1000 и 1 оттенок

Он так близко. Стоит на расстоянии вытянутой руки, но Тэхён всё равно ощущает, что дотянись он до него — сгорит, словно на солнце; ощущает, что Чонгук непостижим, как самое прекрасное и одновременно самое запретное в этом мире. К нему не добраться. Тэхён медлил всю свою жизнь, ждал каких-то особых сигналов, а когда их кидали ему прямо в лицо — успешно игнорировал, обходя и перепрыгивая то, что валится прямо в ноги. Медлил всю жизнь, но сейчас не может. Ощущает себя самым настоящим коллекционером, реставратором перед порванной картиной, которую он должен возобновить собственными силами. Никогда Тэхён ещё не был так близко к настоящему произведению. Искусства, чуда или же настоящей поэмой, в которой читатели погибнут миллионы раз, пока дойдут до конца. Не ему решать. Однако для себя он определил, что Чонгук сокровище в его крепких руках. В глазах у Чона плещется не только океан на дне радужки, в них растекается самая настоящая боль, так хорошо скрываемая за маской, за кроличьей, едва отличимой от настоящей, улыбкой, которую он натягивал каждый раз, выходя в угрюмый свет. И Тэхён готов поклясться, что никогда в жизни ему в голову не приходило забрать чужую боль себе. Он касается шрама на щеке Чонгука аккуратно, практически невесомо, ведёт ниже, к мягким, дрожащим от холода губам, а в голове одно: «Лишь бы Чонгук согрелся». Шатен наклоняется, следит за реакцией, но Гук стоит неподвижно, прикрывая глаза. Щеки у него порозовели то ли от холода, то ли от волнения, что пальчики на ногах подгибаются; а на ресницах застыли маленькие снежинки, вот-вот собираясь растаять. И кажется, что весь мир готов растаять ради этого момента. Писк телефона. Настойчивый. — Прости, — Чонгук едва не отскакивает от Тэхёна, когда у того звонит телефон. — Тебе нужно ответить. Тэхён глубоко вдыхает и пытается собраться с мыслями. Он только что чуть не поцеловал Чонгука, перед этим кружась с ним под хлопьями снега под какую-то песню из чьего-то окна, но всё закончилось не как в самых романтичных фильмах, а обычным звонком. Блеск. На экране смартфона, который шатен достаёт из кармана пальто, красуется привычное «Розоволосый», и чёрт бы его побрал, звонить Тэхёну в полночь, именно сегодня и именно в этот момент. Но парень принимает вызов, сперва глянув с досадой на Гука, и отворачивается, ядовито зашипев: — Если ты не умираешь, то я сейчас сам приеду и убью тебя. — Ох, Тэ-Тэ, — на той стороне был слышен кашель. — Кажется, мы простыли с Юнги, а Намджун послал нас в жопу. — И я сейчас вас пошлю, — пальцы на телефоне сжались сильнее. — Что вы хотите? В голосе слышится лёгкое раздражение, перемешанное с волнением и смирением. Он оглядывается на брюнета, неловко топчущегося на месте и разглядывающего собственные серые штаны. У него пальцы нервно теребят футболку, а намокшие от растаявшего снега волосы липнут ко лбу и лезут в глаза, но вместо того, чтобы убрать их, заправить нежно за ухо, Тэхён должен помогать двум мелким жопам. — Ты не мог бы сбегать в аптеку? Нам нужно жаропонижающее и таблетки от горла, — Тэхён почувствовал, как Пак улыбается по ту сторону. Мелкий засранец. Тэхён вновь оглядывается, смотря на Чонгука. Он хочет побыть здесь дольше и уберечь этого парня от холода, потому что тот стоит, не застёгиваясь, дрожа под несильным ветром. Тэхён и сам дрожит, ему холодно, и, к тому же, он не поел перед сном и теперь голоден, но сейчас всё внимание было обращено к этому ребёнку, который сегодня подарил ему самый прекрасный вечер за всю зиму. Первую зиму, когда Тэхён не ощущал себя одиноким. — Ладно, — тяжело отпускать Чонгука сейчас, но шатен соглашается. — Скоро буду. Он сбрасывает сразу же, не дослушивая до радостного хрипа друга, и поджимает беспомощно губы. Наверняка Чонгуку было важно это, сейчас находится рядом с ним. Сейчас быть не одному, рядом с, похоже, заболевшей кошкой, а рядом с кем-то, кто может обнять и отвлечь. В жизни люди играют немаловажную роль. Каким бы сильным ты ни был, всегда рядом должен быть один-единственный человек, который никогда не предаст. Ты должен быть уверен в этом. Люди часто находят себе занятие, увлекательное и интересное, — саморазрушение. Они находят то, чего в жизни никто про них не замечал: изъян, на который никто и никогда не обращал внимания; пористые локоны волос или собственные проблемы. Собственные проблемы — люди считают это неправильным. Все эти табу, которые устанавливают ещё в самом детстве: упал — поднимись, поболит и пройдёт, до свадьбы заживёт. Ничего не заживает. Всё приходится лечить. Одному, никогда не справиться и не подняться, когда у тебя сломаны ноги. Всегда должен найтись тот, кому не будут безразличны твои боли, который всегда протянет руку. Это сложно. Таких людей можно пересчитать на пальцах обеих рук, но они существуют. Есть в этом мире. И Чонгук всегда пытался найти такого человека. — Мне нужно… — тихо начинает Тэхён, но Чонгук тут же мотает головой и руками. — Нет-нет, всё хорошо, — его кроличья улыбка заставила расслабиться. — Ты мне очень помог. Спасибо, что приехал. — Чонгук… — Тэхён выдыхает эти слова практически неслышно, расплываясь в улыбке и глядя на этого ребёнка. Шатен аккуратно гладит смольные волосы и тут же их треплет. — Как только придёшь домой, переоденься во что-то тёплое и ложись спать, хорошо? И Гук кивает, улыбаясь всё шире и шире, обнажая два передних крупных зуба, как у настоящего кролика. Гук сделает всё, как сказал Тэхён и никак иначе, потому что никто в жизни ему никогда не говорил, кроме родителей, чтобы он приходил домой и, переодевшись, ложился спать. Чонгуку никогда не дарили добро в обмен на добро. Никогда ещё первый снег зимы не приносил с собой музыку и танцы на улице; всегда подарком служил вечер с Сокджином в каком-то ресторане, где Чонгук коротко отвечал на вопросы о продвижении работы. Но он не жаловался. Потому что на любовь не жалуются. И когда брюнет пересекает порог собственной квартиры… — Боже мой! — и счастливый писк.

***

— Я уже думал, ты про нас забыл. Чимин выглядит хуже некуда, а Тэхён выглядит побитым. Последний споткнулся на лестнице, потому что лифт не работал, а на лестничном пролёте, — между этажом, на котором живут Юнги с Чимином, и этажом, на котором на него наорала старая бабка,— нет лампочки и всё поглощено в полнейшую тьму. Ссадина на голове, — не сильная, — болит слегка, а ещё у него глаза слипаются, потому что спать охота. Маленькие пухлые пальчики забирают аккуратно шелестящий белый пакет с многообещающим названием «Витаминка» какой-то аптеки и убегают по знакомому направлению на кухню. Квартира у семейства «четырёхглазых» уютная, даже очень. Везде витает аромат зефира и цветов, прохладно в меру, и пахнет едой, словно ты приехал к семье на ужин. И пусть у Тэхёна с семьёй не самые прекрасные отношения, да и воспоминания тоже, он всегда рад приезжать в эту квартиру, чтобы ощутить на сердце покой. До встречи с Чонгуком эта квартира была единственным местом, где Тэхён мог расслабиться, даже в «Тёплом-Ламповом» было не так. Растрёпанная розовая макушка выглянула из двери, ведущей на кухню: очки у Чимина сползли с переносицы, губы казались мертвецки белыми, а щёки покрыл пунец. Ну и как дополнение к образу «бомжа, заболевшего гриппом», был ещё шарф. Постиранный, но всё же переживший многое шарф Юнги. Никогда Тэхён не забудет эту картину пьяного Чимина и такого же подвыпившего Юна, старательно вытирающего то, что оставил после себя Минни. Тэхён готов рассмеяться от этих воспоминаний, но сдерживает себя мыслями, что именно эти двое поставили его в то положение, когда он обделил Чонгука поцелуем. Придурки. — Ты чего там стоишь? — по телефону парень хрипел не так сильно. — Проходи, мы с Юнги чай делаем. С гостиной послышалось копошение, а после оттуда вышел Юнги, встречаясь лицом к лицу с собственным парнем, поцеловав его в лоб и улыбнувшись. Непривычно видеть офисного планктона не в рваных джинсах и футболке, с кожанкой или в выглаженном костюме, а в чёрных домашних штанах и мягкой тёмно-синей кофте с рукавами и горлом, к тому же, без очков. Парень с мятными волосами морщится, пытается разглядеть, что к чему, и расплывается в улыбке, когда видит Тэхёна. — Ты выглядишь злым? — хрипит Мин, проходя на кухню и шаркая собственными тапочками, мягкими, в форме зайца. — Что-то случилось? Тэхён проходит на кухню, сразу же моя руки в раковине. У него желваки ходуном ходят, а мыло из ладоней выскальзывает из-за того, как же сильно Тэ его сжимает. Стряхивает руки и глубоко вдыхает, когда опирается поясницей о столешницу, вслушиваясь в бурление закипающей в чайнике воды. — Мы с ним почти поцеловались. — Что?! — в унисон говорят оба и посматривают друг на друга недоверчиво, практически срывая голос, и сразу же, одновременно, закашливаясь. — Но благодаря некоторым, — кидает свирепый взгляд на Чимина, — всё оборвалось. Чимин зажимается, опуская глаза в пол. Это уже второй раз, когда из-за него эти двое страдают. Уже не по одному, а вместе. И у него сердце больно щемит каждый раз, когда он это осознаёт. Он смелый и готов пойти куда угодно, но никто не отменял, что за оплошности он будет плакать по ночам в кровати, пока Юнги его мягко будет обнимать сзади, целуя в затылок и проговаривая одно-единственное: «Ты не виноват». Он не виноват? Он рушит чьи-то отношения. Принимая всё близко к сердцу, сентиментальным людям недалеко до депрессии, эмоционального выгорания и падения в собственный мир, в котором они закупорятся от остальных, не позволяя тем влезать в личное пространство. Чимину до одури обидно, но он лишь подожмёт губы. У него не будет времени извиниться, но он не может. Просто не может произнести эти заветные «Извини меня», потому что он такой человек. В детстве родители у него никогда не извинялись друг перед другом, лишь молча расходились и через несколько дней всё забывалось, словно никогда ссор и не было. Рассасывалось в каком-то непонятном ему воздухе, не оставляя после себя даже запаха. Его младший брат всегда спрашивал, почему так происходит, но Чимин никогда не мог дать ему ответ. Он просто не знал, что говорить ребёнку, который смотрит на родителей, беря с них пример всей своей жизни. Не знал, как реагировать на «Это неправильно, они должны извиниться, иначе потом будет поздно» от тринадцатилетнего ребёнка. Чимину тогда было пятнадцать, но даже так он выглядел глупее. Извиняться он так и не стал ни перед кем, но заглаживал вину действиями на протяжении всей своей жизни. У розоволосого кулаки потеют от того, как сильно тот их сжимает, потому что страшно, что снова не сможет заснуть без слёз, но тёплая мозолистая ладонь Юнги, так быстро накрывшая его пухлую, была такой нужной сейчас. Чимин поднимает взгляд и встречается с тёплой улыбкой собственного парня, что под столом держит его за руку, словно скрывая их боль от всех, деля на двоих. И Чимин никогда не устанет повторять, что Мин Юнги — лучшее, что с ним случилось за всю его иногда грустную, а иногда весёлую жизнь. Все те моменты, которые хранятся в памяти Чимина, греют теплом сердце, и на пухлых губах, от этого родного взгляда улыбка расцветает искренностью и любовью. — Тогда… — Юнги отрывается от своего любимого и смотрит на Тэхёна. — Может, завтра устроишь ему свидание? Завтра выходной, поэтому… — Свидание? Ты в своём уме? Тэхён широко открывает глаза и смотрит непонимающе на пару, сложив руки на груди. Тишина, воцарившаяся вмиг, оглушила чем-то тяжелым по затылку и дала примерно десять секунд на раздумья для каждого. — Что мне нужно делать, чтобы его удивить? Тэхён сдаётся, потому что понимает, что действительно хочется. Хочется больше, чем чего-либо на этом бело-чёрном свете. Хочется вновь увидеть прекрасную улыбку Чонгука и заприметить блеск в его глазах. Есть такая маленькая закономерность в этом мире: на любой кухне с самыми близкими людьми ты будешь ощущать себя лучше, чем в самом дорогом ресторане, либо на краю мира, куда полёт будет стоить несколько сотен тысяч. Ты нигде и никогда не будешь ощущать себя таким нужным, как с друзьями и любимыми на кухне — это закон Вселенной. Попивая чай, либо же читая книгу и общаясь обо всём на свете, никогда так близко друг к другу не будете. Даже интимная связь никогда не даст тех ощущений, как гирлянда, обвешивающая окно, выключённый свет и улыбки охрипших от болезни друзей, так мило переплетающих пальцы друг друга. Они заботятся о себе, словно никто в этом мире больше этого сделать не может. Юнги всегда подставит своё плечо, когда Чимин захочет поспать, а Минни всегда отдаст собственное одеяло любимому. Парадокс, но как бы Тэхён ни ненавидел нежности, лишь сейчас он осознаёт, насколько это прекрасно. Здесь, на кухне. — Смотри, — Юнги выписывает что-то каллиграфическим почерком в тетрадке. — Деньги у тебя есть, поэтому купи ему красивый букет цветов, желательно не розы, потому что дорогие, падлы, и вянут быстро. — Ну, я правда случайно поставил их тогда в спирт! — Чимин тут же подрывается с места, сжимая вторую руку парня. Откуда у них дома так много спирта, чтобы не заметить его и поставить туда цветы, Тэхён не спрашивал. — Кхм, так вот, — Юнги поджимает Чимина ближе к себе. — Отведи его в ресторан или куда-то… — Нет-нет, — Тэхён задумчиво мотает головой. — Ресторан не пойдёт. — Почему? — Юнги удивлённо хлопает ресницами, пока Чимин подносит к его губам чашку с парящим, горячим чаем с мёдом, а тот послушно отпивает. — Ну, как тебе объяснить… — Тэхён откидывается на спинку стула, так и не касаясь своего кофе, в который Чимин добавил столько молока, сколько Тэхён за всю жизнь не пил. Врёт. — Город — это не то. Парни напротив переглядываются между собой, и Юнги послушно зачёркивает «ресторан», поднимая мятную голову вновь на Тэхёна, сперва морщась и пытаясь сфокусироваться. За окном полный мрак, как и во всей квартире: Чимин, сверкая пятками и розовыми волосами, выключил везде свет, оставив лишь пару свечей на кухне, и включил гирлянду на окне. Эти двое — не любители ароматических свечей, коими обставлен весь дом Чонгука. Эти двое — вообще не любители мира, лишь собственной маленькой вселенной, в которой они живут. — Мне кажется, нужно что-то более… невероятное, — тихо начинает Тэхён, смотря на чашку с нарисованным синим небом. — Возможно, что-то простое, но чтобы дух захватывало. Чимин что-то отбивает пухленькими пальцами по экрану телефона, а после разворачивает к Тэхёну. — Вот, — на его лице красуется самая довольная улыбка в мире. — Квадрантида. — Квадран… кто? — Тэхён уже проходил это. С Винсентом ван Гогом. — Звездопад, который можно увидеть только на начале зимы, — смотрит на календарь, висящий на одной из стен. — Кажется, мы ещё успеваем. Да, это точно оно. То, что нужно Тэхёну. Простое, но настолько невероятное, что ни одно явление в этом мире не будет сиять ярче Чонгука, когда тот будет смотреть на звёзды. Он готов поклясться. — Кто молодец? — откидываясь в объятия Юнги, Чимин ухмыляется, вновь захрипев, а Тэхён лишь глаза закатывает. Он уже и забыл, что Чимин — тот самый парень из компании, который будет знать всё про знаки зодиака, астрономию и может погадать тебе хоть на ложках или салфетках. Такой уж он, Пак Чимин.

***

Соберись, соберись, соберись. Тэхён стоит напротив знакомой ему квартиры и невероятно волнуется. Такое уже было, но он упрямо отталкивает от себя все мысли, которые могут помешать ему сегодня. Он, вроде бы, взрослый человек, а волнуется, словно подросток! Быть может, это потому, что после подросткового периода у него отношений-то и не было? Но Тэхён повзрослел, теперь у него на пути ничего не может стоять. Ну, кроме двери, конечно же. Тэхён прижимает к груди ближе полевые цветы, шелестя обёрткой чёрного цвета. Кажется, он нравится Чонгуку. Наконец стучит. Стучит так, словно дверь выбить хочет, ну, Тэхён! Понимает и осекается. Он не должен был так делать, не должен был! Топчется на месте и кусает собственные губы, перетекая с пятки на носок, и глубоко выдыхает, резко поднимая голову, когда Чонгук всё же открывает дверь: весь такой домашний, с краской на пальцах и в измазанной чёрной футболке. Он вновь рисовал, а Тэхёну хочется посмотреть. Хочется увидеть творение тех рук, которые так нежно держал, пока кружился под хлопьями снега. Тэхёну хочется, чтобы это ощущение детского предвкушения никуда не девалось и, расплываясь в довольной улыбке, Тэхён протягивает букет. — Надеюсь, ты не против сегодняшнюю ночь уделить мне? Придурок. Боже, какой же он придурок. Чимин ему всегда говорил, что он тупой, а Намджун соглашался, но все всегда верили, что ещё хоть что-то есть в этой пустой голове. Но нет, ему нужно было прямо сейчас сказать что-то, смутно напоминающее приглашение погреть собственную постель. Ну не придурок ли? Чонгук кажется ему счастливым. Он стоит сперва несколько секунд, не понимая, а после со счастливой улыбкой забирает цветы. На лице у Чонгука солнечные зайчики играются, хотя сейчас уже вечер. Прошлой ночью Тэхён практически не спал, решив переночевать у этих двоих, и всю ночь они то и делали, что обсуждали, что Чонгуку нравится, как будет лучше сделать и всё в этом роде, а после Юнги выдал короткое, самое краткое в своей жизни умозаключение: «Влюблённый придурок». Да, теперь Тэхён носит статус «влюблённого придурка» и ни капли об этом не жалеет, потому что если рядом с ним будет такое счастье, как Чонгук, его могут обзывать как хотят. Пусть и «любовь» — это лишь личное самовнушение. Тэхён так думал. — Проходи, — Чонгук отступает, пропуская Тэхёна, но второй упорно стоит на месте. — Что-то не так? Тэхён мнётся с секунду, но после расплывается в самой доброй улыбке за последние несколько недель. — У тебя есть меньше десяти минут, чтобы собраться, — Тэхён смотрит на воображаемые часы на запястье, которые никогда не носил. — Время пошло. Казалось бы, куда ещё сильнее улыбаться, а оказывается, Чонгук может. И улетает сразу же в комнату, заворачивая за угол и скрываясь от взора Тэхёна, так и оставив дверь открытой. Но Тэхён не против постоять несколько часов; сколько угодно — и всё это время он будет прокручивать эту счастливую улыбку перед глазами и удивление в аквамариновых глазах. Меньше десяти минут — и Чонгук стоит на пороге, улыбаясь широко, такой растрёпанный и счастливый. У его ног трётся Поппи, к которой Чонгук тут же присаживается и аккуратно гладит по шёрстке. — Заболела, сладкая, да? — сюсюкается, улыбаясь и чеша за ушком слепое животное. — Я скоро буду, скоро всё пройдёт. И встаёт, переступая порог, а Поппи за ним, но тот сразу останавливается, разворачиваясь и говоря: — Ну, я скоро вернусь, дорогая, — начинает закрывать дверь, смотря на осевшее на полу животное. — Не волнуйся только, ладно? Хорошо, малышка? Брюнет закрывал дверь медленно, стараясь как можно дольше говорить с кошкой, а Тэхён их не отвлекал, лишь со стороны наблюдал за этим монологом, улыбаясь и разглядывая профиль Чонгука: крупноватый нос, большие, детские глаза и пухлые губы. Он такой красивый. Художник, не различающий цветов, такой красивый, и картины у него, написанные перепачканными руками, красивы. Прекрасны, он бы сказал. — А куда мы идём? — Чонгук хрустит ботинками по насыпавшему за ночь снегу, оглядываясь на Тэхёна. — Не скажу пока что, но нам на остановку. И Чонгук послушно идёт, копошась руками в карманах. Снег уже не валит, но повсюду были рассыпаны сугробы, всё казалось таким белоснежным и ярким даже посреди ночи, и Тэхён смотрит на Чонгука, потому что он не может познать этого блаженства, когда все цвета так красиво рябят в глазах, когда всё кажется, как в сказке. Он просто не может. И ему так больно вчера было смотреть на то, как этот ребёнок радовался фиолетовому цвету, который был для него лишь светло-серым пятном на белом снегу. На это больно смотреть. Тэхён заходит в первый попавшийся автобус, который довезёт их до окраины города, и улыбается ничего не понимающему Чонгуку, который уже готов доставать собственную проездную карточку, дабы расплатиться за проезд, но Тэхён его опережает. Чонгук оглядывается: всё пустует, лишь несколько людей, и то сонных, едут куда-то. Они с Тэхёном сели на задние сидения, наблюдая, как с каждой остановкой людей становится всё меньше и меньше. Но даже так Чонгук ощущал себя самым защищённым во всём мире. Брюнет копошится в кармане и достаёт собственный телефон со спутанными наушниками. «Чёрные, а как же», — улыбается сам себе Тэхён, глянув на Чонгука, пока тот аккуратно распутывает тонкие провода, а после отдаёт один из наушников Тэхёну. Тот без раздумий берёт его себе, вставляя в ухо, что ближе к Гуку. Чонгук клацает пальцем по аудиотеке, поджимая губы, а Тэхён заглядывает, придвигаясь ближе. — Что это? — Тэхён смотрит на незнакомую ему группу. По правде говоря, ему любую песню включи — она ему будет незнакома. Практически никогда в своей жизни Тэхён не слушал музыку, не смотрел фильмы и не читал книги, если того не надо было. Они с Чонгуком до безобразия разные, но они сейчас едут на первом попавшемся автобусе далеко за город, и плевать, что сейчас ночь. Вызовут такси обратно. — Day6, — улыбается Чонгук и включает песню под названием «I need Somebody». — Это корейская группа. Тэхён одобрительно кивает, посматривая на счастливого Чонгука. Он не знает, как ему реагировать, но спокойно продолжает слушать, улыбаясь. Быть может, это единственная песня, которую Тэхён добавит себе в плейлист, выучит текст наизусть и разобьёт на цитаты, словно книгу, запомнит каждого мембера группы. За окном люди спешат домой, закутавшись в одежды, смеясь с друзьями и наверняка обсуждая планы на Новый год. Тэхён бы хотел этот Новый год провести не один, как раньше. Не со сном, а в хорошей компании. С друзьями. Пока в ухе раздавалось идеальное: «Почему же я один?» на английском, Чонгук взгляда не отрывал от длинных изысканных пальцев Тэхёна. Чонгуку тоже страшно. Его тоже всего прошибает мурашками предвкушения и непонимания. Ему хочется быстрее узнать, увидеть, прочувствовать то, что ему хочет дать Тэхён. Ему хочется поехать туда, куда скажет шатен. Ему хочется поехать туда с парнем. У Чонгука детский страх за то, что что-то может пойти не так, хорошее предчувствие, и он не сдерживает себя от того, чтобы развернуться к окну и представить, как сейчас они с Тэхёном выглядят со стороны. Одни в салоне покачивающейся маршрутки, между ними наушники и одна музыка на двоих. Для Чонгука это больше, чем поездка. Раньше под эту песню Гук рисовал. Много и мучительно рисовал собственные страхи и переживания, которые после не понравятся Сокджину, а теперь он едет рядом с парнем, что пролил на него кофе, дома у него стоят в вазе полевые цветы от него, а сами они едут непонятно куда, и Чонгуку хорошо. Хорошо лишь от мысли о том, что это не сон. Он даже щипает себя и шипит едва слышно, сразу привлекая внимание Тэхёна. — Что-то случилось? — Тэхён вытаскивает наушник из уха, смотря внимательно на брюнета. — Нет-нет, просто… Задумался, — взгляд его больших глаз сразу же встречается с тэхёновыми. — И о чём же? Чонгук сглатывает и тупит взгляд в пол, остановив музыку и вытаскивая свой наушник, потянув за провод, что тот просто выпал. — Знаешь, каждый раз я ставил себе невыполнимые задачи, надеясь, что справлюсь. Но единственный, кто с ними справлялся, — был внутренний «Я», что похоронен заживо, ведь каждый раз, когда он проявлял себя — мои глаза видели лишь глупость. Её же видели и все. Кроме тебя, — Чонгук поднимает взгляд, смотря на не моргающего Тэхёна. — Все видят во мне лишь дальтоника, но не человека, художника или творческую личность, поэтому я закопал где-то глубоко того, кто верил в самое прекрасное и… Я просто не представляю, что было бы, если… — Конечная! Чонгук останавливается, прерванный вскриком водителя, и ловит улыбку Тэхёна, который тут же встаёт с нежным «Пойдём, расскажешь по дороге». И Чонгук идёт. Потому что это говорит Тэхён, а не Сокджин. Брюнет оглядывается, хлопая глазами — поле, укрытое снегом. Посёлок, который находится на самой окраине города. Сюда ходят все маршрутки, но практически никто отсюда не уезжает в город, и Чонгук смотрит на Тэхёна с явным вопросом в глазах, не понимая, что происходит, а тот лишь сжимает успокаивающе холодную руку. У Тэхёна пальцы горячие, обжигающие. Это брюнет понял ещё тогда, когда парень коснулся его щеки под навесом парадной. — Зачем мы… — Квадрантида, — единственное, что Тэхён запомнил из прошлого разговора с Юнги и Чимином, уже готовясь объяснить Чонгуку, что это такое… — Звездопад?! — Чонгук резко задирает голову вверх, улыбаясь во всё своё обаяние, которое у него хранилось за маской безразличия. — Господи, как много звёзд, я и не замечал! Этот ребёнок и вправду знает всё, видит всё и слышит всё. Тэхёну бы у него поучиться, но вместо этого ненадолго зависает, любуясь самым счастливым выражением лица, которое он когда-либо видел. — Пойдём, — Тэхён сжимает руку Чонгука и ведёт через поле, сглатывая тяжёлый ком где-то в горле. Тяжело ему сюда приезжать. — Можно я буду называть это лучшим вечером в мире? — у Чонгука под ботинками снег хрустит, и тот едва поспевает за Тэхёном. — Можешь называть это свиданием. Гук замирает. Беспроигрышный аргумент улыбнуться, и Тэхён счастлив, потому что эту улыбку ни с чем не сравнить. — Свидание? — переспрашивает тихо и неуверенно. — Да, Гукки, свидание, — кивает Тэхён. — Ты не против, что я называю тебя Гукки? — Называй меня хоть карликом, это всё равно будет прекрасно, — выдыхает в ответ тот и послушно следует по снегу за Тэхёном. — Договорились. Идут они недолго, наверное, минут пять под открытым звёздным небом, где с минуты на минуту должно произойти падение многочисленных звёзд. Тэхён вычитал, что их скорость достигает от шестидесяти, до двух сотен падающих звёзд в час. И это наверняка будет прекрасно. Не «наверняка», а так и будет. Ветра практически нет, а тот, что бывает, редко, но метко, подбрасывает лёгкие смольные волосы Чонгука, и Тэхён жалеет, что не взял с собой шарф, потому что стоило бы догадаться, что первый может замёрзнуть. Это место напоминало сад. С опавшими листьями, на замену которым пришёл пушистый снег, и одной единственной лавочкой с навесом. Сама лавка была сухая, лишь холодная, от чего Тэхён расстегнул нижние пуговицы собственного пальто и расстелил так, чтобы и Чонгук садился. — Где мы? — тихо спросил Чонгук, потому что это место, кажется, отрешено от всего мира. — Это мой прошлый дом, — тихо говорит Тэхён, откидываясь на изогнутую спинку лавочки спиной. — Недалеко отсюда живут мои родители, а это место в детстве я считал «своим». Чонгук оглядывается и всё же садится рядом с Тэхёном. — Тут давно никого не было, — тихо констатирует факт Чонгук, оглядывая облезшую на лавочке краску, в каких-то местах полопавшуюся и ржавчину на металлических прутьях. — Ты прав, — улыбается Тэхён скорее облегчённо, нежели спокойно. — Моя бабушка помогла сделать этот садик, а я притащил сюда эту лавку. Я уже даже не помню, откуда её забрал. Чонгук молчит некоторое время, наслаждаясь тишиной и прохладой ночи, вглядываясь в звёздное небо. — Ты рисовал перед моим приходом? — Как ты это понял? — улыбаясь, спросил Чонгук, глянув на Тэхёна. — У тебя пальцы в краске. И брюнет сразу же смотрит на них, широко улыбаясь. Мелочь, но Тэхён её заметил. — Да, — Чонгук ёрзает на месте. — Я готовлюсь к собственной выставке. Представляешь, мою картину вывесили. В глазах у Чонгука не только звёзды пляшут, и Тэхён улыбается шире. Всё это время его глаза ему что-то напоминали. Что-то такое, за что ухватиться Тэхён никак не мог давным-давно. Этот аквамариновый цвет в больших детских глазах напоминал ему любовь. Чистую, как самый редкостный диамант — настоящий и сверкающий. Любовь не между людьми, не только между ними. Это любовь слепая: он будет подпускать к сердцу всё, что пожелает нужным, а когда обожжётся, лишь на несколько шагов отойдёт, но никогда не откажет помочь. Эта любовь слепа, но настолько искренняя, что её можно приравнивать к зависимости. Самой сильной, словно от наркотиков. Только вот Чонгук сам не осознаёт, что стал наркотиком для других. Для Чонгука это важно — его картина в галерее. Тэхён не будет спрашивать, что за это потребовал Сокджин, он может лишь радоваться вместе с Чонгуком его победе. Этот ребёнок — сам искусство, но не замечает этого. Кажется, Чонгук ничего не замечает, когда влюбляется. Ни себя, ни окружающих — лишь предмет собственного обожания. — Ты молодец, — тихо говорит Тэхён и переводит взгляд на небо, вздрагивая. — Смотри! Чимин не врал. Это правда прекрасное зрелище. И в голове всплывают его указания на сонную голову: «Не забудь поцеловать его, пока звезда падает» и Тэхён разворачивается к Чонгуку, что ни разу не взглянул на звезду. — Давай начнём с начала? — тихо переспрашивает Тэхён, сглатывая. — Давай. — Я могу коснуться твоей щеки? — он шепчет, наклоняясь к закрывающему глаза Чонгуку. — Ты можешь её поцеловать, — выдыхает в губы парня брюнет, ощущая мягкие уста на своих. За ними звёзды, они одни, и ничего им больше не нужно.

***

Намджун уже пятый раз слушает эту историю и пятый раз удивляется, одновременно радуясь за собственного друга. Они как обычно могут спокойно поговорить лишь во время обеденного перерыва в столовой, где полно народу. Мужчина видит патологоанатома за работой человеком, который не скажет и слова, пока не доделает работу, которую ему поручили, а если друг и решит что-то сказать, тут же словит раздражённый взгляд ореховых глаз и привычное «Ты мне мешаешь, Намджун», которое слышит всю их совместную работу. И каждый раз он будет отворачиваться с улыбкой, потому что злым этот парень выглядит до безобразия милым. Вновь эта вязкая жижа, не похожая на кофе, бьёт по голове несуществующим кофеином. Тэхён просто уверен, что это лишь вода и краска, разбавленные друг в друге, как самое плохое и некачественное масло в уайт-спирите. Тэхён вычитал такое. И, в общем-то, доволен собой. В кармане Тэхёна раздаётся знакомый писк, и он не удивится, если там будет сообщение от Чимина со словами: «Ну как всё прошло?» и много ухмыляющихся смайликов, и Тэхён даже улыбается, потому что ему придётся рассказывать эту историю вновь. Но нет. Гукки 15:08 «Сокджин снял мою картину с выставки».