Больничка

9. Прошло около трех месяцев с момента переезда Шульжицкого в скромную Димкину квартиру. Постепенно Дима привык варить своему соседу овсянку по утрам, даже напоминал ему выпить положенные таблетки, на обед предлагал тому жидкий суп, а на ужин усердно перетирал в кашу овощи или фрукты. Выяснилось, что разговорчивым Вацлав Викторович становился только после выпивки. Как-то раз он даже рассказал Диме, за что его выгнали из дома. - Инна с чего-то взяла, что я ей изменяю. Дурная баба! И объяснял, и рассказывал – нет, спишь с кем-то и все тут! Пришлось убегать. Идти-то мне не к кому, вот и пришлось к тебе. Но, ты вроде не против, да? – пьяно разглагольствовал Шульжицкий, подливая себе водки. Нет, Димка был совсем не против. Скрывать влюбленные взгляды Смешинскому было все труднее, иногда прямо руки чесались прижать Шульжицкого где-нибудь в темном коридоре квартиры, но медбрат уговаривал себя, как мог. На работе был тоже полный раздрай. Найти нового патологоанатома вместо Белки, которого сначала держали под следствием, а потом отправили на принудительное лечение в наркологическую клинику, было практически невозможно. Федор Семенович ходил мрачнее тучи – морг был весь завален трупами, вскрывать которые было некому. Отчаявшись, он обзвонил всех знакомых врачей. Пообещали кого-то найти, и этим дело ограничилось. Наконец, как раз в смену Смешинского, откуда-то издалека приехал новый доктор. На вид ей было лет тридцать, иссиня-черные волосы, завитые в крупные локоны, тяжело спадали ей на плечи. Уж на что Дима был равнодушен к женскому полу – а и то загляделся, пока патологоанатом осматривалась в приемном покое. Почти сразу стало известно, что эта красавица тоже приехала сюда не по своей воле. Раньше она работала в одной из больниц одного из крупных областных центрах. Но ошибок делала немеряно. Вследствие одной из них на эту хрупкую особу даже чуть не завели дело, потому что оказались незамеченными важные обстоятельства смерти больного. Не дожидаясь планомерных разборок, доктор уволилась. И почти сразу же уехала сюда, соблазнившись предоставляемой квартирой и неплохой зарплатой. - Жалко мне Мишку, а что ж делать? Пока он там лечится, я, что ли, вскрывать всех буду? – рассуждал Федор Семенович, затягиваясь крепким табаком. - Где я могу главного врача найти? – ангельским голосочком спросила патологоанатом у Димы. Сначала тот даже онемел, увидел небесно-голубые глаза доктора. Но потом все же махнул рукой в сторону курилки. - Отлично, чувствую, сработаемся, - пробормотала новенькая, доставая из кармана пачку никак не вязавшегося с ее образом «Петра». В следующую неделю Федора Семеновича нельзя было узнать. Как мартовский кот, ходил он вокруг морга, облизываясь и хмыкая. Лизонька ругала новенькую на все лады, а главному врачу, почуявшему запах свежей крови, все было нипочем. - Я вас так ждал, так ждал, вы себе и представить не можете! – обхаживал нового патологоанатома Федор Семенович. – Галина Петровна, ангел мой, вы точно не боитесь трупов? - Я, мой дорогой начальник, ничего и никого не боюсь. Вот съезжу за вещами и документами, и начнете оценивать мой бескрайний героизм, - холодно отвечала Галина Петровна, поправляя локоны. - Вот это женщина, вот это женщина! – тоскливо вздыхал Федор Семенович. …Насмотревшись на счастливого главного врача, Дима впал в какую-то непонятную летнюю депрессию. - За что это все мне? – вопрошал он в курилке у ничего не подозревающей Лели. – Я что, рожей не вышел, или что? И ведь знаки внимания-то оказывает! Объятия какие-то, вроде как в благодарность. Веришь, нет, но я так больше не могу. И пить уже не могу. Никуда не денешься… - Так к себе манит голубое озеро, - смеялась Леля, - так он что, такой уж недоступный? Так и ты не лыком шит, симпатичный, вроде. - Ой, ничего ты про него не знаешь, - отмахивался Димка, прежде чем закурить вторую. Но разговоры с медрегистратором возымели свое действие. В очередной раз посмотрев в насмешливые глаза Вацлава Викторовича, Смешинский решился действовать. …- Ну, что, мой натуралистый друг, сегодня посмотрим, кто из нас кого, - зло пробормотал Димка, возвращаясь как-то после смены домой. Он знал, что Вацлав вернется в этот раз позже – накануне он рассказывал Смешинскому о какой-то конференции для реаниматологов. Накинув на голову капюшон – на улице бушевала гроза - Димка быстро преодолел путь от остановки до подъезда. В квартиру он вошел уже на дрожащих ногах. Нет, определенно, Смешинский делал это раньше, и не раз, но для настолько любимого человека Димка никогда еще не решался на такое. Парней в жизни Смешинского вообще было не очень много. Сразу после переезда в этот город медбрат пытался хотя бы частично реабилитироваться в глазах родителей, поэтому никаких отношений не заводил, даже пробовал создать какое-то подобие романтики в общении с Лелей – но ничего не получилось. Конечно, иногда после вечеринки Димка возвращался домой не один, но на утро от всего, что происходило ночью, оставался только стыд и выкуренные в муках совести добрые полпачки сигарет. Вымывшись и закинув пропахший запахом больницы и табаком костюм в машинку, Смешинский, внутренне сотрясаясь, прошел к холодильнику. Там, на самой верхней полке, у него давно была отложена бутылочка хорошего вина, подаренная пациентом за удачное попадание в вену. Водрузив вино на стол, в честь этого дня даже застеленный красной скатертью, Дима подошел к шкафу и принялся рыться на полках, сдавленно матерясь сквозь зубы. Наконец, все было найдено. Через пять минут Дима внезапно обнаружил себя на кухне, сидящим на стуле с ногами, допивающим бокал вина и дрожащим то ли холода, то ли от еще пойми чего. Конечно, замерзнуть было легче легкого: на длинных ногах Смешинского, которые он предусмотрительно еще и побрил, красовались чулки, белые, с кружевным верхом, белые же кружевные трусы, слегка зауженные сзади и белая майка в обтяжку. Наряд этот был продуман уже довольно давно, поэтому наличествовал даже пояс для чулков. Слегка придя в себя и плеснув себе для храбрости виски, оставшегося с прошлой вечеринки, Димка подошел к зеркалу, тщательно причесал волосы, уложив их на один глаз. Так появлялась возможность сдувать набок отросшую челку – а это делало Диму похожим на «няшу-стесняшу», как говорил один из его одноразовых партнеров по кровати. Пошарив на полке шкафа в прихожей, Дима нашел еще и ярко-красную помаду, видимо, забытую Сашкой (друг страдал «коллекционной клептоманией», у каждой своей новой пассии похищал какую-нибудь мелочь). Ровно накрасить губы получилось только после еще одной порции виски и со второй попытки. Когда результат устроил Димку, он, пошатываясь, вылез на балкон покурить. Там, ощущая, как перехватывает дыхание от холода, Дима стоял минут десять. Пока не увидел внизу подъехавшую машину Вацлава Викторовича. С машиной у Димы были связаны отдельные переживания: Вацлав никогда не подвозил его до работы. Даже когда их смены совпадали, Смешинский все равно добирался домой на автобусе. Припереть Вацлава к стенке и спросить напрямую Дима не решался – все время брала вверх какая-то излишняя деликатность. Выпив еще виски, вздохнув и сжав пальцы в кулаки для храбрости, Дима вышел в прихожую. Сначала он хотел встать около зеркала, небрежно опершись на него рукой, чтобы предоставить Шульжицкому вид сразу и спереди, и сзади, но потом передумал. - Сюрприз должен быть сюрпризом, - прошептал он, улыбаясь, и встал сразу за дверью. Замерев и стараясь почти не дышать, Димка притаился в своем укромном уголке, слушая шаги, раздававшиеся на лестнице. Судя по всему, по лестнице поднимались несколько человек. - Наверное, соседи, - решил Смешинский, вжимаясь в стену. Воображение уже рисовало ему удивление Вацлава, его расширившиеся зрачки, дыхание, которое бы выдавало волнение всегда невозмутимого реаниматолога. Хотелось, чтобы пришел быстрее, обнял, согрел… Наконец, в замке заворочался ключ. Димка закрыл глаза, несколько раз шумно выдохнул и приготовился. - Если не сейчас, то – никогда, - сказал он себе, стараясь, чтобы внутренний голос звучал очень твердо. Дверь медленно открылась, и в прихожую шагнул Вацлав Викторович. Он почему-то смеялся. - Ну, заходите, чего стоять-то? – сказал он кому-то невидимому, остававшемуся пока за дверью. У Смешинского замерло сердце. Румянец быстро залил его лицо. Умом он понимал – нужно быстрее бежать, прятаться где-то в комнате, но ноги отказывались его слушаться. Почему? Зачем Вацлав привел кого-то к нему, к Димке, домой? Это что – предательство? - Дима, Дима, что ты делаешь? – сказал бы Шульжицкий, если бы пришел один, - ты собрался на работу в таком виде? Воплощаешь фантазии больных о сексуальной медсестричке? Что же ты раньше так не делал? – спросил бы Вацлав и потянулся к Димкиным накрашенным губам… А вот так… Стыд, да и только! Сейчас Дима желал только одного – умереть, стоя вот так, за дверью. - Вацлав… Викторович! – позвал Димка одними только губами. Удивительно, но Шульжицкий понял, почувствовал кожей этот почти безмолвный крик о помощи. Он обернулся и замер, пораженный видом Смешинского. В прихожую как раз вошли еще двое мужчин. Они проследили за взглядом Вацлава, на секунду обмерли, и начали смеяться. - Умора! – гоготал один, - Вацлав, тебе повезло! И жилье, и представление! - Ха-ха-ха, - вторил другой, - и как звать это чуело-мяучело? Дима съежился, осел под их взглядами. Смех многократно отражался от стен, раскатами грома бил Димке в уши, которые от закрыл ладонями. - Дмитрий, - обратился к нему хихикающий Вацлав, всеми силами старающийся сохранять подобие невозмутимости, - пожалуйста, приведи себя в порядок в комнате. А мы с коллегами на кухне посидим. - О, тут как раз и винишко припасено! – радостно воскликнул один из пришедших мужчин. Сил идти не было. Щеки горели так, что было даже жарко глазам. Крупно вздрагивая, Дима обнял себя за плечи и стоял так, упрямо смотря в пол. - Давай, хватит стоять тут, как Венера Милосская! – Шульжицкий схватил Димку за плечи и одним толчком отправил в комнату. - Потом об этом поговорим, - тихо процедил реаниматолог, уходя к друзьям. Смешинский дрожащей ладонью вытер помаду с губ, нетвердо прошел на балкон. Опустился на корточки, закурил, и только тогда дал волю слезам. Всхлипывая, он затягивался сигаретой, чувствуя горький привкус своей помады, видимо, лежавшей у него в шкафу добрую пару лет и забывшей уже про свой срок годности. Вацлав зашел на балкон как раз между второй и третьей сигаретой. Поставил рядом с рукой Димки бокал с отпечатками его помады и начатую бутылку того самого вина, покурил, шумно выдыхая в открытое окно и так же тихо вышел, усмехнувшись. Когда Димка успокоился, на улице уже наступили сумерки. Замерзший до нитки, он на ощупь пробрался в комнату, и, так и не сняв чулок, упал ничком на свою постель. … Как он заснул, Дима не помнил. Утро придавило его к кровати серой монолитностью неба за окном. Лежа на спине, любуясь знакомым до боли потолком, Смешинский считал, чтобы не думать о вчерашнем позоре. На цифре «двадцать две тысячи восемьсот девяносто три» на диване заворочался Вацлав, как всегда, закутанный одеялом по самый нос. К удивлению Димы, реаниматолог не стал сразу заводить разговор про вчерашнее, просто почесал встрепанную со сна голову, и, не глядя на Диму, пошел на балкон. Если честно, Димке все-таки было легче, чтобы он спросил. Чтобы накричал. А не вот так – молча ушел курить, и все. - Подождите, Вацлав Викторович, я с вами! – крикнул охрипшим со сна голосом Димка, вставая. Курили молча. Дима крутил головой, шмыгал носом и, вообще, всячески пытался обозначить свое присутствие. Но не помогало – Вацлав медленно выпускал дым, смотрел на горизонт, весь ощетинившийся старыми заводскими трубами, и мучительно не обращал на Диму ровно никакого внимания. Медбрат переминался с ноги на ногу и чувствовал себя виноватым. Даже любимая утренняя сигарета больше не казалась ему вкусной. Просить извинений почему-то тоже было неудобно. Вацлав Викторович бросил окурок вниз и проводил его взглядом. - Дима, заведи пепельницу, - спокойно сказал он, обернувшись. – И сними уже эти чулки, ты в них как девчонка, - Шульжицкий осторожно отстранил Димку рукой и вернулся в квартиру. «Нужно было догадаться, что, раз он ушел от жены, он не любит женщин. Феерический же я дурак!» - подумал Дима, на автомате поплотнее завернувшись в одеяло. Он даже выпрямился и зажмурился от удовольствия, которое ему доставила эта мысль.