшаяся стоять позади него и ставшая вдруг очень серьезной. - В ту ночь Захар остался трупы сжигать, чтобы освободить место в морге. Да сам-то в ту печь и нырнул. - Водки, - страшным голосом попросил Димка, протягивая вперед руку, - от него что, совсем ничего не осталось? - Только зубы, - пожал плечами заведующий. Проглотив явно суррогатную жидкость, поданную в граненом стакане со сколотым краем, Дима даже не поморщился. Ближе к обеду о случившемся уже говорила вся больница. История загадочной смерти санитара морга быстро обрастала все более жуткими подробностями. Кто рассказывал, что Захар просто упал в печь, оступившись, кто говорил, что напился санитар в доску, вот и не заметил, как в огонь угодил, а кто-то рассказывал, что затянули Захара в печь те самые покойники, в поисках зубов которых Захар часто копался в печной золе. Когда приехала полиция, в приемном покое как раз были почти все врачи – Скорая привезла больного, которого объективно беспокоило почти все. Даже беспечный Велимир Соломонович, в сопровождении двух медсестер, стоял чуть поодаль, рассказывая девчушкам о своих регалиях. Показания снимали долго, обстоятельно записывали, где кто был, и что делал. Когда Эрнест Савельевич хмыкнул: «Да что там расследовать, мало ли сумасшедших на свете», один из полицейских так посмотрел на хирурга, что у того слова встали комом в горле. Алиби не было только у Михаила Михайловича. Когда его вывели под руки из курилки, где его укрывали Муся и Люся, в приемном покое повисла гробовая тишина. Персонал расступился, замер у кафельных стен. Некоторые смотрели на Белку брезгливо, некоторые – с состраданием. Патологоанатом висел на руках полицейских, безнадежно пьяный, в мятом халате. Был он небрит и страшен, тяжело ворочал всклокоченной головой, смотрел на всех безумными глазами. - Пробирает, до мурашек пробирает, - крестились санитарки, отворачиваясь, чтобы не видеть Мишкиного взгляда. - Я его убил, я грех на душу взял! – шептал патологоанатом, зачем-то улыбаясь. Через стекла приемника было видно, как Белку затаскивают на руках в полицейский УАЗик, как он, сопротивляясь, вырывается на минуту, грозит кулаком серому зданию больницы, кричит что-то на прощание. …- Короче, в тот день, как Захар в печку-то нырнул, говорят, Мишка пьяный был, синий, как изолента, - рассказывала Леля Диме, неспеша затягиваясь ментоловой сигаретой. - На утро заметили, что санитар пропал. - И не искали? - поразился Димка. - Так то ж Захар! Поди разбери, куда он пошел! Значения, в общем, не придали. Мишка как пил, так и пил дальше, ничего нового. А вчера-то вечером к ним в морг Вера убираться пришла, ну санитарка-то их. Она каждые три дня там у них полы метет и заодно Белку обстирывает. А он ей платит хорошо, типа приходящая жена. Но не суть. Так вот, Вера-то пришла, подмела там все у них, да и потянулась к печи — хотела с совка мусор прямо в нее выкинуть. Смотрит — а там обрывки халата недотлевшие... - Ага, и руки из печи выставлены, - усмехнулся Дима. - Да иди к черту, Димон, мне Вера сама рассказывала! - надула губки Леля, отворачиваясь от Смешинского. Однако, рассказывать продолжила. - Так вот, она Мишку позвала, и вместе они уже и зубы нашли, и кости обгоревшие, и крестик его, железный такой, большой. А знаешь, что получается? Самое-то ужасное? Что Миша пил, пока Захар горел в печи, и даже этого не услышал. У него за стенкой, можно сказать, заживо сгорел человек, а ему было абсолютно все равно. У меня даже мурашки, когда я вот так думаю, - Леля поежилась и выкинула окурок. - А ты не думай. Живи по инерции, - улыбнулся Димка, вставая. На самом деле, мурашки были и у Смешинского: охваченный беспокойством за исчезнувшего Вацлава, он проходил как раз мимо морга в ту ночь. И так и не зашел. Может, это спасло бы Захару жизнь? Весь день Дима думал об этом, ощущая какое-то непонятное чувство вины за свое теперешнее счастье. Вацлав уже три дня жил у него, никуда не собираясь пропадать. Он спокойно просил Диму что-то приготовить себе на смену, тихонько уходил утром, не будя его, так же тихо возвращался, заваливался на диван (Смешинский так и спал на кресле) и проваливался в беспокойный сон, мигом заставляя Диму сосредоточиться и слушать дыхание Вацлава. Смены у них по графику, как назло, в этом месяце больше не совпадали, наоборот, шли друг за другом, да еще и сутки через двое, так что не было желания даже вести какие-то беседы. - Панкреатит алкогольный! - бодро возвестил в коридоре чей-то голос, и Дима, вздохнув, отправился на пост, где хозяйствовала Наденька. Видно было, что она обижена на Диму за утреннюю выходку: Надя даже не звала медбрата курить, что само по себе было нонсенсом. «Надо извиниться, цветы ей подарить, что ли», - как-то тяжело подумал Смешинский, заодно вспоминая ту историю с чулками, так напугавшую его когда-то. Знал бы он тогда о том, что будет дальше! - Надежда, вы извините меня, пожалуйста. Я вас не так понял, - настроившись, выговорил Дима, садясь за стол напротив Наденьки. - Козел ты малолетний, - сквозь зубы процедила медсестра. – Я к нему со всей душой, а он, сука… Сбоку послышался сдавленный смех: за столом, стоящим в углу, дописывал истории болезни Эрнест Савельевич. - Простите, - начал было Димка, но закончить очередное признание собственной ошибки не успел – голова его мотнулась набок от мощной пощечины, он чуть не прикусил себе язык. Потирая горящую щеку, беспомощно моргая, Смешинский никак не мог прийти в себя, а Эрнест Савельевич хрюкал от смеха в своем уголке. Торжествующая Надежда подчеркнуто внимательно рассматривала свою ладонь. …Вечер выдался на удивление томным. Даже Эрнест Савельевич был на удивление спокоен. Он сидел на посту и вспоминал истории своей молодости. Наденька, удобно подперев рукой голову, кивала, периодически соглашаясь с хирургом. - А про огурчики я рассказывал? – встрепенулся вдруг Эрнест Савельевич, растекаясь в несколько жутковатой ухмылке. – Бородатый анекдотец вышел, хоть кино снимай! - Савелич, вам дай волю – вы нам такой порнухи наснимали бы! – хихикнула Надежда, оживляясь. – А про огурчики я еще не слышала! - Дежурил я, значит, как-то раз в хирургии. А был я еще молодой и зеленый, как тот самый огурчик. И обратился ко мне мужик. Обычный такой мужчина, стоял, стеснялся. Ну, я у него и спрашиваю, что, мол, беспокоит. - По-любому не стояло у него! – хлопнула рукой по столу Наденька. – Помню я такого деда! Девяносто восемь лет. Обратился, потому что не смог бабку порадовать. Впервые в жизни. Мы ему, конечно, намекнули, что в таком возрасте не то что радовать, просто существовать – и то хорошо бы, а дед нам: «Да я приседаю пятьдесят раз»! И начал приседать. И присел ведь, зараза! - Да-да, лучше раньше было, лучше… Эх… Так вот, тот мужчина рассказал мне просто восхитительную историю! – Эрнест Савельевич поднял вверх палец. – Выросло у этого мужика в том году много-много огурцов. И, чтоб они не пропали, решил он их всех посолить. Для этого набрал большую ванну воды. Запустил туда огурцы… Тут вроде бы все логично, да? Но это же русский народ! Мужик разделся сам и полез мыть огурцы. И, с его слов, один огурец заплыл ему прямо в задний проход. Заплыл, понимаете? Наденька прослезилась. Она прижимала пальцами покрасневшие щеки и похрюкивала от смеха. - Но это все лирика, - махнул рукой Эрнест Савельевич. – Вот что было потом… Завел я его в манипуляционную, щупаю – и вправду огурец. Стал я его доставать, а он возьми, да раскрошись. Стоит у меня пациент в колено-локтевой позиции, я стою, по локоть в его причинном месте, вокруг – огуречные семечки. И заходит мой заведующий. – Вилку, говорит, дать? - Лучше сразу водки! – провыла Надежда, согнувшись в три погибели. – Ох, пойдемте, что ль, покурим! Дима, не сиди, пошли уж с нами, что с тебя взять… Зять – нехер взять… Смешинский согласно кивнул и поплелся вслед за коллегами в курилку.