Мой лучший друг

На самом деле, Кагеяме не очень хотелось просить у семпая помощи с английским. Ему, очевидно, больше хотелось тут же сорваться с места и со всех ног помчаться на тренировку. Ведь в волейболе он все же был гораздо более заинтересован, нежели в каком-то совершенно бесполезном, по его мнению, английском языке. Но всё же он был благодарен тому безграничному терпению, с которым Аяме-семпай подходила к объяснению каждой, даже самой элементарной темы, поэтому, внезапно заволновавшись о том, что семпай не согласится помочь им в следующий раз, Тобио решил воспользоваться представившимся шансом подтянуть свой уровень языка перед надвигающимися экзаменами. В конце концов, всех третьегодок Японии сейчас волновали только экзамены, которые определяли их будущий уровень жизни. Кагеяма не особенно думал об Аяме-семпай, как о личности, лишь изредка ловил в её взгляде и улыбках отблески чего-то знакомого, чего-то, что он, возможно, уже видел где-то на тренировках. Но его уровень взаимодействий с людьми, который был практически равен нулю, не позволял Кагеяме полностью сложить впечатление об этом человеке. Да он и не хотел, на самом-то деле. Ему больше хотелось понять, по какому принципу склоняются эти проклятые английские глаголы. ― Что насчет этого задания? ― прилежно спрашивал он, указывая ручкой на нужную ему строку с выполненным недавно решением. Аяме-семпай какое-то время всматривалась в его записи (почерк, что ли, неразборчивый?), затем сосредоточенно хмурилась и подчеркивала что-то своими цветными обкусанными карандашами красного и зелёного цвета. А ещё иногда рисовала на полях смешные рожицы и иллюстрации, когда объясняла ему очередное правило. И это, как ни странно, работало лучше монотонной речи учителей, от слушания которой лишь вечно клонило в сон. ― У тебя такие ухоженные ногти, ― внезапно отметила Аяме-сан, с благоговением глядя на его пальцы. Мышление сразу ощутимо щёлкнуло выключатель в сторону самой любимой темы: ― Чтобы «чувствовать мяч» в волейболе, нужно иметь хорошие ногти, ― он всегда говорил это окружающим так, словно это было совершенно очевидно, но те обычно почему-то никогда его не понимали. И смотрели так, словно это было чем-то совершенно нелогичным и ненормальным. ―О, ― семпай легко рассмеялась, заправив за ухо рыжие, как и у Хинаты, волосы, ― так ты играешь в волейбол? На какой позиции? Ринго хорошо разбиралась в волейболе, если это можно было так назвать. Её лучшим другом с младшей школы был человек, нежно любивший волейбол и обожавший говорить о правилах, стратегиях и позициях с утра до ночи. Иногда Сугавара даже порывался научить Рин играть, но вскоре бросил, в полной мере прочувствовав её потрясающую во всех смыслах неуклюжесть и неповоротливость. Однако в правилах и в самой идее игры Ринго разбиралась просто прекрасно, потому что, хоть и смущалась говорить об этом кому-то, сама читала всю теорию, чтобы проявить должное уважение к страсти её драгоценного друга. Он, в конце концов, очень любил разговаривать об этом своём увлечении. И, переведя в конце занятия тему, она, внутренне посмеиваясь, отметила, как загорелись глаза её чрезвычайно милого собеседника. Мышление Кагеямы как-то неосязаемо отличалось от мышления Коши. Если Сахарок говорил, как правило, понятными человеку терминами и использовал все выражения в своём прямом значении, то Тобио-кун говорил какими-то метафорами, в полной мере ясными лишь ему одному, его логические цепочки казались какими-то незаконченными, словно те звенья, что стояли между первым и последним, были для него настолько очевидными, что он о них и не задумывался. Наверное, дело было в отсутствии должного опыта в общении с людьми, поэтому Ринго мягко закрывала на его странные метафорические выражения глаза, думая временами о том, что этот замкнутый ребёнок немного напоминал ей Сору. Они оба были словно волчата: нелюдимые, неловкие и непонятые дети с мрачноватым взглядом исподлобья. Таких «волчат» отчего-то особенно сильно хотелось погладить по голове. И, не слишком церемонясь, Ринго ласково чуть разворошила его короткие иссиня-черные волосы. Кагеяма, до этого что-то с серьезным лицом бормотавший, замер и недоуменно взглянул на неё, тут же растеряв всю свою тёмную ауру. ― Извини, что так перебиваю, ― Рин тихо рассмеялась, ― я только что вспомнила, что меня дома ждёт младший брат. Давай продолжим наш интересный разговор, когда вновь встретимся? Тобио-кун, кажется, даже не особенно расстроился, лишь послушно кивнул, тут же возвращаясь к своему мрачному выражению лица. Наверное, привык, что его разговоров вот так избегают окружающие. ― Когда мы можем снова позаниматься? ― поинтересовалась она, поднимая со своего места и направляясь к двери. Кагеяма на это лишь что-то промычал, коротко пожав плечами. ― Тогда поищи меня, если понадобится помощь, ― доброжелательно заключила она, вытаскивая из сумки телефон и всматриваясь в циферблат часов. Вау, уже час прошёл? Нужно торопиться.

***

Рин обычно старалась не здороваться с соседями и старательно делала вид, что не замечает и не слышит их присутствия, демонстративно поправляя наушники в ушах и подавляя постепенно разливающийся в груди страх. Соседки-домохозяйки за глаза называли её «высокомерной, невоспитанной девчонкой», даже не представляя, что вместо высокомерия в голове этой «девчонки» лишь пульсирующий страх и непрекращающиеся мысли о том, что нужно как-то поддержать «правильную» походку, сделать «правильное» лицо, «правильно» дышать и принять «правильную» позу. В этот раз все было немного иначе. Только переступив порог своего подъезда, Рин вместо страха почувствовала какое-то навязчивое опасение, совсем не связанное с чужим вниманием, направленным на неё. И в голове в этот момент крутилась лишь одна мысль «нужно торопиться домой!». Когда она увидела рядом со шкафчиком для обуви привычно разбросанную обувь матери, страх стал ещё отчетливее. Уже направляясь в сторону кухни, Рин внезапно поняла: Никто же не обещал, что с появлением брата маме станет лучше. Ей нельзя было так расслабляться, ей нельзя было оставлять маму без присмотра, ей нельзя было так легкомысленно относиться к… Мама стояла в кухне, протягивая измазанные в каком-то (Ринго же знала в каком) темно-буром веществе руки к шее застывшего от ужаса Соры. Её бледные, почти синие губы непрерывно шептали всё повторяющиеся проклятья и слова ненависти, а Рин тут же вспомнила, что любовь к отцу мать совмещала внутри себя и самой жестокой, самой чёрной ненавистью. Не стоило оставлять Эрин наедине с самой собой, конечно же. «Наверное, она опять не выпила свои таблетки», ― молниеносно пронеслось в голове Ринго, пока та стремительно приближалась к матери. Выхватить нож, не важно, что лезвие оставит на руке порез, главное ― выхватить. Заломить руки за спину, как учили в больнице. Позволить «больному» успокоиться. ― Дай ремень, ― холодно потребовала она у брата, протягивая к нему свою целую руку. Тот мигом повиновался, трясущимися пальцами протягивая необходимую ей вещь, ― и принеси из шкафа еще один. Наложить жгуты. Отвести в ванную. Промыть раны. Перевязать. Дать лекарства. Уложить спать. Вызвать врача. Как обычно. Если это происходило, Рин знала, что ей следует делать и с холодным, пустым рассудком выполняла все требования, пока не видела свою мать лежащей на кровати в своей комнате без возможности дотянуться до каких бы то ни было лезвий, веревок и прочих опасных вещей. Заперев дверь в комнату ключом, Ринго направилась к Соре, все так же сидевшему на полу в кухне с совершенно отстутствующим видом. Опустившись перед ним на колени, Ринго осторожно прижала его к себе, укладывая свой подбородок ему на макушку и слегка раскачиваясь вместе с ним из стороны в сторону: — Всё уже хорошо, малыш. Всё уже закончилось, — тихо шептала она ему, водя рукой по его спине и волосам. Мальчик обмяк, рвано выдыхая и даже не стараясь унять охватившую всё его тело крупную дрожь. — Сейчас я вскипячу нам чай, хорошо? — тихо оповестила его Рин, поднимаясь со своего места, спешно сдирая испачканную в крови скатерть со стола и усаживая брата на стул поблизости. — Врач скоро приедет, мама полежит немного в больнице и всё снова будет хорошо, слышишь? — она говорила Соре то, в чём нуждалась сама в те дни, когда не знала, что делать, когда ей некому было помочь и когда она одна давилась пресным кипятком в кухне, трясясь от страха. Положив в горячий чай на одну чайную ложку сахара больше, чем обычно, она тихо поставила её на стол перед постепенно успокаивающимся Сорой. Когда приедет врач, нужно будет поехать вместе с ним и, наверное, стоит взять с собой и брата. Ему нужно получить психологическую помощь. Рин намеревалась дать ему всё, что не получила сама в такие сложные мгновения. Она намеревалась лишить его этих мгновений. Этот ребёнок должен быть счастлив. Этот ребёнок должен быть здоров. Для Ринго не было сейчас ничего важнее, чем это. С шумом отхлёбывая чай из стакана, чтобы как-то нарушить глухую тишину в доме, Рин думала о том, что им, возможно, придётся переехать к бабушке на какое-то время. Она не будет этому рада, наверное, но наверняка не скажет ни слова против. В конце концов, бабушка уже тоже привыкла ко всему этому. Но Рин думалось, что на этот раз жить вместе с маьтерью им уже не позволять, поэтому... В дверь позвонили. Наверняка, врач приехал. Направившись ко входной двери, Ринго с болью отметила брата, вскочившего со своего места и последовавшего за ней по пятам. Перед тем, как открыть дверь, Рин тихо сказала Соре, устало моргнув пару раз и выдавивив из себя ободряющую улыбку: – Сейчас мы с тобой съездим в больницу, а потом нужно будет собрать наши вещи в сумки, хорошо? Сора кивнул, а Рин, открыв дверь медицинскому работнику, пустым взглядом смотрела на его действия, силясь принять бодрое выражение лица. Даже привычного ей страха уже не нашлось в её сердце. Все приятные впечатления и мысли, которые Ринго почувствовала в этот день, испарились в одно мгновение, уступив место лишь одной-единственной эмоции, которая была рядом всегда, сколько Рин в последнее время себя помнила: Безграничная усталость... И боль.