1000 и 1 оттенок

У Чонгука паника. Паника, едва не доходящая до истерики. Вместо пластинок, музыку для Гука создают настенные часы, тикающие через каждые полсекунды. Здесь душно, неправильно, некомфортно для Чонгука. Он не может расправить крылья. Не может разбрызгать краску, которой у него нет, по стенам и извиниться за неё перед своей соседкой. Он не может зажечь свечи с жасмином. Их здесь нет. Здесь нет поля, по которому он будет босым, плевать, стекло то или мягкая трава. Он сидит перед пустым листком бумаги уже как тридцать минут, зависнув с карандашом в воздухе. Брюнет состриг обычный конец в нечто похожее на ноготь ведьмы, — длинный и кривоватый, — найдя обычный короткий ножик на кухне. Сидит неподвижно, вдыхая аромат, оставленный после Тэхёна, что ушёл, как только нашёл этот один-единственный листок. В воздухе не витает приятный аромат масла и уайт-спирита, которым он разбавляет материал; в воздухе витает аромат потерянности, непонимания, что человек хочет от этой жизни. Здесь витает стабильностью, и даже раскрытые нараспашку окна не спасают. Мороз не спасает. Чонгука ничего не может спасти. Брюнет откидывается на стуле, глубоко вдыхая и прикрывая глаза, надеясь лишь на то, что идея сама придёт ему в голову, но впервые за несколько лет у него нет ни единого намёка, ни единого изгиба того, чего он хочет. Ему здесь всё не то. Быть может, здесь всё не то, потому что он один? Чонгук сперва смотрит на настенные часы, насчитав уже двадцатый тик за последние несколько минут, а после переводит взгляд на собственный рюкзак. Отворачивается. И вновь смотрит. Не выдерживает. — Поппи, нам нужно уходить, — Гук подрывается, оставляя листок невинно чистым. Брюнет и сам не может объяснить, что на него действует так удушающе. Не может понять, не может распознать те сигналы, благодаря которым его мозг выводит чем-то светящимся в голове, что нужно вернуться. Ощущение того, что он мешает, наконец проросло плющом сквозь кожу. Было больно, но Чонгук держал лицо. Утром, прошлым вечером он продолжал улыбаться и разговаривать с Тэхёном, но эти уставшие глаза, которые шатен не смыкал, чтобы дослушать бессмысленные рассказы Чонгука о собственных мечтах и о том, что в той галерее, где они столкнулись, будет висеть его картина. Он не должен был их слушать. Он должен был пойти спать и оставить Гука одного, как это делал Сокджин. Всегда делал. Уходил не в соседнюю комнату, а уезжал в соседний район. Переезжал из души Чонгука каждый раз, когда не разувался, оставляя после себя грязь и дорогой шлейф парфюма, от которого Чонгук задыхался не хуже астматика. Брюнет это ощущает и дрожит всем телом, когда стоит на пороге квартиры, оглядываясь постоянно, словно прощается с местом, что стало ему настоящим домом. Но это не его дом. Больше того, он здесь даже не гость. Он вор, укравший время хозяина. Он самый настоящий непрошенный человек здесь, прижимающий к собственной груди слепое животное. Он здесь чужой, поэтому просто уходит, стирая со своей памяти прошлый вечер. Так будет правильно. Так считает Чонгук. Так всем будет легче. Возможно.

***

— Он что? — Чимин непонимающе хлопает глазами, кутаясь в заботливо отданный Юнги шарф. — Он не отвечает мне три дня, — констатирует как факт Тэхён, идя рядом с другом и шелестя пакетом. Три дня назад, придя с работы домой, Тэхёна не ждал абсолютно никто. Его в принципе никто и никогда не ждал, но в тот день шатен впервые шёл домой быстрым шагом. Из-за того, что Чонгуку было одиноко или из-за того, что Чонгук просто был? Он знает не знает ответ. Он лишь стоял на пороге пустой, впервые настолько, квартиры. Свет был везде погашен, а с кухни не доносился аромат даже утренней гари, которую мог приготовить только Тэ. Гари, которую он ощущал, возвращаясь домой всё время до этого. Он звал ровно три раза, пока в обуви шёл по длинному, узкому коридору, заглядывая в комнаты. Проверил даже уборную и ванную комнату, но после, оставшись одним, просто сел за пустой стол и заварил себе лапшу. Такой безвкусной она не была никогда. — А ты звонил ему? Приезжал домой? Чимин, казалось бы, всегда буйный и готовый найти кого угодно, выкопав даже труп из-под земли, сейчас кажется растерянным. Возможно, понял, что совершил ошибку; возможно, просто не знает, что делать. Парень кутается в зеленоватый шарф, что ещё недавно был на Юнги, Тэхён на сто процентов помнит шарф, которым старший вытирал рвоту собственного парня. Наверняка это было позавчера, шатен точно не помнит, но в памяти точно отпечаталось то, что это было по поводу повышения офисного планктона. Теперь Юнги управляет не только «Клубом четырехглазых», но и целой компанией, являясь едва ли не правой рукой начальника. Стёкла в тонкой оправе запотели, и Чимину приходится остановиться, чтобы протереть их в ожидании ответа на свой вопрос. — Да, — кивает Тэхён. — Звоню — сбрасывает, а если приезжаю — полная тишина и игнор по другую сторону квартиры. Может… я что-то сделал не так? Даже надевая очки обратно, Чимин долго смотрит на собственного друга: поникшего, не улыбающегося, не расстающегося со своим пальто, хотя на улице уже совсем не морозно, а действительно холодно. Тяжело вздыхая, розоволосый сжимает руку друга, останавливая его, когда тот пошёл дальше, увидев, как Пак надел очки обратно. — Я не должен был этого говорить, но, — отводит взгляд, — ты уверен, что этот парень стоит того? Ты за эти три дня ни разу не улыбнулся, а пил немного, хотя, прошу заметить, был даже повод выпить! Он и сам это понимает. Понимает, что не должен волноваться, но Чонгук просто ушёл. Их не связывает ничего, но не осталось даже записки. Все вызовы были отклонены, любой поход к знакомой квартире, в которой уже был перекошен номерок, заканчивался глушащей тишиной на любой вопрос Тэхёна. Это всё напоминало дешёвую мелодраму, в которую шатен попал, погрязая прямо по уши. Он долго думал над тем, что же случилось и почему Чон так поступил, но на все вопросы был лишь один ответ, который Тэхён себе дал: «Я отвратителен Чонгуку». Столкнулись, потом друзья Тэхёна начали преследовать Гука, насильно затолкали на какую-то вечеринку, забрали телефон, после насильно переселили. «Любые эмоции можно подделать, как картину», — цитировал слова Билли, одного персонажа из «Лучшее предложение», Намджун. До сих пор Тэхён пропускал эти слова меж ушей, не придавал этому значения. Но теперь Тэхён каждой ночью загибался от мысли, что его жалели. Что Чонгук улыбался и говорил с ним обо всём, подделывая искренность и честность, что он не дальтоник, надеясь, что Тэхён отстанет. Какой нормальный человек останется в чужом доме, когда того притащили против собственной воли? И Тэхён верил в эти бредни, пока Чимин не задал ему этот вопрос. — Возможно, — выдыхая пар изо рта, Тэхён задирает голову вверх, наблюдая за медленно появляющимся синим оттенком на небе. — Тогда, блять, — первый удар приходится куда-то в бок, от чего Тэхён болезненно скручивается, сразу возвращаясь «с Луны на Землю», — харе ныть и возьми уже, блять, и напиши ему, сделай что угодно, достань его из-под земли, твою мать. Ты заставляешь меня нервничать и думать, что я в чём-то виноват, сволочь ты такая. — Ты похож на мышь, когда злишься, — тихо выдыхает Тэхён, но тут же вскрикивает, потому что Пак кусает того за палец. — Да за что?! — Я его тебе откушу, если ты сейчас же ему не напишешь! — Да я же говорил, что он не отвечает! Отпусти уже! Прохожие оглядывались на этих двоих, а пакет полетел на асфальт, стукнувшись выкатившимся оттуда, ароматическими свечами. Запах жасмина. Длинные пальцы зарывались в розовую макушку, пытаясь оттащить парня от себя. А у Тэхёна в голове один вопрос: «Каким боком он с Юнги начал встречаться?»

***

По квартире-студии, облачённой во тьму, разносились тихие хрипы. У Чонгука слёзы на щеках, он терпеть больше не может, склонившись над бедным, кашляющим животным и ненавидя себя за то, что нёс Поппи просто так, в руках по морозу двадцать минут от дома Тэхёна к собственной квартире. Поппи лежит тихо, лишь хрипя через раз, простудившись на холодном воздухе, и у Чонгука из-за каждого звука сердце сжимается, что готово лопнуть. Он не понимает, куда себя деть, лежит на полу рядом с кошкой, распластавшись по мягкому ворсистому ковру. Для него бесцветный мир становится с каждой секундой всё более серым. Отец, — художник, — когда-то пытался описать ему цвет, и лишь вспоминая его слова, Гук отвлекается. Разглядывая собственное животное, Чонгук полностью уверен, что Поппи голубая. Цвет волн, океана. Гук не имеет даже малейшего представления о цвете, не знает, с чего начать, кидается из стороны в сторону, но душа всё равно летит к голубому. Отец говорил Чонгуку, что голубой — не что иное, как спокойствие. В нём хочется тонуть, захлёбываться и не понимать, как выбираться. Голубой — это цвет спасения, когда ты можешь прижать его к себе и забыть про то, что было раньше, отгородиться от того, что будет дальше. Волна накрывает тебя, и ты впервые за долгое время не чувствуешь себя разбитым об скалы. Скорее всего, ты разобьёшься, либо тебя выкинет на берег, но это будет позже. Чонгук всегда прижимал Поппи к себе с мыслью, что сейчас всё будет хорошо. Он всегда представлял «цвет», как то, как себя чувствует душа. И сейчас он бьётся в «красном». Агонии, боязни за что-то настолько родное, что его разрывает изнутри, и никто не может ничем помочь. Он сбежал, словно трус, от тех, кто не позволили ему смотреть в самые любимые красные глаза. Не позволили упасть в этот котёл и сгореть там заживо, но сейчас Чонгук давит в себе любое желание отойти — в туалет, за водой, открыть окно. Он не может оставить Поппи так. Он не может позволить не видящему напороться на одиночество. Он просто не может позволить. И Чонгук действительно вздрагивает, когда слышит писк собственного телефона. Сообщение. Наверняка снова от Тэхёна, но Чонгуку стыдно. Стыдно будет смотреть в эти глаза, слышать голос. Он сбежал, не оставив после себя ничего. Наверняка Тэхёну было неприятно. Наверняка неприятно настолько, что он напишет что-то наподобие: «Надеюсь, мы больше не увидимся», но когда на экране всплывает джиново «Открой мне дверь, сейчас же», у Чонгука что-то в груди разбивается. Это не Тэхён. Это реальность. Гук смотрит на животное, долго не встаёт, но после, аккуратно переложив уснувшую Поппи на диван, утирает мокрые щёки рукавом толстовки, в которой был. Плетётся на подгибающихся ногах к двери, словно в тумане, окольцованный длинными пальцами привязанности. Она душит, она сжимает пальцы на горле сильнее, стараясь удушить за одно сжатие. Старается иногда расслаблять хватку, чтобы жертва мучилась долго, вдыхая порой такой необходимый кислород и расправляя крылья, словно птица, но она уже залила своей алой краской перья и перекрыла доступ к кислороду. Только самые смелые смогут оттереть эти пятна на перьях, только самые смелые смогут разжать чужие пальцы и помочь Чонгуку вдохнуть. Сокджин смотрит с презрением, с разочарованием, с гневом. Всё это танцует какой-то шабаш ведьм в его глазах, сжигая на месте. Проходит своим «сканером» по домашним серым штанам Чонгука и переходит по чёрному худи к его детскому заплаканному лицу. И ему ни капли не жаль. Ему хочется, чтобы на этом лице было больше слёз. Из-за него. Сокджин не злой. Ему просто хочется, чтобы его любили до слёз. Так сильно, что стали бы зависимы. Он толкает Чонгука в грудь, что тот едва не валится назад, когда оказывается в облачённой во мрак квартире. Включатель щёлкает незамедлительно, и Гук морщится от резкого белого света. И морщится от светящегося Сокджина. Впервые Гук видит, что тот светится отнюдь не из-за любви, а из-за удовольствия, получаемого во время принесения боли. Он наконец это видит. Но ничего поделать не может, опуская взгляд в пол. — Думаешь, можешь играть со мной в кошки-мышки, зайчонок? — Сокджин подходит непозволительно близко, и Чонгуку нос щекочет его парфюм, совсем не подходящий к прекрасному лицу. — Отвечай. — П-прости, — выходит как-то отчаянно. — Прости? — Джин окольцовывает пальцами шею Гука. Как жаль, что никто ему раньше не рассказывал, что это такое. Как жаль, что никто и никогда раньше не показывал ему, как выглядит смерть. Не физическая — моральная. Когда ты больше не пытаешься оттолкнуть, пусть твои руки лежат на груди. Когда ты не хочешь больше дышать кислородом без примеси парфюма, что тебе совсем не нравится. Как жаль, что никто ему этого никогда не говорил. Есть одна простая деталь: любить перестают тогда, когда перестают слышать. Сокджин никогда Чонгука не слышал. — Солнышко, неужели ты забыл, — он швыряет мальчишку на кровать, наблюдая за подрагивающими, плотно сомкнутыми веками, — что то, будет ли твоя картина висеть в галерее, зависит от меня? У Чонгука сердце колотится быстро-быстро, а самому ему хочется, чтобы оно остановилось. Он хочет впервые напиться так сильно, чтобы ноги подкашивались. В компании тех людей. Не с Сокджином, а с Тэхёном, Намджуном, Юнги и Чимином. Чонгуку впервые хочется, чтобы он видел космос, написанный на чьей-то картине, а не на собственных ягодицах после ночи с Джином. — Пожалуйста, не убирай её, это… — «Это моя мечта»? — он смеётся. Над мечтой Чонгука. Первый ядовитый поцелуй приходится в щёку, по которой потом проходят пальцы. Лишь кончики, а Чон ощущает лезвие ножа. Его ранят такие когда-то ласковые, лживые касания. И ему действительно страшно, что сейчас ему ранят не только кожу, но и душу. Чонгуку страшно, что сейчас хватка на горле усилится и он провалится в это небытие, став безвольной игрушкой. — Только посмотри на себя, — Сокджин задирает худи. — Неужели тебе противны мои касания, малыш? Неужели ты меня не любишь? «Ты меня не любишь» бьёт по сознанию. Чонгук не любит? Чонгук умирает. В собственной слабости к нему, в своей же зависимости, подобной до наркотической. Он это ненавидит и всем естеством пытается найти силы побороть этого страшного монстра, что в раненное и измученное сердце залез, там пригревшись. — Запомни, — его дыхание опаляет красные уши брюнета. — Если хочешь, чтобы о тебе заговорили, хочешь пробраться наверх — раздвигай мне ноги, когда я скажу, и живи счастливо. Бросает грубо, что голова начинает болеть, а болезненная пощёчина заставляет отключить весь мир. Нет, Чонгуку не больно физически, абсолютно нет. Его сердце наконец разбили, и он готов поклясться, что хлопнула не дверь его квартиры, а вход в его душу. Сокджин показал себя, дал взглянуть в глаза страху и зависимости, дал наконец ощутить на себе удар жизни. Потому что Сокджин и был жизнью Чонгука. Он рыдает. Сильно. Скатывается по кровати и зарывается узловатыми пальцами в волосы, оттягивая их. Бьётся головой о поджатые колени, стараясь не разбиться на части до конца. Ему больно. Ему страшно. Ему противно от самого себя. «Раздвигай ноги» никогда не звучало для него настолько болезненно. «Сокджин» никогда не произносилось с такой болью. Его имя, казалось, пошло именно от слова «боль». Он надрывал голос, когда вопил куда-то в потолок, словно раненный волк. Чонгук всю свою жизнь жил по принципу звёзд. На небе их так много, но они никогда не старались гореть для кого-то. Им плевать, смотрят на них и фотографируют ли, знают их имена, которые им дали ученые, или нет. Они всё равно продолжали блистать среди мрака. Всегда горели так ярко, как могли, не останавливаясь ни на секунду, продолжая сверкать. Но иногда… несколько раз за собственное существование, звёзды переставали светить. Совсем ненадолго. Чонгук позволит себе угаснуть сегодня, чтобы после загореться так ярко, как никогда раньше. Он смотрит на часы на телефоне, отображающие половину двенадцатого ночи. И эта ночь кажется ему слишком холодной, чтобы пережить её одному. Эта ночь ему кажется переломной и ему срочно нужен врач. Врач. Ким Тэхён. — У-умоляю, — Чонгук запинается. Старается собрать мысли в кулак, когда на другой стороне раздаётся несколько сонных, обеспокоенных «Алло?». — Умоляю, приезжай. Жмёт руку ко рту, глуша собственную боль, рыдания и стон отчаяния. Он пытается заткнуться. Ему страшна лишь мысль о том, что соседи услышат, как он надрывается и как ему, всё-таки, страшно находится одному в этом угрюмом мире, что восстал против него одного. Ему зябко лишь от одной мысли, что мир услышит, как Чонгук плачет и найдёт повод его ударить вновь. Но сейчас он звонит Тэхёну, надрывисто шепча одно единственное предложение: «Умоляю, приезжай», и осознаёт одну вещь, которую таит глубоко внутри. Он откидывает телефон от себя, сбрасывая вызов и скатывается спиной по краю кровати, ложась на пол и скручиваясь. Боль от любви, нет, навязчивости, такая сильная, что ему кажется, пырни он сейчас себя ножом, станет легче. Но нет. Ничего легче не станет. Он доберётся до органов, но не до раны, оставленной на душе. Никто не доберётся, Чонгук в этом уверен. Не доберётся вода, которой он умывается, чтобы смыть слёзы. Не доберётся Поппи, так тихо сопящая на руках. Не доберётся сам Чонгук, не знающий, куда себя деть. Не доберётся искусство, отвлекающее лишь на несколько минут. Не доберётся пластинка «Train Wreck», которую Чонгук включил. Не доберётся никто. Доберётся Тэхён, которому Чонгук падает в руки. Шатен жмёт мальчишку ближе к себе, растрёпанный и загнанно дышащий. На нём такие же домашние штаны, как и на Чонгуке, отличающиеся лишь тем, что у Тэхёна были изображены барашки. Тэхён выглядит так, словно пережил то же, что и Гук. Тэхён выглядит как тот, кто готов забрать боль Чона себе. Тэхён покачивается слегка, пока обнимает Чонгука, жмёт к себе сильнее и боится выпустить из рук это хрупкое создание. Смотрит на него, словно на упавшую звезду, на драгоценность, обронённую в океан несколько веков назад. Боится, что сейчас тоже начнёт плакать. В аквамариновых глазах боль, а на румяных щеках засыхают слёзы, но Тэ продолжает качаться, не задавая ни единого вопроса. Гладит по мягким смольным волосам и надеется, что никогда больше в своей жизни не застанет Чонгука плачущим. У Чонгука в голове разорванный портрет Сокджина, а у Тэхёна разорвано сердце. У Чонгука в мыслях: «Как же больно», а Тэхён думает формулу лекарства, спасающего от боли. Они сидят долго в обнимку, пока Чонгук не скатывается с колен шатена, подползая к хрипящей сквозь сон Поппи, а Тэхён не имеет права остаться на месте и идёт следом, присаживаясь рядом на корточки около дивана. Животное выглядит измученно, но Чонгук в ту же секунду сдирает одеяло с собственной кровати, на простынях которой четко прослеживались вмятины, и укрывает животное. В этой квартире до того тихо, но никто не посмеет нарушить тишину. Никто из всего мира, Вселенной, Галактики, сейчас не скажет ни слова, просто потому что это нужно Чонгуку. Просто потому, что тишина и время — лучшие лекарства от любых болезней. Тэхён точно не знает, но свято верит в это, молясь впервые за свою жизнь, чтобы Чонгуку стало легче. Потому что этот ребёнок не может просто так сдаться. Просто потому, что Тэхён не позволит. — На улице… — тихо шепчет Чон, положив голову на диван, а сам сидя на полу, всматриваясь в окно. — Снег пошёл… Первый. И Тэхён оглядывается, напрягая всего себя, чтобы отвернуться от Гука. Действительно, первый снег за эту зиму. Белые хлопья с каждой секундой летели всё сильнее, их густота увеличивалась с каждым мгновением, и Тэхён на секунду забывается, перестаёт вариться во всех проблемах, что сейчас произошли, и принимает наверняка единственное, правильное решение за всю свою жизнь. — Надевай куртку, — Тэхён оглядывается на Чонгука и встречается с заплаканными аквамаринами. — Что? — запинаясь, он утирает глаза кулаками. — Зачем? — Как «зачем»? — раскрытая ладонь для помощи оказывается прямо перед лицом Чона. — Ты ведь замёрзнешь. На голых ветвях деревьев уже виднелся белый густой снег, а дорожки засохших слёз на лице Чонгука неприятно щиплет из-за холода. Ночь, ни единого фонаря на улице, но парням это не мешает видеть друг друга, словно освещают эту ночь сегодня не лампочки или свет из окон, а одно единственное солнце. И у каждого в этом мире оно своё. Для кого-то это старая бабушка, вяжущая на каждый день рождения носки; мама, проведывающая тебя в больнице; подруга, всегда поддерживающая и красящая тебя в чёрный в ванной; любимая книга в руках. Ну, а для Чонгука — это Тэхён, но второй об этом не знает. Для Тэхёна — это Чонгук, но второй об этом знать не должен. В пижамных штанах, Тэхён спрыгивает с порога здания, в котором живёт Чонгук. Эта улица практически не проходима, поэтому на эту ночь они одни. Но нет, не на улице. А во всём мире. — Боже, Чонгук, не стой там, — Тэхён раскидывает руки, поднимая голову ввысь, прикрывая блаженно глаза, пока кучи маленьких снежинок оседают на его ресницах. — Иди сюда! И Чонгук делает первый шаг. Второй. Они всегда были у него неуверенными, словно у оленёнка Бэмби, когда тот только-только учился ходить. С самого начала все ничего не умеют, и лишь с опытом они начинают бегать быстрее всех; раскрывать крылья, пусть и невидимые; писать пейзажи; рассказывать придуманные истории. Никто и никогда не чувствует себя прекрасно с самого начала. И под «началом» никогда не подразумевалось детство. Чонгуку щёки колет, когда он крутится посредине дороги, расставив широко ноги и запинается о собственные ботинки, звонко смеясь. Позволяя себе это делать. Наконец, отпуская. Ему было тяжело, да и сейчас тяжело. Но он нашёл собственное солнце, а под солнцем всегда тепло, пусть тебя и слепит. С Тэхёном всегда тепло. Шатен присаживается на корточки, собирая голыми руками снег с какого-то куста, и комкает маленький, совсем безобидный снежок. Потом второй. А после третий. Всё это кажется сном, сказкой, в которую попали оба. Им обоим кажется, что это невозможно, что не может быть так хорошо. Что когда Чонгук подбегает вплотную, чтобы схватить за руку и побежать по дороге, расставив руки в сторону и смеясь на всю улицу, они держат не друг друга, собственные души. Отчасти так и есть. — Посмотри-посмотри! — Чонгук едва ли не прыгает, словно маленький ребёнок, когда указывает на фиолетовое окно в каком-то доме, в котором гирлянда блестит и завлекает всех прохожих. Фиолетовый цвет отражается на белом снегу, на месте, где стоят оба. Как он мог думать, что это всё обман? Как он мог заблуждаться в собственных мыслях, ненавидя искусство, когда оно преподнесло такой прекрасный подарок, хотя до Нового Года чуть меньше месяца? Наверное, в тот момент он впервые увидел Чонгука таким — живым. Смотрел заворожённо на то, как это дитя прыгало по хрустящему тонкому слою снега, пачкало пижамные штаны. Как заливисто смеялся и поднимал руки выше, к небу и белым хлопьям, расплываясь в кроличьей улыбке. Быть может, это вообще первый раз в жизни Тэхёна, когда он так долго смотрел на что-то такое прекрасное. Быть может, это вообще единственный раз, когда Тэхён увидел настоящее искусство. Но сейчас он тянет его на себя и останавливаться не собирается. — Слышишь? — тихо спрашивает Тэхён, а под ногами снег хрустит. — Novo Amor, «Anchor», да, — утвердительно кивает Чонгук, а шатен лишь улыбается шире. Этот парень знает всё на свете. — Пускай эта песня напоминает тебе о сегодняшнем вечере. Переплетает собственные длинные и изящные пальцы с пальцами Гука и делает аккуратный шаг на него, умостив собственную вторую ладонь на талии брюнета. Пускай под эту песню Чонгук забудет обо всём плохом, ведь Тэхён обо всём своём забыл уже давно. Как только встретил брюнета в галерее, пролив на него свой кофе. Чонгук смотрит на их ноги, стараясь поспевать за шатеном, едва ли не запинаясь. Он видел краем глаза выглянувшую голову маленькой девочки, что не спала до сих пор и наблюдал за тем, как заворожённо глядел на них парень с какой-то кухни на третьем этаже. Чонгук видел всё. И видел блеск в глазах Тэхёна. Он обязательно попросит на Новый год увидеть, какого цвета у Тэхёна глаза. Хотя бы во сне. Они танцуют тихо и не спеша, кружась в снегу, валившимся хрустящими перьями на головы, ветки и скамьи. Музыка из приоткрытого окна расслабляла, смешиваясь с хрустящим снегом под подошвой. Это то, чего Тэхён ждал всю свою жизнь, — найти покой не наедине с собой. Это то, о чём Чонгук мечтал — ощутить на себе краски этого мира, прочувствовав каждую особенно остро. — «Never know how it broke me down», — тихо шепчет Чонгук, подпевая и смотря в глаза Тэхёну. А Тэхён ничего не понимает, лишь улыбается спокойно, сжимая крепче чужую ладонь. Наверняка что-то, что раньше делало Чонгуку больно, теперь слышится в каждой песне, и Тэхён не будет мешать этому парню, лишь примет всю эту боль себе. Они стоят на крыльце, под навесом, улыбаясь, словно дети. Так вот, как себя чувствуют подростки, решаясь на что-то. Давно Тэхён не ощущал этот трепет и подгибающиеся колени, никогда не надеялся, что прочувствует это во «взрослой жизни», но сейчас этот парень так близко. Сейчас его глаза кажутся самыми яркими звёздами на ночном небе, и Тэхён даже поднимает голову, чтобы проверить. Ни одной звезды. Ни одной, не считая Чонгука. Гук опускает голову, смотря на сжимаемые чужими пальцами собственные руки. Он не хочет, чтобы это останавливалось, как песня, которая совсем скоро должна подойти к концу. Чонгук этого не хочет. И Тэхён тоже. Шатен поджимает губы, собираясь с собственными силами и дрожащими, намокшими от растаявшего снега пальцами, аккуратно трогает пряди волос брюнета. От Чонгука пахнет спокойствием, и это единственное, что успокоило Тэхёна за последние несколько лет. Шатен аккуратно заправляет прядь за ухо и ловит взгляд аквамариновых глаз. Впервые зимой ему не холодно в море, потому что теплее волн он никогда не чувствовал. Никогда и ничего его так не расслабляло. И он действительно готов захлебнуться. Добровольно пойдёт ко дну, если это потребуется для спасения Чонгука. Он скользит взглядом ореховых глаз на его нос, на губы, расплывшиеся в улыбке, и наконец находит аккуратную, маленькую родинку, расплываясь в мягкой улыбке. Ещё при первой встрече ему казалось, что всё это — нереально; что кроличья улыбка — нереальна; что Чонгук — нереален; что шрамы — нереальны, и всё проходит со временем. Такие же шрамы, как и у Гука на скуле. Никто, кроме него, уже и не вспомнит о его происхождении, но Тэхён запомнит на всю жизнь, если Чонгук ему расскажет. Он не запомнит собственное имя, но готов посвятить библиотеку в своей голове, для важного Чонгуку. И Тэхёну правда хочется коснуться этого шрама, ощутить под пальцами чью-то давно забытую боль. — Я могу коснуться твоей щеки? — Ты можешь её поцеловать. Тэхён, кажется, забыл. Раны лечат не только тишина и время. Раны затягиваются, когда дорогие тебе люди рядом.