Больничка

15. На третий день после похорон матери Дима проснулся у себя в комнате, сжимая в руках подушку и задыхаясь от рыданий. Тыльной стороной вытерев нитку слюны, которая вела из его рта к видавшей виды подушке, пахнущей плесенью, он сел на кровати, едва не застонав от внезапно накатившей дурноты. Голова раскалывалась от боли. Когда-то друг Саша (о, как же далеко и давно это было!) говорил ему, что не стоит, выпивая, мешать зелёное с красным, но, конечно, Дима этим пренебрег сразу же после того, как гроб с жёлтым изможденным телом погрузился в землю, а отец устроил скандал на поминках в день похорон. Все эти три дня Смешинский занимался тем, что пил, иногда просыпаясь дома, иногда - в каких-то притонах, из которых он находил дорогу домой, спрашивая редких прохожих. Те шарахались от небритого, дурно пахнущего парня в грязной одежде. Дима бормотал: "Спасибо, спасибо, спасите мою душу", и брел дальше, натыкаясь на стены малоэтажных домов родного города. Прохожие не дослушивали его до конца, "спасите" тонуло в прокуренном воротнике куртки, на котором были пятна весьма подозрительного содержания, так что душу изнывающего Димы никто не спас. Каждый раз, подходя к родительскому дому, он вспоминал, как мать когда-то не защитила его, позволила отцу ударить, уговаривала на какое-то лечение. Злость вскипала в крови, и Смешинский шёл пить дальше, не заходя, пользуясь пробуждениями от алкогольного сна только затем, чтобы влить в себя ещё один, два, пять стаканов. На поминках было совсем мало людей. Какие-то тётки, знакомые матери с работы, трепали Димку за щеки и обнимали, обдавая запахом несвежих прогорклых духов. Они передвигались по первому этажу дома (который никто так и не подмёл) как хозяйки, без разрешения вертели в руках статуэтки, рассматривали фотографии. Тётки были все в черных платьях в пол, полные. Их лица скрывали вуали с мушками, наталкивая Смешинского на мысль, что все они – лишь тени прошлых веков. Тётки громко жалели его, "сиротинушку". Видимо, понимали, что Смешинский-старший, который вёл себя отстранённо, не поможет ему. Как чужие друг другу люди сидели они на разных концах стола, накрытого грязной, прожжённой в нескольких местах клеенкой, и без конца сверлили друг друга тяжёлыми взглядами исподлобья. Дима не смог бы простить отцу, что тот позволил спиться маме, тот удар и всю ту ненависть, которая была вложена в тот удар. Мать, лежащая в гробу на полутораметровой глубине с кое-как подкрашенным сотрудниками морга лицом, не смогла защитить его и в этот раз, когда отец, выпивший водки, вдруг встал, опёрся о стол руками. - Ну всё, Дима. Скажи мне спасибо, что я сообщил тебе, ты смог попрощаться. Считай, это дань твоим детским годам, когда ты хорошо учился и хранил под подушкой журнал с Памелой Андерсен. Но из тебя получилось совсем не то, что я хотел. Думал, передам тебе дом, бизнес. Но от осинки не родятся апельсинки – ты вырос таким же ущербным, как была твоя мать. Допивай и езжай восвояси. Ты там хорошо устроился, я навёл справки пару лет назад. Санитаришь в больничке, моешь там, небось, полы. А заодно и задницы своих любовничков вытираешь, поди. Хорошо тебе с мужиками живётся, мразь? Тогда Диме хватило ума смолчать. Под изучающими, полными любопытства глазами тёток, которые явно не были в курсе всей произошедшей многими годами ранее драмы, Смешинский густо покраснел и уставился на дно своего стакана. Ему не хотелось ругаться здесь, вот так. Совсем недавно он держал на руках бездыханное тело матери, которая умерла ночью в тот же день, когда он приехал. Равнодушно он тогда смотрел на скорую, приехавшую констатировать смерть. Лишь когда полиция забрала тело матери в судмедэкспертизу, он дал волю слезам. Сидел, баюкая найденного в своей комнате плюшевого мишку, которого любил в детстве и плакал, плакал. Тихонечко скулил от боли. Думал, что, будь рядом Вацлав, можно было бы встряхнуть головой, сказать что-то типа: «Знаешь, они не любили меня, а ты любишь, это главное, просто будь со мной, будь всегда». А потом ощутить, как рука Шульжицкого ложится на плечо. С рукой Вацлава на плече можно было бы просто жить дальше. Но Вацлав был далеко. Дима оставил ему записку, но все эти дни не звонил, не писал коротких смс. Даже не изображал, что ошибся номером. "Может, стоит ему все рассказать? Может, тогда появилось бы доверие? И мы сели бы и поговорили, откровенно, не скрывая. Я бы рассказал ему все. И об отце, и о Вовке с его потеющими ладошками у меня под футболкой," – думал Димка, оставшийся в родительском доме один. Решимость так и не появилась. Отцу он тоже не звонил, не хотел радовать тем, что жена, родившая беспутного испорченного щенка, наконец, умерла. Смешинский-старший написал ему сам несколькими часами позже, видимо, о том, что случилось, ему сообщили полицейские. "Три дня ждать не буду. Похороны завтра." Мать, конечно, не была православной, крестик не носила, в церкви не была, но Димка от такой несправедливости тогда чуть не задохнулся от слез. Постепенно он так и уснул, обнимая плюшевого мишку. А потом были похороны, и это звонкое «мррразь». - Наследства я тебя лишил, выродок. Нечего тебе позорить мою компанию и этот дом. Слава богу, у меня родился нормальный сын, - продолжал отец, а ничего не понимающие тётки захлопали глазами. - Я рад, что больше меня ничего не связывает с тобой, - тихо сказал Дима, опрокидывая очередной стакан, на донышке которого плескался дурно пахнущий коньячный спирт – отец специально не купил ничего дороже, чтобы «не тратиться на дармоедок, которые придут». Тётки, безусловно, долго будут рассказывать, как после этих слов Смешинский-старший размашистыми шагами подошёл к Димке и отвесил ему, не стесняясь, не сдерживая силу, такую оплеуху, от которой Димкина голова мотнулась, а сам он чуть не упал со стула. - Паршивец! - грохотал он, схватив Диму за грудки, - уматывай немедленно, пока я тебя не убил! Но убийства так и не случилось. Кончиками пальцев потрогав начавшую распухать скулу (возможно, ту же самую, что так долго болела в детстве), Смешинский встал, выдержал без слез презрительный взгляд отца, сплюнул на пол и ушёл. В этот вечер он до беспамятства напился в единственном местном баре, где везде представлялся по имени и фамилии, чтобы бросить тень на имя отца. Опьянение наступило быстро, сознание Смешинского погрузилось в сладостный туман, а потом Дима очнулся на краткое мгновение в туалете, где его прямо через джинсы лапал за член какой-то мужчина вдвое старше. - Стой, - сказал он тогда, накрывая руку мужчины своей, - скажи, ты Вацлав? - Для тебя, ягодка, я могу быть кем угодно, - мерзким слащавым голосом сказал мужчина, забираясь за край Димкиных джинсов, - Вацлав так Вацлав, называй так. - Хорошо, - блаженно закатил глаза Дима, снова отключаясь. Он был настолько пьян, что даже не мог возбудиться. Третий день после похорон накатил тяжёлой волной, больно резанул Димку по глазам белым светом окон и болью в правом подреберье, прокатившейся по всему телу. Скула, по которой пришёлся удар отца, ныла, голова раскалывалась от распиравшей боли, и, чувствуя себя самым больным человеком в мире, Смешинский, охая и держась за стены, побрел в ванную. Из зеркала на него посмотрело нечто, заросшее светлой щетиной, сверкавшее колючим взглядом из-под опухших век. - Да, на работу так лучше не ходить, - прошептал Дима, умываясь. Холодная вода слегка взбодрила Смешинского, и, корчась от боли, он полез в душ, раздеваясь уже под струями прохладной воды. Сил даже хватило осмотреть так сильно болевшее тело. Обнаружился какой-то непонятный засос в паху, куча мелких ссадин и кровоподтёков и большой, иссиня-черный синяк на правом бедре. Откуда взялось это богатство, Дима не помнил совершенно. Как-то вяло ему подумалось, что Вацлав, если б узнал, не простил бы. - Ладно, я даже трогать его не буду. Вернусь и сразу сдам кровь. И на ВИЧ, и на гепатит,- подумал Дима, и от этого ему стало спокойнее. Появился какой-то план действий, и это означало, что он может, немножко может жить. Образно говоря, Вацлав в эти дни совсем покинул Смешинского, даже во снах не являлся, хотя даже под алкоголем Димке обычно снилось всякое. Вымывшись и заварив себе чай, Дима, морщась от чувства вины (от Шульжицкого пропущенных вызовов не было, от Лели - три, а от Кузьмича - целых двенадцать), написал заведующему, что у него умерла мать, и потому на работу он не вышел. «оформ. Отпуск. Приходи. Как.вернешься.заявл писать,» - коряво ответил Николай Кузьмич спустя несколько минут, и Дима вздохнул спокойнее. Даже пришла мысль позвонить Вацлаву. Не делать вид, что ошибся, а просто позвонить и честно сказать: "Я устал и нуждаюсь в тебе. Было бы круто, если мы бы могли просто посидеть, обнявшись". Повинуясь этому порыву, Смешинский набрал выученный наизусть номер. Но абонент был вне зоны действия сети, и, вдоволь навздыхавшись, Дима побрел собирать вещи. Хотелось взять с собой многое. Дима понимал, что больше никогда не вернётся в родительский дом, и поэтому собирался достаточно медленно, перебирая содержимое многочисленных ящиков. На глаза попадались вырванные из тетради листы, коллекционные фигурки гоночных машин (в детстве Дима просто болел формулой 1), любимые раньше книги. Вспомнив, как зачитывался Мефодием Буслаевым, Дима улыбнулся, почувствовав, как треснула высохшая кожа на нижней губе. Самое главное было на тетрадных листах: их с Вовкой переписка, ничего не значащие теперь сообщения о том что: «Географичка не в духе, наверное, муж-пьяница", "Меня сегодня сверлил взглядом отец, я думал, он все знает". И маленькое сердечко, вырванное с уголком листка - его нарисовал Вова на следующий день после того, как они впервые целовались. - Нет теперь никакого Вовки, его зарезал Вацлав. А Захар все видел. И ничего не сказал, - зачем-то тихо проговорил Дима, улыбаясь. Тем не менее, он свернул листы в трубочку и сунул в сумку. Туда же отправились школьные рваные джинсы (Смешинский в последнее время изрядно похудел на алкогольной диете и был уверен, что влезет в них без труда), фигурка Бенеттона, на котором ездил Шумахер и кружка с котом, подаренная мамой в тот день, когда Дима перешёл в пятый класс. От частого употребления рисунок на кружке облез, но кот ещё был различим. Управившись, Дима сунул сумку на веранду и прошёлся по саду, в котором царила разруха. Хотелось вспоминать, как они с матерью сидели на берегу заросшего ныне пруда и кормили живших там рыбок, а в беседке, развалившейся в углу сада, они с Вовкой украдкой целовались, хихикая. Невесть как сохранившимся все эти годы ключом Дима запер дверь дома. Его некому было возвращать, у старшего Смешинского явно были свои ключи, поэтому Дима просто воткнул его в землю под вишней, сверху сделав маленький холмик из опавшей листвы. Он представлял, что так как бы хоронит свое прошлое. Закончив, Дима отправился на вокзал. Он успел чудом - оставался один билет на поезд, в плацкартный вагон около туалета. Денег оставалось совсем чуть-чуть, и, купив в кафешке дрянной кофе без сахара, он отправился на платформу курить и звонить Леле. - Привет, я думала, что ты не позвонишь, - как-то грустно сказала Леля, взявшая трубку почти сразу. - Привет, - Смешинский удивился тому, как хрипло звучит его голос, - у меня тут столько всего случилось... Долго рассказывать, наверное, это лучше при встрече. - Дим, тут многое произошло, пока ты не вышел на связь. Я понимаю, тебе, наверное, было не до нас… но случилось кое-что. Я не хочу тебя расстраивать, - тихо сказала Леля, - я знаю, что иногда вы не очень ладили, но тут... - Леля, не тяни, - взмолился Димка, почувствовавший, как кольнуло в груди и сильно-сильно забилось сердце. - Дим, Наденька умерла... … Первый снег пошёл вечером, большими и влажными хлопьями. Он продолжался всю ночь, и к утру деревья в большом парке около больницы склонились, тихо поскрипывая и треща. Ходить по парку стало страшно: того и гляди, упадет сверху снежно-ледяная громада, вот и останутся от козлика рожки да ножки. Крыша морга, где сгорел в печи Захар, провалилась, не выдержав тяжести снега. Осталась лишь труба кремационной печи, победно торчащая над остовом здания. Многие из проходящих мимо смотрели на неё и крестились. Казалось, что печь все ещё гудит, наполненная жаром. Яков Мирославович, отхлебнув минералки, сразу приступил к руководству, забирая молодецки лихо, так, что Велимир Соломонович и Николай Кузьмич успевали только пораженно хмыкать в курилке, обсуждая нововведения. С территории больницы были в один день убраны все бомжи. Их забирал старенький уазик, сотрудники прощались с ними, как с родными. Куда их увезли, известно не было, поговаривали, что в какой-то спецприемник, а то и в психиатрическую клинику, находившуюся в десяти минутах езды от города. Сразу переехал и морг, расположившись в подвале больницы, где в один день был начат капитальный ремонт. Яшка Гришкин планировал разместить там не только прозекторскую, но и офисы ритуальных компаний, которые платили бы больнице дань, поддерживая бюджет. Когда пошёл снег, а деревья в парке накренились, главврач тоже не думал долго - вызвал бригаду рабочих, и в течение нескольких часов все деревья из парка были срублены, распилены и увезены прочь, оставив только газоны и уродливые пеньки. Здание старого морга Яков Мирославович приказал снести. - И ведь вместе с костями снесёт, нелюдь! - перешептывались санитарки. Всем было страшно и непривычно. В приёмнике велено было всем улыбаться, и вообще вести себя именно как обслуживающий персонал. Каждому вручены были бейджики и комплект новой медицинской формы веселенького лимонно-желтого цвета. Заведующий реанимации долго сопротивлялся, считая эту форму неподобающей. Гришин на уступки не пошёл, запретил белые костюмы, и медсестры сразу растеряли сходство с монашками, даже говорить стали громче, что очень нервировало заведующего. - И пусть призраки меня боятся! - с гордостью говорил у себя в кабинете главврач. Медсестёр терапии переодели тоже. В отсутствие декольте и обтягивающих брючек Велимир Соломонович загрустил, даже перестал пить на работе, ходил потерянный и все время переспрашивал, где та или иная история. В больничке постепенно не оставалось ничего от прежнего главврача Казалось, призрак Захара не страшен уже никому. Он потерялся в жёлтых костюмах и бейджиках, скоро должен был лишиться родной печи... Но ударил ведь, поди ж ты, да ещё и так, как не ждали. …Скорая привезла молодую избитую женщину. Фельдшер, отфыркиваясь и дыша, как загнанная лошадь (дама весила около центнера, а ходить сама она не могла), размашисто писал в сопроводительном листе: «Открытая черепно-мозговая травма. Ушиб головного мозга. Кома 3. Множественные переломы конечностей». Персонал приемного покоя кружил возле больной, готовил ее в операционную. - Коллеги, давайте быстрее! – торопил дежуривший Вацлав Викторович, присев на стульчик около больной и мерно сжимая мешок Амбу. – Анализы и поехали, поехали! Нейрохирург ждет уже! На бледном лбу Вацлава даже от такой нагрузки выступил пот. В последнее время от все ощутимее сдавал: спускался в приемник со второго этажа реанимации с одышкой, сразу садился на стул и так, сидя, смотрел больных. Когда шел, зная, что придется реанимировать, брал с собой одного из ординаторов, которых с приходом Гришина прибавилось, и просто руководил, иногда помогая работать мешком или меняя растворы в капельницах. Не раз Наденька спрашивала его, что с ним происходит. Но вразумительного ответа не добилась. - Видать, от любви загадочной стал он бледный и припадочный, - с мрачным смешком говорила она. Спустя минут пять больная была поднята в операционную. Поминая Смешинского, который отсутствовал уже третью неделю, недобрым словом, Наденька спокойно заполняла документы на прибывшую, когда двери приемника с грохотом распахнулись. - Где она?! – заорал вбежавший в больницу грузный мужик, размахивая молотком. – Куда вы дели курву эту?! Убью! - Какую курву-то, болезный? Сядь, успокойся и расскажи толком-то, - осторожно спросила Наденька, глазами стреляя то на Лелю, то на телефон возле нее. Тревожных кнопок, камер в больнице не было. Медрегистратор едва шевельнула рукой, показывая, что поняла намек. - Женку мою, блядь последнюю! Бил суку, не добил! Живучая, падла! – мужик прислонился лбом к стеклу, отделяющим регистратуру от коридора, дышал тяжело, взвешивая молоток на ладони. - Да не привозили ее еще, не привозили. Сядь, милок, посиди. Сейчас, доедет Скорая и будешь ее, курву, добивать, - Наденька осторожно вышла в коридор, в конце которого как раз показались бабушка с внуком, возвращавшиеся с УЗИ. – Давай присядем, посидим. Медсестра подошла к мужчине, осторожно положила руку ему на плечо, ненавязчиво подталкивая к скамейке. На его правой щеке были шрамы от старых ожогов. Надя слегка поморщилась – почувствовала, как откуда-то запахло гарью и палёным мясом. Пользуясь тем, что внимание того отвлечено, Леля вышла в коридор, быстро прошла мимо них, набирая полицию. - Ивановы? – уточнила она у бабули, которая дошла только до середины коридора и от буйного мужика их с внуком отделяло еще метров десять. – Вы идите пока к заведующему, жалобу надо написать. И я с вами пойду, напишу жалобу, - Леля быстро взяла бабушку под локоть и увела в сторону кабинета заведующего. Полиция упорно сигнализировала в трубке, что «линия занята, подождите». - По какому вопросу? – мрачно спросил заведующий, увидев на пороге кабинета всю эту делегацию. - Николай Кузьмич, беда! – тихо сказала Леля, кидая на стол бесполезный телефон. – Там буйный мужик с молотком. Грозится всех убить. Пусть больные у вас посидят. - Чавой-то, внученька? – скрипуче спросила было бабуля Иванова, но внук быстро усадил ее на диван, сделав страшные глаза. Ему было лет пятнадцать, но про страшного мужика с молотком он понял прекрасно. - Час от часу не легче, - Николай Кузьмич откинулся на спинку стула, поправляя внезапно ставший его душить галстук. – Надя, Надя там осталась, с ним? - Да, успокаивает его, - ответила Леля, нервно оглядываясь на дверь. - Дура-то крашена! -возмутился зав, набирая на стационарном телефоне «02». – Алло, полиция? Хер дозвонишься, пока убивают. Приезжайте быстрее, тут угрозы расправой медработникам, молоток. Да, один. Адрес пишите. Ага-ага. Ну, - бросив трубку, заведующий встал, взял на всякий случай свой, неврологический, молоточек, сунул его в карман. – Пошли, нельзя Надю там оставлять. Тем временем, мужчина, продолжая подкидывать молоток в руке и смотря вокруг бешеными, налитыми кровью глазами, все же присел на скамейку, но тут же вскочил: в глаза ему бросился пакет с окровавленными вещами, который не успели еще прибрать в санпропускнике санитарки. Сверху лежал очень приметный леопардовый халат. Мужчина мгновенно понял, что его обманули. И прямо на глазах бегущих к ним Николая Кузьмича и Лели, широко размахнувшись, ударил Надю молотком в висок. Та, как-то неловко взмахнув руками, упала на бок, разбрызгивая вокруг алую кровь. В этот же момент в двери вбежали сотрудники Росгвардии, сразу же скрутившие мужику руки. Леля, расталкивая их со своего пути, подбежала к Наденьке, рухнула на колени. Но Надя, в застывших глазах которой отражались лампы приемного покоя, уже была мертва. …- Какого черта! – визжал Яков Мирославович тем же вечером, обалдев от многочасовых допросов, потрясая бутылкой минералки. – Вы нарушили все должностные инструкции! Почему вы не закрылись в медрегистраторской? Какого хрена вы поперлись куда-то? - Там шла бабушка, с УЗИ возвращалась, - всхлипывала Леля, стоявшая напротив стола главного врача. – А если бы он её? - Почему у вас больные на обследования сами ходят? – задохнулся Яшка Гришкин, загребая руками воздух, - у вас что, Николай Кузьмич, в штате брешь? - Никак нет, - по-военному сказал заведующий, промокая слезу несвежим носовым платком. – Яков Мирославыч, миленький, может, покурим, а? Там и обсудим… - Да Вы с ума тут посходили, что ли?! Какое курить? Заколочу вашу курилку к чертям, заколочу! Развели тут бардак! Не уходите от темы, Николай Кузьмич, место заведующего приемным покоем достаточно денежное, чтобы я нашел вам замену. В случае вашего неповиновения, разумеется, - Яков увидел, как по лицу заведующего, нежно переливаясь, пошли красные пятна, постепенно сменяясь зелеными. - К нам Скорая тяжелую больную привезла, санитарки были с ней заняты, - робко сказала Леля, с опаской смотря на заведующего. Тот уже вовсю хватался за грудь. - Идите, идите с глаз моих. В понедельник с каждого – объяснительная. В том числе, с санитарок, - махнул рукой Яков Мирославович, жадно присасываясь к бутылке. …А несколько лет назад в приёмник родной Димке больничке ухмыляющиеся скоряки привезли молодого парнишку лет восемнадцати. - Ох, ну и кадр, ну и кадр, - ухмылялась врач, заполняя сопроводительный лист. История была проста и печальна - парень переходил дорогу по неосвещенному пешеходном переходу, где и встретился с легковой машиной. Парню повезло - отделался ушибами и небольшой раной на лбу. Димка был отправлен спросить, что именно произошло, чтобы передать в полицию, а ещё - взять анализы крови и сделать кардиограмму. Больной сидел на кушетке, положив дрожащие ладони, сложенные лодочкой, между колен. - Здравствуйте, - Димка присел рядышком, помог парню снять куртку. - что случилось? - Вы представляете, - оживился парнишка, - какая оказия! Меня сбила машина. Я вроде по переходу шёл, правда, темно было... Но, к сожалению, произошла ещё неприятность - от столкновения у меня упали и разбились новые очки! Смешинский поднял на парня удивлённые глаза: за годы работы в приёмнике он слышал всякое, но обычно жертвы ДТП сразу проходились по семье водителя до седьмого колена, вспоминали его мать, упоминали нетрадиционную ориентацию, но, чтоб "оказия"... Такое Дима слышал впервые. Когда удивление немного прошло, он заметил, что светлые волосы парня были заколоты невидимкой, чтобы не лезли в рану. Это явно было сделано кем-то из скоряков, но выглядело комично, и Димка не сдержал улыбку. - Что? - улыбнулся в ответ парень, проследив за взглядом медбрата, - мне многие говорят, что у меня есенинские кудри! Впечатление от этого случая, видимо, было слишком сильным, потому что после того, как Леля сказала про Наденьку, Дима смог лишь глупо растянуть губы в какой-то корявой полу улыбке и произнести: «Надо же, какая неприятность». После этого Смешинский зачем-то нажал на сброс вызова и зажмурился, отхлебывая кофе. Все навалилось разом, нахлынуло, оставляя вместо эмоций только гулкую пустоту. - Вацлав, - одними губами сказал Дима, - спаси и сохрани.