Соцветия

Утро встречает Юй Минъе ощущением чужого пристального внимания к своей персоне. Он поворачивает голову, чтобы убедиться, что так и есть: рядом, как и несколько дней назад, лежит Инь Цзянь, одаривающий его внимательным взором прищуренных глаз. Только в этот раз он гораздо ближе и, даже заметив пробуждение соседа, не отодвигается, а лишь продолжает смотреть. На его лице застыло выражение как у человека, который стоит на распутье и не знает, какую же дорогу ему выбрать. — Выдумываешь повод поскорее меня выгнать из своей постели? — сиплым со сна голосом насмешливо спрашивает Юй Минъе. Сложно удержаться, особенно после укрепления позиций в сердце Инь Цзяня; а в этом сомнений никаких нет — на коже будто отпечатались прикосновения чужих рук, которые ощущались всю ночь. Доктор словно убеждался, что личный охранник его сна никуда не делся, с завидным постоянством возвращая ненароком соскользнувшую ладонь на облюбованные места. И Юй Минъе очень больших трудов стоило попросту не сгрести его в крепкие объятия, чтобы угомонился, но он не сделал это только потому, что знал — возмущения будет через край. — Не вижу причин это делать, — слегка морщится Инь Цзянь, успешно делая вид, что не заметил в этих словах упрека. Или действительно не улавливает своей вины — а с чего бы вообще? Он придвигается едва ли не вплотную, и снова глядит так, будто хочет дырку прожечь, нависая над опешившим от такого пыла с утра пораньше Юй Минъе. А затем, пока тот ничего не успел сообразить, резко отстраняется с тяжким вздохом, напоследок мазнув волосами по лицу — похоже, все-таки принял какое-то решение. И, судя по его страдальчески изогнутым бровям, не очень-то он доволен своим выбором! И, возможно, даже немного себя за него осуждает. — Мне нужно идти, работа не ждет, — с неискренним равнодушием, от которого внутри что-то радостно подпрыгивает, бросает он, выскальзывая из-под одеяла. — А ты оставайся, еще рано. И это звучит почти как приказ, которому лучше повиноваться. Впрочем, Юй Минъе совсем не против — из-за нескольких бессонных ночей и постоянного копошения рядом ему удалось крепко уснуть хорошо, если к рассвету, так что покидать кровать он не особо горит желанием. Нужно быть полным сил, если вдруг доктор к середине дня не успеет забыть о своих обещаниях подумать. Ведь с ним даже говорить словно бой вести, нельзя ничего упускать! Юй Минъе не отказывает себе в удовольствии перекатиться на середину кровати, хранящую последние отголоски тепла покинувшего ее хозяина, и с довольным стоном потягивается, закладывая руки за голову. Он лениво наблюдает за готовящимся к началу дня Инь Цзянем, торопливо снующим по комнате туда-сюда и постепенно обрастающим слоями розовых одежд и цветов — дивное зрелище, никогда не надоедает! Но, увы, тот быстро это замечает и с раздраженным бормотанием удаляется за ширму. Раньше его это не смущало! Но тогда он ни на кого намедни и не бросался со страстными порывами. Из горла вырывается сонный смешок, когда спустя некоторое время слышно приглушенную стеной несдержанную ругань в пустоту. То ли кое-кто обнаружил оставленный с ночи погром в трапезной и крайне этим недоволен, то ли этому кое-кому понадобилось спустить пар. Развлечений в доме Инь Цзяня не сказать, что много. Разве что зачитываться заумными медицинскими трактами, от которых уже зубы сводит, настолько они скучны, а если совсем тоскливо станет, можно прокрасться вниз да понаблюдать за докторской работой. Юй Минъе приятно осознавать, что испытывает отвращение его пылкая зазноба ко всем без исключения. Помощь оказывает беспрекословно, но лицо у него при этом такое… И оттого радостно вдвойне, что ему-то, своему самолично приглашенному сожителю, Инь Цзянь даже улыбается! Очень редко и будто неумеючи, но тем не менее. И это не говоря уже об остальном… Дивные и многообещающие ощущения приносят лишь мысли об этом. Конечно, можно еще пойти прогуляться до ближайшего постоялого двора, дабы порадовать дражайшего Инь Цзяня каким-нибудь угощением… Запас слитков в кошельке, конечно, не пополнился чудесным образом, но на подобные подношения (к слову, принимаемые весьма благосклонно) хватает. Пожалуй, это недурная мысль. А по пути нужно задержаться у окна лазарета и немного посозерцать. Возможно, даже поймать хмурый угрожающий взор и послать в ответ чуть ехидную улыбку. Но чтобы это сделать, нужно привести себя в порядок и покинуть спальню. Привычным для себя способом: распахнуть ставни и спустя мгновение оказаться снаружи. Только прыгать следует очень осторожно, ведь снизу растет некая безумно редкая и полезная трава, которая все еще ценится выше жизни наследного принца. Погибать от клинка в сердце за какую-то зелень Юй Минъе не готов. Но стоит уже перекинуть ногу на улицу через манящий проем, он замирает, услышав скрип двери и последующий за ним надрывный вопль: — Господин Инь, чего же вы творите?! Юй Минъе удивленно оборачивается и видит стоящую на пороге высохшую старушку в простых одеждах, которая заполошно машет руками и панически причитает что-то неразборчивое. Кажется, это приходящая служанка, которая раз в два дня приходит убираться в лазарете — ее доводилось видеть лишь мельком, ведь наверху обходятся без прислуги. Однако, видимо, что-то изменилось в распорядке, если эта женщина беспрепятственно явилась в хозяйскую спальню, да еще и орет дурниной. И, разумеется, скверно видит, раз спутала его с Инь Цзянем, ей бы каких травок для глаз попросить у доктора вместо денег! — Я не… — хочет возразить ей Юй Минъе, но не успевает договорить. Для своего возраста служанка двигается очень шустро, потому что без всяких промедлений оказывается рядом и хватает его за рукав, оттаскивая от окна под яростные порицания: — Господин доктор меня со свету сживет, если узнает, что вы у меня прям на глазах убились! А вы ишь чего удумали — в окошко сигать! Молодежь совсем безголовая, дальше собственного носа не глядит… Это заявление вызывает у Юй Минъе приступ нервного смеха. В свете последних событий ему за этой частью лица следить приходится очень трепетно, так что куда еще глядеть-то? Но он находит в себе самообладание и остатки воспитания (отбиваться от престарелых перечниц — не воинское дело), чтобы разобраться в чем дело. Ведь вопросов стало еще больше… Не зря же к нему обратились по фамилии хозяина дома, неужто Инь Цзянь его уже всем представил, как будущего супруга? Придется его разочаровать, ведь Юй ценится в миру гораздо выше, ничего личного. Однако надежды на стихийно проснувшуюся докторскую романтичность разбиваются вдребезги, сменяясь разочарованием. Выясняется, что ворвавшаяся в покои особа и впрямь служанка, которая заботится о чистоте лазарета и прилегающей к нему территории. Однако сегодня почтенный господин Инь попросил ее задержаться и поухаживать за своим внезапно нагрянувшим единокровным братцем, а то, дескать, он безрукий и сам о себе позаботиться не в состоянии. И на поверку еще и склонен к самоубийству и дурости, не то, что сам Инь Цзянь, весь из себя разумный и самостоятельный, просто глаз не оторвать. — Брат, значит… — бормочет Юй Минъе. Вот как это теперь называется! С одной стороны разумно: нет ничего предосудительного в том, что ближайший родич нахально давит подушки в хозяйской постели, не то, что какой-то посторонний мужчина. Но всем бы таких братцев, честное слово! — И как же за мной велено поухаживать? — Вы пока трапезничать идите, а я вам горячей воды в бадью натягаю! А то вы с дороги небось шелудивый, негоже по такому чистому дому свою грязь таскать… Только вы не раскидайте все, как давеча, я насилу пол отмыла, — охотно делится своими планами служанка, тактически занимая позицию между окном и дорогим гостем — а вдруг снова бросаться начнет? Как давеча? Это она имеет в виду разбросанный ужин в соседней комнате? Юй Минъе к этому вообще никаким боком, это Инь Цзянь тут столами кидался, но, судя по всему, решил все свалить на своего липового родственника! И хамство прислуги находится на какой-то неизведанной доселе грани — как такой раздражительный человек, как доктор, может у себя такую держать? Либо она его забавляет, либо с ним она и голос поднять не смеет. А еще, должно быть, безукоризненно выполняет свои обязанности. — Уж постараюсь, — кривит губы Юй Минъе. — А где же мой возлюбленный братец? А сам тем временем размышляет: бадья с водой это хорошо, городские купальни отвратительны и многолюдны, в реке и то приятнее мыться, хоть и холоднее. О том, чтобы помочь старой женщине с тяжелыми ведрами, речи даже не идет — нечего слуг баловать. Лучше подумать о том, как это заботливо со стороны хозяина дома! Или же еще и дальновидно? — Закончил всю работу еще до обеда, собрался да ушел в город. Сказал, что дела какие-то у него важные… Дальше Юй Минъе уже не слушает. Помнится, Инь Цзянь обещал подумать о волнующих тело и душу развлечениях и в случае чего отменить свою проклятую (исключительно с позиции человека, заинтересованного в докторе не с профессиональной точки зрения) работу… Инь Цзянь почти успешно изображает полнейшее безразличие, устраиваясь на узкой тахте в углу комнаты, где по центру стоит бадья с водой, в которой находится его уже практически суженый (рано или поздно так и будет, так что можно себе позволить такие названия!). Он слегка задерживается взглядом на обнаженных плечах Юй Минъе с прилипшими к ним мокрыми волосами, и начинает разговор: — Как вижу, мое поручение исполнили. — Да, дорогой братец, исполнили, — делая ударение на обращении, усмехается Юй Минъе. Его все еще слегка задевает, что его тут прячут, да еще и выдают за невесть кого. — Считаешь, нужно было сказать, что в мой дом силой ворвался выходец из Дворца Темной Ночи? — вздергивает бровь Инь Цзянь. — Силой? Мне напомнить о том, как ты умолял меня остаться? Тот передергивает плечами, принимая резонное замечание, но с честью выходит из ситуации, лишь отмахиваясь: — У меня не было времени и желания выдумывать что-то сложнее. Речь сейчас не об этом. — Я весь внимание, — Юй Минъе поудобнее устраивается в уже слегка остывающей воде и закидывает одну ногу на другую, опираясь ими на деревянный борт. Слышно, как на полу незамедлительно собирается лужица, но никого это не волнует. Инь Цзянь смотрит куда-то перед собой, в одному ему видимую точку, и после некоторой заминки произносит: — С того момента, как ты решил, что это прекрасная идея — начать портить мне жизнь, многое произошло и переменилось. — И замолкает. Не очень хорошее начало исповеди, если честно! Портить жизнь… А сам лучше, что ли? Но пускай продолжает, раз начал. — Мой вчерашний порыв был… Необдуманным решением, — Инь Цзянь предупреждающе поднимает перед собой руку, чтобы предотвратить возможные замечания на этот счет. — Однако у меня было время все еще раз обдумать и решить, что я в некоторой степени все же заинтересован выяснить, чем это могло закончиться. А еще витиеватее во взаимных чувствах признаться нельзя? И ведь вещает с таким лицом, будто своим пациентам сообщает о том, что они неизлечимо больны и им прямая дорога к ближайшей выгребной яме. Хотя нет, глупости, он еще никого так на памяти Юй Минъе не отсылал… И обычно Инь Цзянь более щедр на эмоции — неужто тренировался и заранее речь готовил, чтобы не потерять лицо? — И что же заставило тебя принять такое решение? Он наконец смотрит на Юй Минъе, не отводя взгляд в сторону, и признается уже более искренним тоном: — Все это… То, что я ощутил… Совершенно отличалось от моих ожиданий. Очень интригует. Особенно эти выдохи на каждом слове. — А чего ты ожидал? — Отвращения? — неуверенно предполагает Инь Цзянь. — Хватит на меня так глядеть, откуда мне было знать, что такая мерзость действительно может оказаться приятной? Юй Минъе медлит, прежде чем очень осторожно поинтересоваться, тщательно подбирая слова, дабы не вызвать возможную бурю: — Цзянь-Цзянь, скажи мне, у тебя когда-то случилось что-то… Плохое? Неудачный опыт или же… — он замолкает, даже не зная, как продолжить. А вдруг в жизни Инь Цзяня произошло нечто ужасное — со своим притягательным обликом он вполне мог пасть жертвой чьего-то излишне настойчивого внимания, и тогда нельзя его винить в том, что все, что связано с плотскими утехами у него вызывает ужас и смятение. Недаром же он по ночам спать не может и не желает про это распространяться! Юй Минъе до того даже не задумывался о подобных причинах, а теперь испытывает чувство стыда за свое пылкое упорство. — Что? — удивленно спрашивает Инь Цзянь. Он хмурится, пытаясь сообразить, о чем речь, а когда до него доходит, он тут же вспыхивает: — Что за вздор ты несешь! Выдумал тоже… От сердца отлегло прямо! Но тогда в чем же дело? Неужели… — Так я действительно единственный, кого ты к себе подпустил? Ты хочешь сказать, что никогда… Может, я еще и первый поцелуй твой заполучил? От мысли об этом сердце рвется из груди, а вода в бадье готова закипеть. О таком даже мечтать было страшно! — Нахально своровал то, что не предназначалось вообще никому! — ожидаемо вспыливает Инь Цзянь, вскакивая с места. Его лицо искажено в праведном гневе, кулаки стиснуты, и нет никаких гарантий, что из розового рукава сейчас не выскользнет кинжал. — И твое счастье, что мне это понравилось! Лучше и придумать нельзя, правда. Только как так вышло и что теперь с этим делать?