Больничка

14. Когда Димка вышел из поезда, слабость в ногах еще ощущалась. - Это все от нервов, молодой человек! – торжествующе провозгласила какая-то фельдшерица, ехавшая со Смешинским в одном вагоне. Тогда Димка спорить не стал – от нервов, так от нервов. Не объяснять же перепуганным девицам, их дедушке и всем соседям по вагону, что он увидел человека, который сгорел заживо. Сгорел, а похоронили только зубы. Поэтому-то и шепелявил этот странный продавец чипсов и минералки… минералки… Первой мыслью было позвонить в приемный, чтобы предупредили Якова – придет за ним Захар, ой, как придет… Но звонить Дима не стал, одернул себя. Не хватало еще попасть в психушку на радость любимому папуле. Вместо этого Димка купил на родном вокзале пирожок с картошкой и дешевый невкусный кофе, расположился за столиком с неубранными тарелками и набрал номер Лели. - Слушаю, Лжедмитрий! – пропела медрегистратор в трубку. - Лель, скажи Кузьмичу – у меня мать вроде как болеет, не пойду я на работу завтра. Я уехал на разведку. Так и скажи, он должен понять. - Поймет, куда он денется… А что с твоей матерью? И где ты вообще? Связь не ахти у тебя. - Я в своем городе. Мать пока не видел, успел только поесть. Я напишу тебе, если что. - Конечно! И звони, а то я уже волнуюсь, - сказала Леля и сбросила вызов. Когда кофе был допит, а желудок с трудом переваривал пирожок, Димка, закурив, стал пробираться на остановку, попутно пытаясь вспомнить, какая же маршрутка ходит до пригорода, где располагался родительский дом. Маленький ПАЗик, носящий гордую табличку «пригородное такси», подъехал совсем быстро. Заняв свободное местечко рядом с совсем необъятной женщиной, Дима по привычке задремал. Свою остановку Дима помнил совсем смутно – в школу его чаще возил на своей машине отец. Но рефлексы не подвели – Смешинский все же вышел из маршрутки там, где было нужно. До родительского дома еще нужно было пройти по небольшому переулку, где стояли в основном частные дома. Поправив сумку на плече и сняв ветровку, в которой становилось жарковато, Димка начал путь, радуясь возможности напоследок подышать свежим утренним воздухом. Переулок хранил в себе множество воспоминаний: на ветке этого замшелого дуба когда-то висели простенькие качели, где было так здорово играть с друзьями. А вот тут, между двух домов, было их любимое с Вовкой местечко – там можно было давать волю рукам, не заботясь о том, что их кто-то увидит. …Раньше особняк Смешинских прятался за яблоневым садом. Теперь же деревья были вырублены, вместо них красовались неровные пеньки. Дом был на виду, выглядел каким-то голым. Пораженному этим видом Диме пришлось даже замедлиться на минутку: он не был уверен, что это – его родной дом. Пересилив сомнения, Смешинский толкнул печально заскрипевшую калитку. Машины отца на парковке не было – наверное, уехал куда-нибудь, не стал бы он ждать опозорившегося сына. Это почему-то здорово расстроило Диму, хотя он и не надеялся на примирение с отцом: не простил бы он, не понял. Да и не звать же его в гости, не знакомить же с Вацлавом! Изнутри дом выглядел еще хуже, чем снаружи: везде лежала пыль, в центре некогда шикарной гостиной на полу валялись персики, целая россыпь подгнивших уже персиков. - Мама! – крикнул Дима, ощущая, как ползут мурашки по спине. Может, это была шутка? Переехали его родители, подались поближе к морю, а, может, вовсе уехали за границу. А голос в трубке он спутал, просто спутал. Прошло столько лет, немудрено, наверное… Откуда-то сверху раздался безумный визгливый смех. Не Захар ли заманил сюда его, беззащитного перед печью мальчишку? Нет-нет-нет, Димка не верил в мистику, отказывался верить. Чего только не напридумывают, подрывая авторитет медицины! Рассказывали, что в реанимации призраки ходят. Так и что? Медсестры, одетые, как монашки, могли и приход Мессии видеть. А вот разнаряженный средний персонал терапии никогда не видел ничего подобного: их больше заботило собственное декольте, чем поиски несуществующего. - Кто здесь? – спросил Дима, направляясь к лестнице на второй этаж. Кто бы не издавал этот безумный смех – на работе медбрат явно видел и пострашнее. Была же как-то история. Скорая, ненужно разжалобившись, привезла на перевязку бомжа, голень которого кишела опарышами. - Вы его перевяжите и выпустите, пожалуйста! – фельдшер умильно моргала глазками, поглаживая рукой, запакованной в две перчатки, вшивую голову виновника торжества, пускающего слюни прямо на кушетку. - Не, мы их не выпускаем, - ерничала Наденька, набирая номер хирурга. – Все у нас живут. Держим их так, что конец всему живому! Вот, Марь Михална у гаражей вообще привязана. И Вовик с Ипполитом кандалами своими по ночам бряцают. Им и терять-то нечего, кроме своих цепей, ха-ха! Потом бомжа раздели, немножко (чтобы не нарушить естественную микрофлору) помыли и отвели в перевязочную. - Ладно, пойду я, - устало вздохнул новенький хирург, уволившийся через две смены пребывания в больнице экстренной помощи. – Чем быстрее сделаю, тем быстрее покурю и забуду это дерьмо. - А что за дерьмо? – спросил терапевт, тот самый, который лечил всех луной и заговорами. - Да там опарышей полная нога! – с отчаянием выдохнул хирург, натягивая перчатки. - Тогда меня подожди. Бабулю запишу и приду. На рыбалку набрать надо, а то в магазинах наживка дюже дорога, - деловито сказал терапевт, не отрываясь от истории болезни. На втором этаже пахло еще хуже. Так обычно смердило в их больничном «кафеле» - комнатке, куда свозили бомжей. Они же могли и облюбовать этот некогда шикарный дом, разводить тут костры и жарить на них бездомных собак. Внутренне содрогаясь от такого надругательства, Димка остановился перед родительской спальней: оттуда пахло сильнее всего. На полу в спальне валялись бутылки. Много-много бутылок. Они были кое-где присыпаны землей из цветочного горшка, упавшего с подоконника. Цветок, живший в этом горшке, давным-давно умер, превратился в несколько сухих соломинок, лежавших недалеко от окна. - Что здесь происходит? – ошарашенно спросил Димка, переступая через бутылки. На кровати, в куче грязного белья, кишащего вшами, лежало тело, обтянутое желтой кожей. Это была женщина, истощенная, с огромным животом и непропорционально худыми руками, которыми она непрестанно поправляла отросшие редкие волосы, белые где-то у концов и грязно-русые у головы. Этот цвет, а еще глаза, его, Димкины, только потускневшие, запавшие, подсказали Смешинскому, что это – его спившаяся мать. - Мама, мамочка! Да как же ты могла! – крикнул Димка прямо в лицо женщине, которое не выражало никаких эмоций, а только безумно водило глазами. Повинуясь неясному порыву, он обнял ее, прижал к себе, невзирая на запах. Нужно было действовать. В течение часа Дима, не переставая бормотать себе под нос что-то вроде: «Все будет хорошо, мама, не переживай. Все можно исправить», убирался. Он вынес бутылки, собрал персики в гостиной, вымыл полы, пропылесосил ковер. На руках отнес мать в ванную, и, пока она, визгливо хохоча, лежала в теплой воде, перетряхнул кровать. Белье он оставил гореть на заднем дворе. Потом нашел ножницы и коротко подстриг маму, вымыл из остатков волос вшей. Так же на руках, перенес ее назад в кровать, на чистое белье. И, облегченно увидев, как взгляд матери постепенно начал концентрироваться на его лице, вызвал Скорую. - У нас таким не помочь, сам понимаешь, - качала головой фельдшер. – Только в область везти, у них там спецклиника. Тем более, тут печень полетела совсем, что в нашей ЦРБ сделают? Только в психоз введут и все, психушка, да и на погост. - А вы не в курсе, что тут вообще произошло? – не особо надеясь на ответ, спросил Димка, наливая фельшерице чай. - Ну, хорошо-то я твоего отца не знаю. Но семья в городе известная, кое-что слышала. Ты как сбежал, Смешинский в разгул ушел. Весь город перетирал, что он баб чуть ли не на чай к супруге водит. Та и не выдержала – пить начала. Тогда твой отец вообще съехал. Говорят, что к Машке-библиотекарше. А сюда редко наведывался. Была тут на вызове у соседей ваших – говорили, что он раз в месяц приезжает, привозит ей выпить, чтоб она претензий к нему не имела и умерла тут от пьянства. Чтоб имущество не делить. - Ужас какой, - выдохнул Дима, бессмысленно смотря в одну точку. – Завтра повезу ее в область, не умирать же ей тут. По правде говоря, Димка и сам был удивлен своей реакцией. Он всегда считал, что воспримет смерть матери как-то иначе, не так, смотря в кухонную стену и практически ощущая, как она там, наверху, водит над головой руками и смеется. Ее скорая смерть была для него очевидной – в комнате, где лежала мать, отчетливо ощущался теперь запах печени. На Димкиной памяти так пахли умирающие от цирроза. - Ну, поеду я дальше. За чай спасибо, коллега. Деньги-то есть на перевозку? – спросила фельдшер, направляясь к двери. - Спасибо, с деньгами я решу все сейчас, - Смешинский закрыл за медиком дверь и устало вздохнул. Звонить отцу очень не хотелось, но необходимость спасти жизнь матери была превыше его желаний. Отец трубку не взял, и Дима, пошатавшись по дому, опять позвонил на Скорую. На его счастье, главный врач смены оказался вполне вменяемым человеком. Безжалостно «окая», он заверил Диму, что готов дать машину под залог его паспорта, а расчет может подождать и несколько дней. Где брать деньги, если не у отца, Смешинский представлял слабо, но надеялся, что Николай Кузьмич даст нужную сумму в долг до зарплаты. Заведующий несколько раз выручал бедствующего медбрата, мог не отказать и сейчас. К вечеру мать оклемалась, начала узнавать сына. - Как дела-то, Димочка? – спросила она его хриплым голосом. Смешинский воспрял было духом, но, не дождавшись ответа, мать продолжила: - Выпить ты же привез, да? Давай выпьем водки, чего так-то сидим, на сухую? - Будем сидеть на сухую. Чтоб ты не померла, - спокойно ответил ей Дима, держа ее руку в своей. – Не переживай, вылечат. А потом я тебя к себе заберу. У меня будем жить. С Эрозивным Гастритом. Ты же любишь кошек, да, мам? - Кошки – они хорошие, - тихо сказала мать, поднимая руки. Через минуту она безумно засмеялась. Поэтому Дима, в очередной раз вздохнув, принес ей водички (от еды она упрямо отказывалась) и побрел спать в свою старую комнату. Там все сохранилось так, как и было до его отъезда. Единственное, что было не в порядке – дверь, болтавшаяся на одной петле. Видимо, мать, которая в душе надеялась, что сын все же одумается, вернется и согласится на лечение от гомосексуализма, закрыла комнату на ключ сразу же после побега. А отец, наверное, хотел сделать тут ремонт, вот и снес дверь к чертям, навалившись на нее своим мощным плечом. Может быть, все было по-другому, Димка не очень хотел размышлять об этом. Не раздеваясь, он лег на незаправленную кровать и вскоре забылся тяжелым сном. … Почему он стоял в операционной, закутанный в стерильный халат, Дима не смог бы пояснить. Но он четко знал, что должен подавать инструменты. На столике, накрытом чистой простыней, лежали ножи всевозможных размеров. Там же было несколько пинцетов, ржавый корцанг и устрашающих размеров тесак, лезвие которого было забрызгано чем-то, напоминающим кровь. - Это гнойный перитонит. Надо вскрывать, - сказал мужчина, стоявший на месте хирурга. Из-за шапки и марлевой маски Димке были видны только его глаза. Но и этого было достаточно, чтобы Смешинский узнал Вацлава Викторовича. - Фамилия, имя, отчество, возраст! – скомандовал он кому-то наверху. Дима поднял глаза и обомлел: операционная находилась в неком подобии амфитеатра. За стеклом, на трибунах, расположились сотни людей. Все они с интересом смотрели на Смешинского. - Владимир Сергеевич Петров, двадцать четыре года! – ответил какой-то механический голос. - Отлично, просто отлично, - отреагировал Шульжицкий. – Дима, дай-ка мне нож! - Как Петров? Почему Петров? – обомлел Димка. Он же зарежет Вовку! Просто так, из ревности зарежет! - Дима! Нож! – требовал реаниматолог, протягивая к Смешинскому руку в окровавленной уже перчатке. Внутренне замерев, Димка начал перебирать ножи на столике. Временами он пытался разглядеть лицо пациента, укрытого простыней. Вдруг это не Вова? Вдруг просто тезка? С этой точки зрения Смешинскому был виден только вздернутый нос и трубка, торчащая изо рта парня. Но это был тот самый Вовка, точно. - Дмитрий! – театрально вскрикнул Шульжицкий. – Слишком поздно! Дай сюда тесак, немедленно! Шевелись! Дрожащей рукой Димка подал Вацлаву тесак. Наверное, реаниматолог не сможет совершить убийство под взглядом всех этих глаз. Люди на трибуне приподнялись со своих мест, прильнули к стеклу. Сильно размахнувшись, Вацлав опустил тесак прямо на живот Вовки. Брызнула кровь. Инстинктивно защитившись руками, Димка отпрянул. Убийство совершалось на его глазах, а он не мог помочь: ноги стали как ватные, Смешинский будто прирос к полу. Хрипло хохоча, Шульжицкий продолжал разделывать Вовку, ловко орудуя тесаком. Временами он резким движением руки сбрасывал что-то прямо на пол, и Дима видел в этой буро-красной массе то петли кишечника, то куски легких. - В печь его! Давайте в печь! – громкий голос Захара, его безумный смех наполнили операционную. Димка в отчаянии оглядел трибуны, пытаясь одними лишь глазами показать им, что это – не операция, это – убийство, ничем не прикрытое. Но трибуны аплодировали. Смотрели на размахивающего тесаком Шульжицкого и аплодировали. Липкий страх поглотил Диму, он дернулся и проснулся. Сел на кровати, ошарашенно мотая головой. - Приснится же такое, - сказал он не своим со сна голосом. Сказал и замер – в доме стояла полная тишина. Не было больше безумного смеха. Может быть, мама просто уснула? Но беспокойство нарастало. И, выкурив пару сигарет прямо в окошко, Димка пошел проверять.