Больничка

13. Диме снилось детство. Как будто он бежит по полю, желтому от цветущих одуванчиков. Было хорошо, легко, ощущение полной свободы переполняло мальчишку, казалось, еще чуть-чуть, и он взлетит, как взлетали весной воздушные змеи: над крышами домов, над этим самым полем, которому не был ни конца, ни края. Удивительно, но оно совсем не пахло одуванчиками. Запах скорее напоминал о маминых сырных слойках, которые она пекла время от времени, когда не так сильно уставала от работы учительницей в обной из городских школ. Просыпаться не хотелось, но одуванчики вдруг заколыхались, издавая какой-то странный дребезжащий звук. Только через несколько минут Смешинский понял, что так звонит его мобильник. - Да, - неохотно ответил Димка, заметив на экране какой-то незнакомый номер. - Дима, приезжай, - очень знакомый голос, почти стершийся из памяти, говорил совершенно спокойно. – Мама очень больна, она хочет тебя видеть. - Отец? – замер на секунду Смешинский. – Что случилось? - Приезжай попрощаться. Адрес ты знаешь. Звонок завершился, а перезвонить Димка был уже не в силах. Как, как посмел позвонить ему этот страшный человек? …Первая Димкина любовь была скорее причудой, чем настоящим чувством. Смешинский учился тогда в восьмом классе, заканчивал музыкальную школу по классу аккордеона и умел потрясающе томно выглядывать из-под отращенной по моде длинной челки. То, что сосед по парте как-то странно на него смотрит, Дима заметил уже давно, но заставлял себя не придавать этому значения. Одноклассницы, которые в восьмом классе уже были ростом под метр восемьдесят и не по годам развитой грудью, мало привлекали Димку: слишком много на них было макияжа, слишком много они обсуждали парней, слишком громко смеялись, растягивая яркие губы. Может быть, Смешинскому понравилась бы какая-нибудь серая мышка, вроде Маши, сидевшей на первой парте и рисовавшей в блокноте на переменках персонажей любимого аниме, но дружить с ней было стыдно – отличница была предметом всеобщих насмешек. Вовка Петров, тот самый сосед по парте, был из совсем неблагополучной семьи. Отец Вовы, когда-то работавший слесарем на заводе, сидел в тюрьме за драку, произошедшую прямо на рабочем месте, мать работала, не покладая рук: она шила на заказ, мыла полы и ухаживала за престарелой соседкой, получая за все свои труды чисто символическую плату. На еду часто не хватало, поэтому Вовка ходил злой и голодный. Сначала Дима думал, что все взгляды Петрова связаны именно с едой, поэтому таскал из дома бутерброды с дорогой ветчиной, сыр в нарезке, которого в холодильнике было всегда в избытке. Каждый раз, когда Вовка видел заветный целлофановый пакетик, глаза у него прямо загорались. А через несколько месяцев Вова упал в обморок прямо в коридоре школы, и Смешинский, перепугавшись и с жаром покивав на совет школьной медсестры: «Накормите его чем-нибудь горяченьким и пусть полежит», впервые пригласил товарища домой. Все в особняке Смешинских, до которого приятели добирались на пригородной маршрутке, поражало Вовку. Открыв рот, он изучал лепнину на потолке, озирался, пробегая взглядом по маминой коллекции вазочек, и долго стоял перед стеной, украшенной папиным оружием. Помня о наставлениях, Дима сразу уложил Петрова в свою постель, заметив, как неловко он пытался вывернуть свои потертые джинсы, чтобы Димка не заметил их «украшение» в виде мелких дыр. Решив больше не смущать Вовку, Смешинский ушел на кухню, где в холодильнике на счастье товарища обнаружился мамин недиетический суп. Взяв поднос, который родителям подарили еще на первую годовщину их свадьбы, Димка поставил на него подогретый суп и вернулся в свою комнату, где Вова уже успел укрыться одеялом по самый нос. - Дима, не надо, - слабо запротестовал Петров, но Димка был непреклонен. После того, как суп был съеден, Вова молча отвернулся к стенке и засопел. Смешинский подумал было, что он просто спит, но временами сбивающееся дыхание выдавало волнение Петрова. Осмелившись, Дима тронул товарища за плечо. - Вова, все нормально? - Я давно хотел тебе сказать. Но не знал, как ты воспримешь… - тихо сказал Вовка куда-то в одеяло, но Смешинский все равно его услышал. - То, что кулинария моей мамки – полное дерьмо? Прости, но я это давно знаю, - рассмеялся Дима, - понимаешь, она просто помешана на всяких диетах, и мне приходится через раз есть ужасные котлеты из брокколи. Можешь себе представить? Да этот овощ – само оскорбление для слова «котлеты»! - Нет-нет, Дим, это совсем не то, - прервал его Вовка, поворачиваясь к Смешинскому. Стало заметно, что губы его предательски дрожат. - Дим, а ведь я тебя люблю, знаешь? И это так странно, наверное. Избитая фраза, но я считаю, что это неправильно и странно, ничего не могу с собой поделать… Тогда Дима засмущался, промолчал, ошарашено смотря на Вову. А через два или три дня пригласил друга в кино. И почему-то не стал убирать свою руку, когда ощутил, что Вова поглаживает тыльную сторону его ладони кончиками своих чуть влажных пальцев. О том, что происходит, они никогда не говорили, просто гуляли молча по паркам и аллеям городка, даже не держась за руки. Однажды, на какой-то мокрой от дождя скамейке Петров молча стиснул руку Димки и ткнулся, зажмурившись, куда-то вперед. Первый поцелуй вышел мокрым и скомканным, но Дима ощутил, как сильно забилось сердце. Это было ново, отличалось от всего того, что у Смешинского было ранее – а было почти все: и игровые приставки, и компьютер, и даже забытый на цепи породистый пес, отныне охранявший двор и аристократически гавкающий на прохожих. Хотелось каких-то эмоций, хоть как-то разбавляющих материальную насыщенность Димкиной жизни. Вовка давал эти эмоции в избытке. Стесняясь и беспомощно краснея, он слал Димке в интернете какие-то пошловатые картинки с поцелуями, заставляя Диму улыбаться, представляя смущение приятеля. Страшное случилось спустя чуть больше года: перед самыми выпускными экзаменами, когда Вовка целовал податливого Смешинского, придя к тому в гости под каким-то благовидным предлогом. Руки Петрова как-то оказались под Диминой футболкой, что, в принципе, давно было уже пройденным этапом, мало того, они уже достаточно давно заходили гораздо, гораздо дальше, в комнату зашел Димкин отец. - Что! Здесь! Происходит! – выкрикнул он, отшвыривая Вову от своего сына. Никто не успел среагировать. Отец развернулся и буквально выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Целую неделю в доме Смешинских стояла жуткая тишина. Димка ходил, как тень, ощущая нависший над собой меч родительского правосудия. Он молча вставал, собирался в школу и выскальзывал за дверь, чувствуя тяжелый взгляд отца, упершийся в спину. В отношениях с Вовой настал какой-то кризис. Петров замкнулся, не разговаривал с Димой даже на уроках. А как-то раз тихонько положил Смешинскому в тетрадь записку на оборванном клочке клетчатой бумаги. «Только не рассказывай никому». Гром грянул через неделю. Димка слушал музыку в своей комнате, когда мама позвала его на семейный совет. На всю жизнь Дима запомнил грозную фигуру отца, возвышавшуюся тогда во главе кухонного стола. - Дмитрий, - сухо начал папа, - то, что случилось, повергло нас в глубочайший шок. - Но мы все понимаем, - как можно мягче сказала мама, заглядывая Диме в глаза. - Мы с матерью считаем, что это – болезнь. Мы тебя так не воспитывали. Откуда это в тебе? Я не могу этого понять… - Но это лечится, Димочка! Мы с папой нашли хорошую клинику… - Стойте, - Димка вздохнул и продолжил, – какая болезнь?! Зачем столько внимания этому?! - Потому что ты позоришь нашу семью! Я не позволю тебе этого делать! Через неделю, когда ты сдашь экзамены, мы едем в областной центр. Там тобой займутся самые лучшие врачи. Надо становиться мужчиной, мужчиной, Дмитрий! А не…не… - отец замялся. - Не проституткой? – вскипел Димка, - ты это хотел сказать, па-поч-ка? То есть, на какие-либо чувства вам плевать? Главное – честь семьи? - Главное – честь семьи. Ни один из Смешинских никогда, никогда не был гомосексуалистом! Мне стыдно, что ты – мой сын… - вздохнул отец. - Тогда мне стыдно, что я – твой сын! – крикнул Дима. Тяжелая пощечина свалила его со стула. Взбешенный отец вскочил, ударил Димку ногой по ребрам, потянул сына за волосы вверх. - Петух! Педераст! Как ты смел, скотина? – шипел папа, подтаскивая Диму к себе. – Не зря я не хотел детей… - Успокойся! Успокойся! – визжала мама, прижимая руки к груди. – Только не убей его! - Шалава! Кого ты мне родила?! – брызгал слюной отец. – С кем ты нагуляла это отродье?! Изловчившись, Димка вывернулся, отполз в угол кухни. Воспользовавшись переключением гнева на мать, он убежал в свою комнату, где прорыдал всю ночь, закрывшись на ключ и слушая отголоски затянувшегося скандала. На следующий день отец уехал. Маме сразу же позвонили ее знакомые, сообщив плохую весть: главу семейства видели в баре с какой-то блондинкой. Дикий загул отца позволил Димке сдать экзамены и подготовиться к побегу: заначка матери лежала в синей вазочке на верхней полке, и Смешинский позаимствовал ее всю, беззастенчиво пользуясь постоянным теперь маминым молчанием. …С отцом с тех пор Дима не виделся и не разговаривал. Постепенно синяк на скуле зажил, но обида не прошла, затаилась где-то в Димином нутре. И, помня все еще угрозы отца, Смешинский долгое время сидел и думал, как же ему поступить. Наверное, мать и не смогла бы отстоять интересы сына. Она всю жизнь проработала учительницей, сначала в общеобразовательной, а потом, в период расцвета семейства Смешинских, в частной школе. Отец же был крупным предпринимателем и обеспечивал семью. Мать в браке находилась в положении униженном и оскорбленном: она виновато просила у отца денег на платье, на салон красоты, на посиделки с подругами. Подчиненное свое положение она прекрасно осознавала, а потому была тише воды ниже травы. То, что родители знают, где он, - это Димка понял давно. Уж больно подозрительно, что единственного наследника бизнеса Смешинских никто так и не искал. Скорее всего, уже по истечению суток была обнаружена пропажа заначки, а на вокзале сразу же опознали приметного паренька по фото. Убедившись, что сын жив, родители перестали его искать – только наводили временами справки, все ли в порядке. Держа в одной руке кружку с чаем, а в другой – сигарету, Димка стоял на балконе, чувствуя, что промерзает до костей. Дул осенний ветер, то и дело срывались с деревьев пожелтевшие листья. - Я устал. Я не хочу ничего решать, - впервые за пять лет сказал вслух Дима, чувствуя нарастающее желание разбить об пол кружку и самому забиться в судорогах. Видимо, пора было покупать себе бутылку минералки и окончательно уподобиться Якову Мирославовичу. Но решение проблемы все-таки требовалось, и, после часа бессмысленного расхаживания по дому Димка махнул рукой. - Еду! А то что я такой за сын… Расписание в интернете подсказало Смешинскому, что ближайший поезд до родного городка будет отправляться через два часа. Ковать железо надо было, пока горячо, Дима чувствовал, что иначе передумает. Собрать вещи было делом недолгим. Вытащив из шкафа старую спортивную сумку, Смешинский кинул туда пару футболок, зубную щетку и зарядку для мобильника. На этом сборы были закончены, и Димка отправился на вокзал, оставив записку Вацлаву. «ВВ! Я уехал к родителям. Не знаю, что там, надо разбираться. Звоните, если что». Эрозированный Гастрит, к тому времени уже изрядно вытянувшийся в длину и отъевшийся, проводил Диму тоскливым взглядом и вновь улегся спать. Ему далеко не впервой было оставаться за хозяина. На улице было прохладно и сыро. Димка поежился, застегнул ветровку и быстрым шагом направился к автобусной остановке. Там он оказался в одиночестве. Достав из кармана пачку сигарет, он собирался закурить, как вдруг увидел извечного Михалыча, семенившего к нему. - Молодой человек! – проскрипел старичок, прищуривая единственный глаз, - сигареткой не угостите? - Угощу. – Димка протянул Михалычу пачку и внимательно смотрел, как тот берет себе три сигареты. - На вечер оставлю. Талонов-то нынче нету, а вот в наше время… Завод-то когда был, хорошо было. Кормилец наш, поилец, отец и мать родные. Эх, то бы время! - Раньше было лучше. Одна проблема – раньше было раньше, - равнодушно пожал плечами Дима, поднося к сигарете в зубах старичка зажигалку. - Благодарствую. Да помереть бы теперь спокойно, а большего нам и не надо. Выкинули за борт, уж и не выплыть больше, - сказал Михалыч, и Смешинского прямо обдало какой-то непонятной тоской. Автобус подошел точно в срок. Димка устроился у окошка и безразлично смотрел, как мимо него проплывает город с его когда-то шикарными многоэтажками и витринами магазинов, кое-где некрасиво, но надежно забитыми досками. Вокзал находился практически в самом центре. Сверившись с часами, Дима облегченно вздохнул – на поезд он успевал. Удача явно была на стороне Смешинского – билет ему продали сразу, плацкарт около туалета, но это было не столь важно. Устроившись на своей верхней полке и как следует разглядев соседей: обеспокоенного политикой седовласого джентльмена, ехавшего с двумя внучками лет пятнадцати, Димка подложил под голову свою сумку и сам не заметил, как уснул. Пути до родного городка было чуть более двух дней. Вся поездка проходила тихо и мирно: девчонки обсуждали парней, кокетливо поглядывали на Димку и по очереди стояли с ним в тамбуре, пока тот курил. До конечной оставалось примерно два часа езды. Оголодавший Дима, подкармливаемый случайными бутербродами от попутчиц, лежал на своей полке, размышляя о чем-то вечном. - Минералка, чипсы. Возможны скидки, - спокойно произнес какой-то знакомый шамкающий голос, и Смешинский отвлекся, глянул вниз. Лучше бы не глядел – сердце подпрыгнуло куда-то в глотку, а в глазах потемнело. В нос ударило запахом жаренного мяса, и Димка узнал, узнал мужчину-продавца. Продавец был худ и темноволос. На вид ему могло быть тридцать лет, а могло и пятьдесят. - Молодой человек, вы видели все, вам скидку сделаю! – с восторгом воскликнул, пришептывая, мужчина, роясь в своей корзинке с предлагаемой продукцией. На его руках были как будто ожоги. - Захар! Захар! – крикнул через несколько секунд Смешинский, выйдя из оцепенения. – Я узнал, это же Захар! Стой! Медбрат соскочил с постели, напугав пожилого джентльмена, выскочил в проход между полками… Никого. Только запах, этот чертов запах кремационной печи, запах горелой спины Галины Петровны, запах похорон Федора Семеновича отчетливо ощущался в воздухе. Рвано дыша, Димка рванулся было на поиски санитара, но не смог: голова закружилась, и Смешинский, беспомощно взмахнув руками, упал на пахнущий чьими-то ногами пол.