Соцветия

Такие поцелуи точно не воспевают в стихах: никакой томительной нежности, лишь краткие жалящие касания губ, не дающие до конца осознать, что это действительно происходит. Юй Минъе невольно сжимает руки на талии Инь Цзяня, словно боится, что тот может куда-нибудь испариться или упорхнуть, внезапно передумав. Но, к счастью, опасения напрасны — под ладонями напряженно подрагивает чужое тело, и это ощутимо даже сквозь слои ткани. — Как же… Ты… Свалился… На мою голову… А теперь… Еще смеешь! — перемежая словами поцелуи, зло шипит Инь Цзянь. Он нетерпеливо ерзает, сжимая колени, будто сам хочет удержать Юй Минъе на месте, чтобы тот не вздумал сбежать посреди обвинительной речи, окончание которой повисает в воздухе. А Юй Минъе готов согласиться с чем угодно: да, еще как смеет, и неважно, что именно. Он отклоняет голову назад, когда его тянут за волосы, и не может сдержать глухого стона, когда его губы удостаиваются еще одного поцелуя. Такого же порывистого и резкого, но уже без лишних разговоров, если таковыми можно считать эту невнятную брань. Расстояние до стены позволяет почти безболезненно (легкий удар затылком не в счет) упасть на пол, и Юй Минъе сам не знает: он то ли утягивает Инь Цзяня за собой, то ли, наоборот, сам сдается под его напором. Кто вообще придумал так много одежд — добраться куда-то просто невозможно, разве что запутаться и тем самым вызвать волну раздражения. Которое успешно гасится, когда удается добраться до ворота и прижаться губами к открывшейся шее. Слышен только удивленный стон, но определенно одобрительный. Но вскоре Инь Цзянь отстраняется с шумным вздохом, но совсем не для того, чтобы в чем-то упрекнуть. Он смотрит сверху вниз затуманенным взором, словно тоже не слишком-то уверен в том, что все по-настоящему, и вдруг подается навстречу, чтобы… Юй Минъе чувствует влажное прикосновение к кончику своего носа. Это весьма странный жест со стороны Инь Цзяня, однако в этом поцелуе ощущаются те самые недостающие ласка и трепет, которые хотелось получить. Нет и капли притворства или поддельной страсти, и от этого непривычного, но желанного чувства глаза закрываются сами собой, а в ушах звучит мягкий перезвон, будто где-то вдали звенит колокольчик. Ох, нет, не вдали. Это действительно проклятый звон, доносящийся с первого этажа — кого-то принесло в лазарет после его закрытия, и этот кто-то очень жаждет попасть внутрь. Инь Цзянь тоже это слышит: оттолкнувшись руками от пола, он выпрямляется и встряхивает головой, сгоняя с себя томную дымку. Он недоверчиво дотрагивается пальцами до своей щеки, проверяя, правда ли на ней полыхает румянец, или это ему кажется, и смотрит на Юй Минъе, все еще лежащего под ним. Тот уже готовится услышать, что это все досадное недоразумение, временное помутнение, темные чары (как же без них!), да что угодно, но не едва ли не огорченное: — Я должен узнать, что случилось. — Долг зовет? — Юй Минъе горько, но понимающе усмехается. Как же не вовремя, но что уж поделать, не удерживать же силой? Инь Цзянь неприязненно морщится и кивает, плавным движением поднимаясь на ноги. Руку подавать своему партнеру он не спешит, тут же начиная наскоро приводить себя в порядок, и его нежелание показываться посторонним в столь неподобающем виде вполне оправданно. Растрепанные волосы и сбившиеся одежды просто кричат о том, что доктор не настолько непоколебимо холоден, как желает всем показать, и это точно никому не дозволено видеть. Кроме Юй Минъе, разумеется. — Иди… В спальню. Жди меня там, я быстро, — бросает Инь Цзянь, торопливо выходя за дверь. Это верное решение: переместиться в покои (как оказалось, дом состоит не только из жилой комнаты и лазарета), там будет гораздо удобнее, с этим не поспорить. Хотя продолжать на полу среди разбитой посуды, несомненно, страстно — настолько, что вполне себе тянет на какую-нибудь романтическую балладу! Юй Минъе еще несколько мгновений лежит, бездумно глядя в потолок, и, прежде чем тоже встать, позволяет себе тихий торжествующий смешок. Кто бы мог подумать, что эти военные хитрости так успешно сработают на почти что непробиваемом Инь Цзяне? Очень хочется верить, что доктор не потеряет своего запала, пока выпроваживает припозднившихся страждущих. Инь Цзянь отсутствует преступно долго. За это время Юй Минъе успевает несколько раз довести себя до крайней точки волнения и вновь успокоиться. Поначалу он мечется по покоям, не зная, куда себя деть, чтобы предстать по возвращении Инь Цзяня в самом выгодном свете. Что лучше сделать — встать у окна или лечь на постель, а может, подстеречь за ширмой? Нет, дурная идея: учитывая ночных гостей с дурными намерениями, можно запросто получить кинжалом под ребра, и ночь закончится безрадостно… Кстати, нужно не забыть выяснить, за что же Инь Цзяня преследуют убийцы, не за дурной характер же! Может быть, заранее раздеться? Или не стоит, ведь в этом жесте можно углядеть излишнее рвение и обвинить Юй Минъе в нечистых помыслах. Следует повременить с этим. Но вот верхний слой одежд можно и скинуть, ни к чему это все. Или же… Ну неужели нужно столько времени, чтобы выпроводить пациента? Кто вообще придумал хворать под ночь? В памяти непрошено всплывает, как Юй Минъе сам не так уж и давно просидел здесь полночи, ожидая, пока сварливый, но все-таки заботливый доктор перевяжет ему руки. Вопрос снят — понадобиться помощь может кому угодно, но зачем же в такой вечер? Но не лучше ли проверить, что там происходит? А вдруг это снова какие-нибудь злоумышленники, и они сотворили с Инь Цзянем что-нибудь ужасное, застав его врасплох? Беззвучно это сделать сложновато, не такие уж и профессионалы жаждут докторской крови, но ведь Юй Минъе обещал его защитить! Инь Цзянь, конечно, плюется ядом каждый раз, как слышит намеки на то, что он не может сам за себя постоять, это оскорбляет его мужское достоинство, но он все же лекарь, а не боец. Руки сами хватают меч, прислоненный к стене, а ноги несут к двери, ведущей к лестнице. Юй Минъе просто заглянет одним глазком, чтобы убедиться, что все в порядке, и поднимется наверх незамеченным. А даже если кто его и застанет, то что с того? Он уже столько дней здесь живет, на самом деле не особо таясь, кто-нибудь уже точно догадался, что почтенный лекарь теперь не один… Дверь распахивается до того, как Юй Минъе успевает ее толкнуть. Инь Цзянь смеривает клинок в его руках подозрительным взором и привычно кривится, не впечатленный. — Даже не буду спрашивать, — хмыкает он, оттесняя растерянного Юй Минъе с дороги. — Мне и без тебя хватает умалишенных. Ох, что-то подсказывает, что пациент успел порядком разозлить доктора, и теперь он решил выместить накопившийся гнев на своем госте. Следует его успокоить и показать, что есть гораздо более приятные способы поднять себе настроение, например, вернуть страстный пыл… Меч отправляется на положенное место у стены. — Не трогай меня, иначе я тебя ударю, — предупреждает Инь Цзянь, отпихивая тянущуюся к его щеке ладонь. — Цзянь-Цзянь, в чем дело? Надежды на продолжение истаивают на глазах. Нельзя было его отпускать, плевать на каких-то там хворых, теперь доктор точно не придет в хорошее расположение духа… А шанс, что еще раз получится провести Инь Цзяня, вынудив на себя броситься, ничтожно мал, о чем явственно свидетельствует его кислое выражение лица. Вот сейчас-то он точно скажет про помутнение да случайности! — В том, что после того, что я только что имел несчастье узреть, мне в жизни ничего не захочется, — голосом, полным отвращения, отвечает Инь Цзянь. Он проходит по комнате и приступает к своему ежевечернему ритуалу разоблачения, как всегда, начиная со шпилек в волосах. — И что же тебя так впечатлило? — удивляется Юй Минъе. Честно сказать, он думал, что едва ли лекаря можно чем-то испугать, даже к зияющим ранам и ожогам он должен быть привычным… Но вряд ли там было что-то подобное, ведь одежды доктора чисты, разве что он принес за собой сильный пряный запах лекарственных трав, словно искупался в каком-то отваре, не меньше. Инь Цзянь долго молчит, прежде чем интересуется: — Скажи мне, какие мысли у тебя вызывают плотские утехи? Что за странный вопрос? И какой правильный ответ? — Я думаю, что это великая радость — разделить близость с человеком, который тебе дорог? — неуверенно тянет обескураженный Юй Минъе, завороженно глядя на то, как Инь Цзянь неспешно заплетает косу, это зрелище никогда не надоест. На самом деле, он слегка покривил душой: не сказать, что, разделяя близость с покорными и учтивыми девицами из Дворца Темной Ночи, он испытывал великую радость или что они были ему особо дороги. Да, приятно и изрядно тешит самолюбие, ведь к наследному принцу подходят исключительно признанные красавицы, но не более. Связывать жизнь ни с одной из них он не желает. — Безмерно за тебя счастлив, если у тебя об этом такое мнение, — фыркает Инь Цзянь. — А я могу думать лишь о том, сколько отвратительной заразы приносят эти распутные радости. И эта, с позволения сказать, юная дева, которую я отправил восвояси, мне продемонстрировала это во всей красе. — Я не очень понимаю, — признается Юй Минъе, но уже заранее чувствует разочарование. — Да чего тут непонятного? — восклицает Инь Цзянь. — Очередная шлюха примчалась ко мне, потому что у нее промеж ног нестерпимо зудит, а ей, видите ли, нужно работать. А потом зачешется у дурака, который разделит с ней сегодня ложе, и он тоже сюда придет с волдырями в штанах. Люди отвратительны. Что ж, это многое объясняет — Юй Минъе даже представлять не хочется, как это выглядит, но воображение делает свое дело. Неудивительно, что доктор презирает жриц любви, работая в городе, славящимся своими веселыми домами. Наверняка все виды бордельных хворей знает не понаслышке, а лицезрел все последствия лично. — Но у меня-то все в порядке! — зачем-то говорит Юй Минъе, и делает этим только хуже. Инь Цзянь резко оборачивается и ядовито выплевывает: — Неужели? Помнится, я тебя застал в окружении толпы продажных девиц, и одни Небожители ведают, чем они тебя одарили. Знаешь, я даже благодарен, что появилась эта мерзкая девка и напомнила мне об этом. — Цзянь-Цзянь, у меня с ними ничего не было! Я приходил в весенний квартал лишь затем, чтобы спросить совета у Цветка Сливы, как завоевать твое сердце! Как ни странно, кажется, такое объяснение вполне удовлетворяет Инь Цзяня, однако он все еще настороженно щурится и поджимает губы. — Так значит, эта старая блудница тебе советы давала? — Она мне велела тебя догнать. И это, как видишь, сработало! Ни к чему это скрывать. Наоборот, это должно польстить доктору. — Погоди… Ты хочешь сказать, что все веселые дома знают, что за мной увивается мужчина?! — А чего в этом такого ужасного? Я же все-таки принц, а не босяк из ближайшей канавы! — напоминает Юй Минъе, немало уязвленный такой нападкой. — Ох, умолкни, принц несчастный, — почти стонет Инь Цзянь. Ему, кажется, совершенно все равно: что высокородный, что нищий проходимец, абы от него подальше. Пускай оба в овраг катятся и не вылазят. — Не умолкну! Ты сам меня к себе позвал, сам на меня сегодня набросился с поцелуями… А еще облизывал нос, но насчет этого лучше попридержать язык за зубами. Все еще свежее воспоминание о столь необычном, но очень волнительном моменте, заставляет потянуться к переносице. Ну чего ж там такого привлекательного? Настоящая загадка… Инь Цзянь хмурится, раздумывая, что сказать в свое оправдание, и при этом он не отрывает напряженного взора от пальцев собеседника, которыми тот все еще задумчиво потирает свой нос. Наконец он вскидывает перед собой руки, но не покаянно, а будто защищаясь, и говорит: — Может быть. Но это не отменяет того, что теперь мне даже помыслить противно о плотских утехах. Но кто знает, вдруг завтра я закончу свой рабочий день раньше, потому что решу, что ты и правда не настолько омерзителен, как остальные люди? Юй Минъе не может сдержать нервного смешка. Дать такое щедрое обещание и при этом полить грязью — нужно уметь. — И что же мне нужно сделать, чтобы ты так решил? — уточняет он. — Перестать морочить мне голову, для начала. Раздевайся и ложись в постель, уже поздно. Юй Минъе не спорит. Ему уже порядком надоели эти ночные бдения, и в них больше нет никакого смысла. А Инь Цзянь не видит повода отказывать себе в том, чтобы, засыпая, закинуть руку поперек чужой груди. Которая, впрочем, стоит свече погаснуть, перемещается на лицо, но этому тоже никто не противится.