Больничка

16. Почти весь путь Димка проспал тяжёлым сном, просыпаясь только чтобы сходить в туалет и съесть купленный на вокзале Доширак. Снилась смеющаяся Наденька, снова и снова мокро целующая Смешинского, снилась почему-то Леля, которая хихикала и стыдливо прикрывала мятый рабочий костюм огромными, как в бурлеске, веерами, снился Кузьмич, угощавший Димку крепкими сигаретами. - Женись на Наденьке, ну, - говорил заведующий, разглаживая усы, - бой-баба, будешь, как за каменной стеной! Или на Леле женись, она тоже ничего, инженер, прокормит тебя, сиротку. Будешь как сыр в масле кататься! Дима вздрагивал во сне и бормотал неразборчиво, переворачиваясь. Прямо с поезда, взъерошенный, стряхивая по пути мелкий пух с одежды, Димка явился в больничку - каяться Николаю Кузьмичу. Прошел по парку, глядя на остовы величественных раньше лип, постоял около развалин морга. «Белка+водка=лав». На минуту даже стало казаться, что загудела, узнавая, кремационная печь, но наваждение быстро прошло, оставляя Димку смотреть беспомощно, вспоминая, как он упал на крыльце, вспоминая, как пытался остановить кровь Вацлаву, вспоминая самого Белку. Когда в горле стало неприятно першить, Дима сглотнул, отвернулся. Приёмник теперь был ярким: сновали всюду сотрудники в лимонно-жёлтых костюмах, на стенах висели таблички, поясняющие, куда идти поступающим и рассказывающие о здоровом образе жизни, а холл зачем-то собирались покрасить в ядовито-зеленый цвет. В холле, в неприметном месте за каталками, стояла тумба. На ней была фотография Наденьки, перетянутая снизу через уголок чёрной атласной лентой. Около неё в вазочке стояли две гвоздички. Дима подошёл ближе, ощущая, как все замерло у него внутри. "Бойцова Надежда Николаевна. Медсестра приёмного покоя", - было написано на бейджике, который лежал тут же. Смешинский, чувствуя, как начинает щипать глаза, тихонько погладил фотографию кончиками пальцев. - О, какие люди! Ну, здравствуй, Дмитрий, - раздался сзади голос Николая Кузьмича, заставляя Димку очнуться. Повернувшись на пятках, он пожал протянутую ему ладонь. - Извините, что так получилось, доктор. Семейные обстоятельства. - Хм, это вот эти что ль, «обстоятельства»? - Николай Кузьмич указал взглядом на распухшую Димину скулу, украшенную здоровенным синяком. - Смешинский, если у тебя проблемы, ты сигнализируй. Мы обмозгуем все. Если надо, поможем... Нам сотрудники нужны. Особенно теперь, - заведующий перевёл взгляд на фотографию. - Особенно теперь, да. Когда мы безнадёжны без Надежды. Да. Скоротечна жизнь... - Спасибо, доктор, - кивнул Дима, поеживаясь. - Проблем нет, уже нет. Я разберусь. Спасибо ещё раз. - Ну, раз так, то пошли, малец, оформим тебе отпуск задним числом. А то Яшка Гришкин, сам понимаешь... Большие перемены, великие дела. Полководец, мать-перемать,- заведующий подхватил Димку под локоть и бодро зашагал в сторону кабинета. В кабинете заведующего практически ничего не изменилось, только появился «прейскурант услуг» под стеклом. Человек-минералка очень любил деньги, и теперь любой желающий мог, например, получить осмотр невролога или кардиолога, даже если не нуждался в экстренной помощи. Прейскурант изобиловал карандашными пометками, в том числе, на полях содержал пометки типа «Ё-мое» и «жирно будет». Заявления теперь писались на готовых бланках. Смешинский быстро накатал тест, что, дескать, прошу отпуск за свой счёт на неделю, клятвенно обязуюсь работать качественно и без выходных. Когда он ставил подпись, в кармане внезапно завибрировал телефон. - Леля, небось, - подумал Дима, игнорируя звонок, - перезвоню ей позже, вытащу в кафе, поговорим хоть, кофе попьём. - Ну, написал? - спросил Николай Кузьмич,- я сам его на подпись отнесу, чтоб Яшка Гришкин вопросов лишних не задавал. Дату ставь ту, когда собрался уезжать. Я с главным согласую сам, нечего там щеглам вроде тебя делать. – И, смотри, Смешинский, если тебе помощь нужна, а ты стесняешься, как красна девица, ну, денежки там на похороны собрать, или ещё чего, - говори сразу мне, - Николай Кузьмич вздохнул. - Я знаю. Спасибо. Вы мне как отец, - поблагодарил Димка, вставая. - Пойду я. Завтра выйду. Обещаю. Заведующий пожал руку Димы на прощание, коротко кивнул медбрату. Едва выйдя из кабинета, Смешинский схватился за телефон. Хотелось увидеть Лелю. Экран мигнул тусклой подсветкой, и Дима едва не выпустил его из рук. На фоне обоев, где они с Сашкой позировали с бокалами, была надпись: «1 пропущенный вызов. Вацлав.» - ЧТООООО?! - внутренне закричал Димка, ошарашенно глядя на экран. Шульжицкий никогда ему не звонил. Смешинский забежал в курилку, и прикурив, непослушными пальцами набрал номер Вацлава Викторовича. Тот взял трубку с первого гудка, как будто держал телефон на виду в ожидании, когда же медбрат перезвонит. - Здравствуй, Дмитрий, - раздался в трубке спокойный голос Шульжицкого, звучащий с непривычной хрипотцой. - Вацлав Викторович, вы звонили... - прошелестел Дима, едва не подавившись сигаретой. - Я? Да, звонил. И ты мне звонил. Не суть. Ты сейчас в приёмнике? Явно ведь забежал к Кузьмичу. Я что хотел-то... Ты домой сейчас? Я могу подвезти. У Смешинского подкосились ноги. Вацлав. Машина. До дома. Происходящее напоминало фантастический сон. - Да, Вацлав, я в приёмнике. Но уже свободен. Подвезти - это круто. Я... Я согласен. - Понял. Сейчас спущусь в курилку. До встречи, Дмитрий. Шаги на лестнице раздались буквально через минуту, Дима даже не успел стереть с лица глупую улыбку. Вацлав остановился на нижней ступеньке, уставившись в телефон. На нём был простой чёрный свитер и чёрные же джинсы. Пальто он нес в руке. В этой одежде было заметно, как похудел Шульжицкий. Димка замер, рассматривая. На лице Вацлава теперь чётче выступали скулы, а нос, казалось, слегка заострился. - Привет, - просто сказал реаниматолог, мельком глянув на Смешинского. - Ты завязывай так исчезать, мы с Гастритом несколько беспокоились. Что, впрочем, не помешало ему иметь отменный аппетит и, так сказать, воспушать ещё на килограмм. - Я случайно... Так вышло, - зардевшись как маков цвет, пролепетал Дима. Надо же, Вацлав беспокоился! Сердце застучало где-то в горле, и Смешинский глубоко вздохнул. - Я смотрю, тут теперь все новое... - Не то слово, - подтвердил Вацлав, убирая телефон. - Господи боже, что с тобой? - реаниматолог слегка изменился в лице, увидев синяк на щеке Смешинского. - Тебя там били? - Нет, то есть да, так, немножко, - Димка не знал, куда себя деть, крутился на своём стуле, забыв даже затягиваться сигаретой. Уровень счастья стремительно возрастал, казалось, эндорфины накапливались где-то в ногах, потому что, если бы надо было резко встать, Дима сейчас точно не смог. - Перелома-то нет? Иди сюда, - реаниматолог сделал приглашающий жест кистью руки, а Смешинский мгновенно успел заметить эти пальцы, длинные и тонкие, которые он уже так долго представлял буквально везде. Справившись с головокружением, медленно, преодолевая тяжесть в дрожащих ногах, он подошёл к Шульжицкому ближе, вдохнул, отмечая неизменный запах дорогого одеколона. Продолжая стоять на ступеньке, Вацлав Викторович кончиками пальцев принялся ощупывать Димкино лицо. Когда пальцы оказались на повреждённой скуле, Димка охнул, зашипел — это было очень, очень больно. Но, даже сожми сейчас Вацлав пальцы со всей силы, да даже ударь он Смешинского ещё раз в то же место, он продолжил бы стоять вот так, лишь бы чувствовать дальше эти кончики пальцев, проходившиеся по козелкам ушей, ощупывавшие кожу под волосами, надавливавшие на нижнюю челюсть. Надавливания Димка, кстати, не стерпел - приоткрыл рот. Так и стоял, зажмурившийся, с приоткрытым ртом, как будто ждущий поцелуя, пока Вацлав продолжал осмотр. - Друг мой ситный, я думаю, необходим рентген, - заключил Шульжицкий, легонько щелкая по его нижней губе снизу кончиком пальца, закатай, мол, губу. - И поцелуй. Необходим, - выговорилось у Димы само собой. В собственную наглость не поверилось настолько, что Смешинский распахнул глаза, уставившись на Шульжицкого: стерпит ли? Ударит? Уйдёт? - Что? - рассмеялся Вацлав хрипло, - поцелуй? А ещё подуть, наверное? У тебя такая красота только на лице, или ты прям везде такой? Речь у Димы отнялась, он смог только кивнуть, чувствуя, как пылают щеки. - Остальное вроде цело, - сказал Димка, как только речь вернулась, потому что Вацлав смотрел на него, буквально ощупывал взглядом. - Так, пара синяков. - Ладно, дома посмотрим. Да не закатывай ты так глаза! У тебя что, сотрясение? Кто тебя так отделал-то? Черт ты вихрастый, горе луковое... И тут Дима просто обалдел. Окончательно и бесповоротно, потому что сердце сделало небывалый кульбит, ударяя сразу в живот, в голову, в ватные ноги: Вацлав провел по синяку кончиком пальца и... Поцеловал его. Легонько коснулся, нагнувшись к Димке. – У собачки боли, у Гастрита боли, а у Смешинского не смей болеть! - насмешливо сказал он, и Дима уплыл, растекся в улыбке, успев ухватиться за перила, чтоб не упасть. - С вас пять тысяч рублей, товарищ больной, - продолжал смеяться Вацлав, возвращая Диму к реальности. - Согласно прейскуранту больницеводца Яшки Гришкина, услуга "поцелуй реаниматолога" стоит три тысячи пятьсот рублей, а "стишок от реаниматолога" – полторы тысячи. Ты же собрал комбо, - Шульжицкий смеялся во весь голос. - Продешевил Гришкин, - смог выговорить Дима, тоже начиная смеяться. - Как тут, без меня, было? - спросил Смешинский, когда они с реаниматологом вместе вышли из курилки и направились на парковку. Он чувствовал небывалую тягу к разговору. - Как было... Понимаешь, Дмитрий, все течёт, все изменяется... Яков снёс парк, сам видишь. Переодел всех сотрудников. Знал бы ты, как к лицу жёлтый цвет нашему Исааку Иосифовичу! После такого он стал ещё более желчным, кстати. Димка кивал, усевшись на переднее пассажирское сиденье машины Вацлава, теребил в руках замок от куртки и думал. Шульжицкий никогда не был так разговорчив. Сейчас же он явно пребывал в состоянии душевного подъема: подробно рассказывал Смешинскому обо всех изменениях, даже рассказал все о смерти Наденьки. - Я не думал, Дим, что это так просто: подойти и увидеть, что твой хорошо знакомый человек уже мёртв, и ты не смог бы ничем помочь. Даже когда у меня умер сын, - раньше Шульжицкий никогда не говорил об этом, и Дима навострил уши, — я не думал, как это. Он умер без меня, я не видел этого. И Инна не справилась. А я... Я никогда не хотел детей. Должно быть, я и его появление на свет я воспринимал, как нечто сюрреалистичное, происходящее не со мной. Я видел его игрушки - и не всегда понимал, что это - его. Я смотрел видео, которое Инна записала, когда он сделал первые шаги - и было ощущение, что это не мой сын, а ребёнок каких-то знакомых. Знаешь, это странно, я понимаю. Но я не носил его в утробе, не кормил грудью. Мой сын всегда был отдельным от меня. Я очень много читал об этом, и пришёл к выводу, что это нормально. Например, один мужчина, тоже врач, описывал, что полюбил сына только в два года, когда нес его из подвала, где сын разбил банку с вареньем и измазался в нем. Моему сыну был только год. У меня ещё было время. Поэтому я воспринял его смерть как-то отстранённо. Как будто бы и не было его никогда. Я не знаю, как объяснить это. И до сих пор чувствую себя виноватым. Инна даже к психологу ходила. А с меня как с гуся вода, - Вацлав вздохнул и завёл мотор. - У меня никогда не было такого, - сказал Смешинский, отворачиваясь к окну. - Почему он умер? - Пневмония, - спокойно сказал Вацлав, выезжая на дорогу, - сгорел как свечка, за несколько дней. Я не ходил в больницу. - Да, я помню, вы тогда у нас лежали. - Инна и этого не смогла простить. Ничего не поделаешь, кругом виноват, - Шульжицкий пожал плечами. - А меня ударил отец, - просто сказал Дима. - за то что я... Ну, не такой. Прямо на похоронах. Я тоже виноват, наверное. Он видел во мне наследника, продолжателя рода, а я... - Люди все разные, Дмитрий. Он такой, ты другой. Разве это что-то меняет? Жизнь для всех иногда бывает хороша. А потом оп! и ты на прозекторском столе, а в твоих внутренностях копается какой-нибудь Белка. Шульжицкий улыбнулся, включил радио. Там играла какая-то попса. Вацлав улыбался кончиками губ, барабанил пальцами по рулю в такт, и Дима опять залюбовался им. Реаниматолог водил машину быстро, вписываясь в повороты резкими движениями руля. Димка смотрел в окошко, думал о чем-то своём, и, кажется, был абсолютно счастлив. Они ехали по городу. Дороги в такое время были почти пусты. Дома пролетали мимо, сливаясь в какую-то серую громаду. Мокрый снег летел из-под колёс. Почему-то в машине вдруг резко запахло гарью, и Димка обеспокоенно посмотрел на Вацлава. Но тот был спокоен, даже насвистывал что-то себе под нос. Запах гари усиливался. Впереди был довольно крутой поворот, Шульжицкий притормозил, и, как оказалось, вовремя: прямо с тротуара под колеса машины прыгнул мужчина в какой-то тёмной куртке. - Вацлав, осторожно! - закричал Дима, вцепляясь почему-то в колено Шульжицкого. - Там человек! Реаниматолог ударил по тормозам, отозвавшимся пронзительным визгом. Машину занесло, она заскользила вперёд боком, грозя вылететь на встречку. Вацлав вывернул руль. Ему удалось справиться - покрутившись, машина, наконец, застыла, мягко спружинив колёсами о поребрик тротуара. Их развернуло на 180 градусов, стекла были забрызганы снегом. Вацлав тяжело дышал. - Твою мать, Дима, - прошипел он, выходя из иномарки. Смешинский, ощущая, как дрожат руки, вышел за ним. Человека на дороге не оказалось. - Дим, скажи мне, что ты делал эти три дня, когда Кузьмич не мог до тебя дозвониться? - вкрадчиво спросил Шульжицкий, обходя автомобиль. - Он жаловался в курилке несколько раз, что ты пропал куда-то. Ты, наверное, пил. Пил ведь? - Да, - признался Дима, втягивая голову в плечи. Запах гари медленно пропадал, пахло жженой резиной и сыростью. - И не пьешь ты как раз третий день, получается? Дмитрий, у тебя что, психоз? - Вацлав внимательно посмотрел Смешинскому в глаза, - никаких людей нет, видишь? - Вижу, - согласился Дима, - и гарью почти не пахнет уже... - А пахло? Смешинский устало потёр глаза. Глубоко вдохнул. - Вацлав, это Захар был. Кажется, я даже видел это лицо, все в ожогах. И началось это не сейчас, раньше. Он преследует меня. Не знаю, почему. Просто появляется внезапно. Хотя раньше я и не видел его толком. Просто... Просто я уверен, что он это. Не просто так он сгорел, понимаешь? Я мимо шёл в ту ночь. И не постучался к ним, хотя видел свет. Может, я спас бы его, - Димку била крупная дрожь, а язык слегка заплетался. - Не спас бы. Не думай об этом. Поехали домой. Смешинский кивнул и вернулся в машину. Дома ждал Эрозивный Гастрит, изрядно пополневший и распушившийся. Не мывшийся с поезда Дима сразу залез в душ, отмечая несделанные домашние дела: полный контейнер грязного белья, не помытая посуда в раковине, грязные полы, на которых были видны следы Гастрита, который явно сначала вляпался в варенье, а потом прошёлся из кухни в комнату. Когда ощущающий свежесть альпийских лугов Дима вышел из душа, намотав вокруг бёдер полотенце, Вацлав сидел на диване, гладил кота и смотрел новости по телевизору. - У нас нет таблетки анальгина, случайно? - поинтересовался Смешинский, осторожно дотрагиваясь до разболевшейся скулы. - Есть, наверное. Надо в сумке глянуть, - сказал Вацлав, оборачиваясь, - ох, нифига себе! Ну-ка, садись на диван. На тебе живого места нет! Это все отец? - Нет, не он. Ну, в смысле, не только. Отец только в лицо ударил. А остальное я, хоть убейте, не помню. Дождавшись, пока Дима сядет на диван, Вацлав Викторович подошёл ближе, невозмутимо начал ощупывать все кости Смешинского. Тот сидел, ни жив ни мёртв, стараясь не показывать, что от прикосновений Шульжицкого по телу пробегали целые стада крупных мурашек. От нажатия на нижние ребра справа Смешинский охнул, отпрянул от рук реаниматолога. - У тебя ещё и ребро сломано? Или это пропитая печень? - насмешливо предположил Вацлав, придерживая Димку за плечо и снова надавливая туда, где болело сильнее всего. – М-да, похоже ребро. И не одно, а парочка. Дышать-то не больно? - Больновато, - признался Дима. - но так, терпимо. Привык, наверное. - Ладно, завтра на смене пойдёшь на рентген. И попроси травматологов тебя глянуть, - Шульжицкий отстранился (Дима разочаровано вздохнул) и пошёл за сумкой. - Анальгин точно был. Что ты за медбрат такой, что у тебя дома ни одной таблетки, кроме набора «антипохмелин*»? - Вы ещё говорили антигормональные купить, проворчал Дима, через силу одеваясь. Спустя наполненную шорохами минуту Вацлав вернулся, на ходу копаясь в своей спортивной сумке, так и стоявшей в прихожей все это время. Гастрита, подвернувшегося под ноги, он не заметил, наступил на котий хвост, испугался истошного вопля кота и выронил сумку. Димка вздрогнул, обернулся. Из сумки, упавшей расстегнутой молнией на пол, выкатилось несколько ампул. Со стеклянным звоном они прокатились по полу, остановившись прямо у ноги Смешинского. Ради интереса он поднял одну. - Вацлав, - спросил Дима совершенно серьёзно, - откуда у тебя морфин? Ты на игле?