1000 и 1 оттенок

— Нет, Юнги, это даже не обсуждается, — Тэхён категорически покачивает головой. На кухне в квартире Мина и Пака, собрались все четверо друзей. За окном валит снег, засыпая лавки, крыши домов и дороги, создавая лишь белое полотно перед глазами. Кажется, что сейчас весь город, если посмотреть на него с высоты птичьего полёта, будет одним сплошным белым пятном на земле. На улицах дети в снежки выходят играть, резвясь и так громко хохоча, что Тэхён, пока ехал с Намджуном к друзьям, сам захотел поиграть, но тут же перед глазами всплыла картина, как они с Чонгуком веселились в первый снег. От этих воспоминаний на душе тепло, как бы холодно за окном ни было. — Но почему? — Мин хрипит, кутаясь в плед, который принёс из комнаты. — У меня есть человек, который может это сделать! — Я рассказал это не для того, чтобы выманивать Сокджина и договариваться с ним о картине Чонгука, — шатен раздражённо прикрывает глаза, вдыхая приятный аромат зефира. Сладости — его слабость. — Но ты ведь не пойдёшь просто так к Гукки, со словами «Дай мне номер этого Сокджина, я с ним поговорю»? — Чимин закатывает глаза, прижимаясь боком к собственному парню. Тэхён переводит обречённый взгляд на Намджуна, сидящего за столом. В глазах коллеги блещут такие же безысходность и отчаяние, как и у самого Кима. Как всегда, эти двое, — Юнги и Чимин, — придумают что угодно, даже самое безбашенное, которое в жизни ни один нормальный человек не захочет исполнять, лишь бы достучаться до истины и искоренить несправедливость. Если бы этих двоих можно было вывести на главную площадь и дать громкоговоритель, они бы точно рассказали в самых ярких красках, расставив всё по полочкам, какие проблемы существуют в обществе. Тэхён точно уверен, что эти двое — стали бы сенсацией, вошли бы в историю и стали сами выписывать сценарий последующих годов. Тэхён не такой. Тэхён маленький человек, ничего не решающий в обществе. Он работает на своей работе в холодном отдельном помещении и имеет собственного помощника — Ким Намджуна. Он не вершит судьбу человечества, не может заявлять о своих мыслях так громко, пусть в детстве и мечтал стать писателем, а именно они оставляют после себя след чёрным по белому, напечатанный символами на страницах. В их руках слова, которые могут прочитать во время жизни или после неё. Тэхён не такой. Он не смог бы так резко заявлять о каких-то идеях, — невероятных и устрашающих. Он не станет биться головой об стену ради кого-то, как это делают эти двое. Встанет лучше в сторонке, как это делают большинство людей, и будет молча наблюдать, как самые настоящие «герои» борются за свободу остальных. Почему же Тэхён сейчас здесь, а не ушёл после первого же предложения? Потому что речь идёт про Чонгука, зависимого от собственных картин. Он влюблён в своё дело, и Тэхён готов убить себя, если это поможет Гуку, если его мечта будет жить. Он второстепенный персонаж, никак не главный герой, а такие, обычно, жертвуют собой, чтобы позволить настоящим персонажам, — живым, идущим не по сценарию, — развиваться дальше, не сбавляя оборотов. Только вверх и никак иначе. На столе между друзьями лежит телефон Тэхёна, экран которого уже третий раз потухает, и Намджун четвёртый раз на него нажимает, чтобы прибавить яркость и увидеть открытый диалог с Чонгуком. Они не особо часто переписывались. Лучше будет сказать — вообще. Это единственное сообщение, которое есть в их чате, всё остальное — звонки. Немногословное сообщение, не начинающееся с дружелюбного «Привет» или типичного вопроса «Как дела?», заставило напрячься всех ещё десять минут назад, когда шатен только показал уведомление. Чонгук не писал с того момента, как отправил это, — прошлого дня, — а Тэхён не находил причин, чтобы позвонить. Он не знает, что в этой ситуации делать. Просто потому, что он не главный герой и не такой смелый, чтобы успокоить того… кого поцеловал, открыв собственную душу. Это странно, правда странно. Тэхён не обнажает чувства, не подпускает никого, а сделав это — отталкивает, как самый настоящий трус. Он знает из-за чего, но никому об этом не расскажет. На его груди шрамы, на сердце шрамы, и он никогда их не забудет, поэтому ему остаётся лишь научиться с ними жить, принимая ту реальность, в которой он оказался, среди серых людей, в толпе которых он разглядел единственный блеск, за все эти года. И ему страшно лишь от той мысли, что своим молчанием он делает так же больно, как и Сокджин, подобравшийся к его истерзанному детской мечтой сердцу. Первый вердикт, который выдал Юнги, как только услышал всю эту историю, что Сокджин — самый настоящий кретин. Потом диалог перерос в командное унижение практически незнакомого им человека, а после — в то, что им срочно необходимо вычислить Сокджина и поговорить с ним, потому что это несправедливо. Тэхён согласен со всем, кроме первой части. Они уже украли один раз телефон у человека, который по итогу пришёл на какую-то непонятную «вечеринку» и там поцеловался с хозяином квартиры по пьяни. Вернее нет, не поцеловался. Его поцеловали. — Я ещё раз говорю, нет, — хмыкает Тэхён, не терпя возражений. У него уже вместо нервов — струны, по которым можно спокойно бренчать. — Мы не будем выслеживать номер человека. Это незаконно. — Да кто сказал, что это будет «незаконно», — тихо бурчит Юнги. — Но это правда странно, — тихо выдыхает, всё время до этого молчавший Намджун. — Вы всеми руками и ногами за то, чтобы наказать этого придурка и я, кстати, тоже, — Тэхён театрально отворачивается, закатывая глаза. — Но это как минимум глупо. Мы можем спокойно залезть в любой справочник и обзвонить тех, чьё имя совпадает. — И потратим на это три дня, — фыркает Чимин. — Слушай, ты думаешь, у меня прямо так много времени, что я готов просиживать собственную жопу за каким-то справочником и звонить всем Сокджинам города со словами «Повесь картину обратно, иначе я тебя вырежу»? — Ну, — Намджун тянет, прикусывая губу. — Вообще-то да, учитывая то, что ты болеешь и у тебя больничный. — Да пошёл ты в жопу, Намджун, — откидываясь на стул, Чимин складывает руки на груди. — Я до сих пор помню, как ты отказал нам привести лекарства. — Это было в двенадцать часов ночи, а мне ехать к вам полтора часа! — Это была просьба о помощи! Тэхён переглядывается с Юнги, наблюдая со стороны за этой перепалкой. Намджун и правда далеко живёт, даже слишком далеко. Наверняка, он устроился работать в ту же больницу, что и Тэ, только лишь из-за давней дружбы и сладких, подростковых обещаний «работать вместе». Что ж, теперь они не кажутся столь сладкими, когда Тэхён заполняет документы и проделывает важную бумажную работу, пока его помощник делает первый надрез тела, а после, они меняются. Кто придумал эти правила, Тэхён точно не помнил. — Чимин, ты снова находишь любой повод повздорить, — Намджун выглядит критически спокойным. — Нет, как раз наоборот, — на пухлых щеках появляется пунец, а Юнги, рядом сидящий, едва сдерживает смех. — Ты чего смеешься, а? Хочешь, чтобы я тебе в глаз дал? От этой фразы смешно становится уже всем, потому что увидеть таким Чимина можно крайне редко: бич-фэйс, большие раскрытые глаза, непонимающее серьёзное выражение лица и сведённые к переносице брови. Маленький, но такой агрессивный, и Тэхён едва подавляет улыбку от того, как Юнги притягивает Пака, прижимая розовую макушку к себе, не позволяя говорить. Хочется так же. — Помолчи уже, — беззлобно хмыкает Юнги, зарываясь носом в мягкие волосы. — Тебе пора бы цвет обновить. Младший пытается вырваться, дёргается, но попытки прекращаются практически сразу же, когда его начинают нежно гладить по затылку и укутанным в плед плечам. Не так уж и сильно хотелось вырваться. Намджун испускает тихий смешок, и розоволосый вновь дёргается, но Юнги прижимает его крепче к себе, выпуская успокаивающее «тшш». Они идеальная пара, и никто не смеет с этим спорить. — Так как мы поступаем? Оставляем всё, как есть? — Намджун переводит взгляд на шатена, что тут же выныривает из каких-то собственных мыслей. — Я не знаю, правда… — Да господи, Тэ, — Юнги очки поправляет, закатывая глаза. — Ведёшь себя, как тряпка и размазня какая-то. Возьми уже свои яйца в кулак и доверься мне хоть раз. Все взгляды были устремлены на Юнги, а тот, хмыкнув довольно, откидывает голову назад, на спинку стула, ухмыляясь и продолжая: — Если ты не согласишься, возможно, мы потеряем единственный вариант, как решить ситуацию. В голове у каждого собственное мнение на этот счёт. Чимину не прочь бы развеяться и пройтись по улице, набрав себе на задницу приключений, потому что лечиться дома — это скучно, а самое лучшее лекарство, от которого продолжительность жизни увеличивается — это смех. И ему всё равно, если это не так, его так мама учила. Юнги такого же мнения, ну, а Намджуну просто всё равно. Он полезет куда угодно за друзьями, сперва протестуя, но после согласится. Если внимательно на него посмотреть — он с самого начала был за. — Господи, — Тэхён проводит рукой по лицу, снимая собственную усталость. Казалось, выходной, а он хочет умереть. — Давайте быстрее, пока я не передумал. Парни переглядываются между собой и тут же подскакивают, захлёбываясь в кашле и убегая в одну комнату, чтобы переодеться. Намджун с улыбкой смотрит на Тэхёна. — Не думал, что ты согласишься. — Это только ради Чонгука. Намджун улыбается шире, скорее грустно, нежели одобрительно или дружелюбно и смотрит на собственную левую руку, а после в окно, глубоко вздыхая. Этот день обязан быть прекрасным и тем более, когда за окном так много счастливых людей и всё в снегу, нет времени, чтобы грустить. У Намджуна его и так практически нет в жизни, он всё тратит на выставки или просмотры семейных фильмов. От одного воспоминания об одиноком вечере у Намджуна сердце колет неприятно, но он переживёт. Всё переживёт. Смотря на то, как счастливы прохожие и как горят разными цветами огни на витринах магазинов, в голове бьют куранты, которые можно будет услышать уже меньше, чем через месяц. Зима — вообще странный период. Он может быть наполнен счастьем, что будет вытекать через щели; улыбки не будут сходить с лиц, и все будут открывать игристые вина, собираясь с друзьями, а может всё быть наоборот. Кто-то закроется в себе, забаррикадируется в собственном мире, не позволяя и лучику света проникнуть туда, и Намджун сразу же смотрит на хмурого Тэхёна, смотрящего в собственный телефон. А для кого-то, эта баррикада будет стоять всю жизнь. Для каждого эта зима станет особенной в каком-то плане: кто-то обретёт наконец свободу, и для каждого она своя; кто-то впервые встретит начало года не в родительском доме. Для каждого эта зима станет особенной. У Намджуна это будет пятая зима, которую он проводит один, и он обязательно нарядит ёлку в этом году, обязательно посмотрит рождественский фильм и откроет бутылку шампанского. Он одинок, но в этом нет ничьей вины. Ему остаётся лишь улыбаться, наблюдая за тем, как маленькие дети играют друг с другом, наслаждаются и заливают всё смехом. Намджун улыбается. Эту зиму он вновь проведёт один, но будет счастлив, как и всегда. — Мы готовы! — Чимин хрипит, закутанный любезно в шарф и пыхтя от того, как душно стало вмиг. Эта маленькая плюшка сейчас напоминала капусту: на нём порядка двух футболок, одного свитера и под этим всем ещё майка. Закутан он в шарф, а сверху напялил куртку, хотя до сих пор стоит в мягких парных тапочках с пушистыми зайчиками, — такими же, как у Юнги. Намджун видит в них всех своих детей, пусть и не так уж далеко они друг от друга по возрасту, всего лишь жалкие пять лет, может, чуть меньше. Но он с улыбкой встаёт и смотрит на раздражённого Тэхёна. Эта затея ему явно не по вкусу, но «это ради Чонгука». Да, всё верно. Он пытается спасти не себя, а Чонгука.

***

— Кого я вижу! — темноволосый парень откидывается на спинку кресла, расплываясь в довольной улыбке. Сказать, что Тэхён офигел — не сказать ничего. Вокруг летали люди, носясь с какими-то документами, на которые парень даже смотреть боялся. Повсюду значки, таблицы, развешаны самые важные задания и все в форме. Тэхён привык видеть медицинские халаты, белоснежные и выглаженные, лишь иногда замечая на манжетах синюю ручку, — извечная проблема врачей, — но теперь, стоя посреди полицейского участка, у него глаза разбегаются. Он не любитель этого всего, признаться честно — ненавидит преступность и все эти полицейские дела. Шатен считал и до сих пор считает, что полиция ничего дельного не делает, если это не серийные маньяки и тому подобное, как это бывает в фильмах. Но это ведь «фильмы», правильно? Там от силы процентов тридцать верно, столько же, сколько и в фильмах про медицину. Не будь ты специалистом в этой области или не имея в ней друзей — никогда не узнаешь, каково это и что это за «Ад на земле». Все носятся, словно у них паника, хотя, казалось бы, в таких местах должно быть идеальное спокойствие. Видимо, они зашли невовремя. — Юнги из «Fuck Yourself», — Юнги по-хозяйски проходит в кабинет начальника полиции, а за ним петляет Чимин, кутаясь в одежды. — Или, будет лучше сказать, ударник «Шуга»? Юнги улыбается во все тридцать два, прикрывая глаза и поправляя собственные очки, запотевшие от резкой смены температур. В помещении было довольно тепло, даже жарко, что ребятам стало сперва как-то дурно, словно давление подпрыгнуло максимально резко и неожиданно. Но сейчас они стоят посреди кабинета некого «Х.Ч.» и у Тэхёна, честно говоря, плохое предчувствие. — Перестань, — машет рукой и тут же зарывается узловатыми пальцами в мятные волосы. — Чимин-а, и ты здесь, — мужчина, сидящий на кресле, кивнул розоволосому, улыбаясь шире. — Да, и у нас есть к тебе просьба. Тэхён всегда наблюдал со стороны за главными героями. Так всегда было и будет. Каждый раз, глядя на Чимина, он замечал игривый блеск в его глазах. Словно Пак в любой момент может наброситься, растерзать, добиться своего и за это ничего не получит, пусть хоть нос кому-то разобьёт, пусть сделает подножку депутату. Эти глаза манят, и скорее всего именно эти глаза так приглянулись Юнги. Они оба никогда не говорили ни о каком «Fuck Yourself», поэтому Намджун с Тэхёном переглядываются и вновь смотрят на начальника, что так уверенно и спокойно с ними разговаривал не в вежливой форме, словно они давние друзья. Чимин оборачивается, представляя застывших на пороге друзей, а мужчина спокойно кивает, добавляя приветливую улыбку к своему образу. Он напоминает солнышко, которое светит совсем не так. Тэхён смотрит на Намджуна и полностью уверен, что тот сейчас думает о том, что это не его место работы. Джун из тех проницательных людей, которые по одной улыбке могут определить, нравится им работать в той или иной сфере, или нет. Но Намджун думает об одинокой ночи на Новый Год. — И по какому же вы ко мне делу? — шатен, сидящий в кресле, провёл по воздуху рукой, следя за взглядом стоящих на пороге гостей. — Присаживайтесь, пожалуйста. И Намджун с Тэхёном послушно садятся на стоящий около стены диван из тёмного материала. Мягкий, словно зефир, и Тэхён невольно хочет поспать на нём, отрешиться от всех проблем и забыть про всё, связанное сейчас с Сокджином, телефон которого они хотят раздобыть через, нахрен, полицию. — Хосок, — голос Чимина понижается на несколько тонов, — нам нужно найти телефон одного человека, но чтобы об этом никто не знал. У нас есть его имя, парень, которому он отправлял сообщения и… — Сообщения с угрозами? — Что? Нет, чёрт возьми, — густые брови Пака свелись к переносице. — Нам по личному делу. Взгляд Хосока медленно скользит по оставленному Чимином телефону, а после, секунду выждав, подводит взор на обнадёженные глаза старого друга. — Вы дебилы? Юнги выглядел безразлично, в отличии от остальных: у Чимина глаза раскрылись ещё шире, Намджун сел ровно, а Тэхён прикусил щеку с внутренней стороны. Конечно, они дебилы. Они обратились в полицию, отнимая время у начальника ради собственных прихотей. Конечно, они дебилы, как же тут по-другому. По-другому здесь просто быть не может, это ведь «Клуб четырехглазых», а с ними Намджун, всегда поддерживающий любую затею, и Тэхён, у которого случилась проблема — он влюбился. — Ты чего, Хосок-а? — звучит более отчаянно, нежели удивлённо. — Возьмите в руки справочник и обзванивайте всех, кого не лень. «А я говорил», — промелькнуло сразу в голове у Намджуна, но тот сдержался. — Хосок-а! — Чимин состраивает театральную мордочку, но парень в кресле непреклонен. Просто отворачивается и встаёт к одному из стеллажей. — Ничего не знаю, вы отнимаете моё время, — хмыкает парень. — Ты каким был, таким и остался, — Юнги улыбается по-доброму, смотря на спину друга. А в голове у него совсем иное: «Как их могло разнести настолько далеко друг от друга?», «Где остальная часть группы, кем они стали?». Так много вопросов, но так мало ответов. К счастью, никто не стал спорить с Хосоком, все просто молча вышли, каждый задумываясь о своём. На улице по-прежнему холодно и прямо перед выходом, Юнги останавливает Чимина за руку, разворачивая к себе, и поправляет на нём шарф и очки. А Тэхёну так же хочется, но он сильный. Он держит себя в руках. Сейчас у него абсолютно другая задача: дойти до ближайшей библиотеки с новыми справочниками. Старая, едва державшаяся на, кажется, древних колоннах библиотека, находилась не так далеко, как показывал навигатор Намджуна, и они пришли в неё буквально через десять минут, при этом зайдя в ближайшую кофейню, взяв по горячему напитку. Нашли, когда кофе пить. Однако никто не жаловался, да и против не был, лишь молча следовали за идущим вприпрыжку Чимином, держащего за руку Юнги, что едва волочил ноги. Намджун многозначительно толкнул локтем Тэхёна. — Ты чего? — на лице у Намджуна ухмылка и тот медленно скользит рукой по руке друга, стараясь переплести пальцы. — Та фу, нет, отстань! Особенно любопытные прохожие смеялись вместе с гогочущим Намджуном и морщащимся Тэхёном, так старательно пытавшимся забрать собственную руку, но его всё равно под локоть прижали к себе. Самая недовольная физиономия, которую когда-либо видели друзья. — Расслабься, — спокойно хрипит Юнги. — Мы почти спасли твоего зайчика из цепких лап волка. — Не проводи такие ассоциации, — фыркает недовольно Тэхён. — Вообще-то это «афоризм». — Афоризм — это краткое выразительное изречение, а ты бред какой-то сказал, — фыркает Тэхён у Намджуна под боком. — Та похрен. В библиотеке пахнет старыми книгами, а пыль щекочет нос. Здесь, кажется, не часто убираются, да и окна открывают редко. Уютная тишина, в которую окунулись ещё двое людей, помимо четвёрки, создавала вокруг ощущение неприступности, стены, через которую не пройдёт ни один раздражитель. Никто в мире им не помешает найти то, что они ищут. И вот, перед ними четыре телефонных справочника по пятьсот страниц, а то и больше, и на лицах друзей уже не скачут те радостные улыбки, благодаря которым Тэхён хоть как-то себя успокаивал, что вот-вот картина Чонгука вернётся в галерею. Для него это важно. Он запомнил его слова. Запомнил, как блестели его глаза, пока он без умолку твердил о том, как ему нравится собственные мысли переносить на холст. Он запомнил, что, когда он пишет картины, чувствует себя птицей вольного полёта — может творить всё, что душе угодно. Тэхён запомнил это. Запоминает всё, что важно Чонгуку. — Ну, может, мы поспешили… — тихо начинает Юнги, но Чимин его тут же тянет за свободный большой стол. — Нет времени, давайте начинать. В голосе у Пака решительность, и никто не смеет его перебивать. Он раскрывает книгу практически по середине, тут же вдыхая аромат старости и долго, громко листает страницы, обращая на себя слишком много внимания. Ну, как «много». Всего лишь три пары глаз, не считая друзей: двух студентов и библиотекаря. А у Юнги от этой картины кончики пальцев покалывают: сейчас что-то будет. — Тшш! — чуть ли не хором произнесли двое студентов, а Чимин лишь многозначительно показал средний палец под столом, скрывая его от глаз библиотекарши. Всё-таки не хочется разбираться с проблемами на морозе, да ещё и болеющим. Двое молодых людей умолкли, цыкая так же поочерёдно. Чимин улыбается, когда долистывает до буквы «С» и показывает большой палец вверх, а Намджун тихо кашляет в сжатый кулак. — Чимин… — Чего вы стоите? — шипит непонимающе, словно змея. — Приступайте. — Чимин… — подключается уже Юнги. — Ну, давайте, — подталкивает к друзьям по столу ещё три толстые номерные книги. — Искусство не ждёт. — Минни, — Юнги шепчет успокаивающе, дёргая Пака за шарф. — Нам нужно искать по фамилии, а не по имени. Тэхён наблюдал уже много раз, как уверенный в себе парень по имени Пак Чимин сжимается под чужими взглядами, превращаясь в маленький, запутавшийся клубок. Вмиг его лицо побелело, а пухлыми пальчиками с колечками он сжал край деревянного стола. — Да? — неуверенно переспрашивает, глянув на Намджуна и Тэхёна, а последний лишь кивнул. — Тогда… мы пропали. Они не знают его фамилию, это правда. Не знают ничего, и внезапно эта безвыходность Пака по воздуху передалась всем остальным. Тэ садится на стул рядом, прикусывая собственную губу, начиная шариться по карманам: — Я позвоню Гуку, — бьёт по собственным карманам. — А где телефон? Он смотрит на Юнги с Чимином, а в глазах розоволосого ещё больший страх, нежели раньше, даже очки перекосило. — Я-я… — Ну, Чимина… — тяжело выдыхает уже Намджун. — Ничего, успокойся, мы сейчас вернёмся. Он принимает всё слишком близко к сердцу, и Намджун смотрит на него с лёгкой улыбкой, которую Чимин сразу же ловит, расслабляясь в сильных руках собственного парня и кутаясь в шарф. То, что Тэхён зол, Паку даже объяснять не надо. Они потратили так много времени, которое ушло в никуда, а теперь сидят посреди библиотеки с ненужными им справочниками. Теперь уже ненужными. На телефон Юнги приходит звонок, и тот незамедлительно его принимает, кивая несколько раз, а после молча сбрасывая. — Мне нужно на работу, — тихо говорит он. — Ты серьёзно? — у Чимина голос надламывается. — Ты же на больничном, как и я. — Нет, конечно, — хмыкает довольно и смотрит на парней. — Возвращаемся в участок. Тэхён не понимает практически ничего и лишь когда выходит, до него всё же долетает то, что сейчас у них на руках будет номер Сокджина. Им потребуется лишь номер, на который приходило, — возможно, — сообщение, и они его отследят. Был ли Тэхён уверен, что Сокджин не сказал это лично? Нет. Был ли Тэхён уверен, что всё получится? Нет. Но нужно же пробовать. С появлением Чонгука, жизнь Тэхёна медленно начала становиться какой-то… не второстепенной. В балете бывает лишь одна прима, и выбраться на место того, кто будет играть одну из главных ролей очень сложно. Тем более, когда существуют такие невероятно красивые и влиятельные соперники, как Сокджин. И с каких это пор Тэхён стал считать Сокджина соперником? Чонгук — не трофей, который можно выиграть. Чонгук — человек, меняющий жизни других людей. На него смотришь и понимаешь, что всё возможно, что сдаваться никогда нельзя. Тэхён сдался уже давно, и сейчас вставать больно до одури, но он делает это. Карабкается по гравию, сдирая кожу, стараясь угнаться на переломанных ногах за лучом света. Чонгук делает то, что люди посчитали бы невозможным. Правда лишь в том, что он делает, а общество боится. В этом отличие. Не сдавайся. Иди вперёд. Смотри только на звёзды и готовься упасть. Потому что, смотря лишь наверх, иногда можно не заметить камней и подножек. Потому что, когда ты смотришь лишь наверх, ты можешь не заметить, что эти подножки и камни в ноги бросают твои друзья и любимые. — Держите, — хмыкает Хосок, протягивая Юнги листок, на котором чуть ли не нацарапан номер. — Где благодарность? — Спасибо, носок, — ухмыляется Юнги, поднимая взгляд на мужчину. — Не за что, сахарок. Обмен любезностями или давний ритуал, практикуемый у них в распавшейся группе, — Тэхён не знал, но сейчас он стоит на улице со своими друзьями и не отрывает взгляд от номера. Вот он, на руках, а у Тэхёна рука в карман за отданным телефоном не лезет. Наверняка его просто пощадили и Хосок сделал это лишь из-за Юнги и Чимина, но шатен этому значения уже не предавал. Они отняли время у полиции, у правоохранительных органов, а Тэ даже «спасибо» не сказал. Впрочем, он поблагодарит позже, когда всё точно пройдёт отлично и картина Гука будет висеть на самом видном месте, к ней будут собираться люди и расспрашивать, кто же нарисовал этот «шедевр». Хотя скорее всего смотреть будут не на картину. Далеко не на картину. — И что ты собираешься теперь делать? — Намджун стоит стеной сзади Тэхёна, всматриваясь через его плечо, в номерок. — Назначу встречу и попробую его переубедить. — Так почему медлишь? — Чимин кашляет в сжатый кулак. За последний час он начал кашлять сильнее, да и покраснел чутка. — Я думаю, нам будет лучше пойти домой, Минни, — Юнги просовывает руку в карман Чимина, сжимая его ладонь своей. — Ты выглядишь неважно. — Со мной всё в порядке, — хмурится Пак. — Я хочу посмотреть этому уроду в глаза. — Ещё недавно ты называл его «красавчиком в белом», — ухмыляется Намджун. — Да заткнись. — Ну, а если серьёзно, — выдыхает Тэхён, — вам всем нужно отдохнуть. Уже почти вечер, вы мне так сильно помогли, и, Чимин, тебе правда нужно отдыхать. — Да нет же… — как-то грустно выдыхает розоволосый, сжимая пухлыми пальчиками руку Юнги. — Я могу подождать. — Я вас проведу домой, — Намджун улыбается, положив руку на спину Чимина и мягко толкнув к дороге по направлению к дому. — У тебя уже щёки красные, а ещё ты еле стоишь на ногах. — Да хрен там, — фыркает Чимин, пытаясь выпутаться из «захвата» с двух сторон. — С пятки на носок перекачиваешься, — ухмыляется Джун, толкая друга сильнее. — Всё, пошли, прощайся с Тэхёном. — Ты мне не мамочка! За этим зрелищем всегда приятно наблюдать, особенно когда этот малый всё ещё продолжает оглядываться, когда бросил глупое «Обязательно скажи, как там Гукки!» вместо «Пока, Тэхён-а!». Но даже так, эта троица идёт, едва удерживая валящегося, сопротивляющегося, Чимина. — Юнги, — начинает Намджун, глянув на друга и сразу же словив его взгляд, — почему ты не рассказывал о том, что играл на барабанах в рок-группе? Юнги с секунду думает, а после расплывается в замечательной улыбке. Такой, какой видеть её приходится слишком редко — обнажая дёсны: — Потому что это самое прекрасное время за всю мою жизнь, — ухмыляется тот. — Ярко-мятные волосы, кожанки, концерты при колледже и первая встреча с Чимой. Мы пели о том, что общество идёт нахер, что мы станем поколением, перевернувшим этот мир. Наверное, так и случилось, я уже хрен знаю. В мире ведь много всего произошло? Наверное, я могу приписывать это к «заслугам своей группы». В общем, охеренно было. — И Чимин влюбился в тебя… — Когда он сломал барабанную палочку, пока дубасил по тарелкам, как ненормальный, — Чимин смеётся хрипло. — Именно тогда я понял, что гей. — Вот оно как, — Намджун улыбается, в последний раз оглянувшись через плечо. Тэхён так и стоял, напряжённо смотря на листок с номерком Сокджина, открыв панель ввода на собственном телефоне.

***

Чонгуку не спится уже вот второй день подряд. Он выплакал все слёзы, которые у него были, разрываясь морально из-за едва передвигающейся Поппи и травмируя себя физически, когда кричит, раздирая горло, тут же зажимая себе рот обеими руками, перепачканными в краске. Это напоминает истерику, переходящую во что-то ненормальное, когда злость он вымещает на подушке, взбивая её собственными кулаками, сдерживая всё своё «Я», чтобы не пробить тонкие стены руками. У него взгляд уставший, а ещё он не ел ничего с прошлого дня. Ужин, который он так и не съел, был выброшен, словно мусор, а сейчас, лёжа среди мятых одеял, Чонгуку через раз приходится себя спрашивать: «Зачем ты это сделал, мог бы сейчас поесть», но даже так он не встаёт и не готовит. Сокджин написал ему рано утром, во время завтрака, и с того момента сердце Чонгука не прекращало болеть ни на секунду. Поцелуй с Тэхёном иногда всплывал в голове, пытаясь отгородить от всего плохого, что случилось после, но это действовало не больше, чем несколько минут. Голова гудела, руки ослабели, и вообще сам Чонгук ослабел. У него улыбки нет, а гороскопы, лежащие на комоде и диване, не манили к себе глянцем. Всё вдруг потеряло смысл. Внезапно Чонгук садится ровно и сильно бьёт себя по щекам. — Тряпка! — шепчет зло, а кошка рядом недовольно урчит. — Возьми себя в руки. Если Сокджин это сделал, значит, он в меня не верит. Но я всё равно добьюсь своего. Поппи недовольно мяучит, и Чонгук смотрит на неё уверенно заплаканными глазами. — Я сейчас пойду в его студию и сначала скажу, чтобы он поцеловал меня в задницу, потому что я пробьюсь на вершину, а после кину его, — с секунду думает. — Или сделать это наоборот. Поппи перекатывается со спины на живот, тут же вставая и по-кошачьи потягиваясь, сразу же поджимая лапы и вновь начиная кашлять. Это больше напоминает процесс, при котором кошки испытывают рвотный рефлекс, вся их спина ходуном ходит, а они беспомощно раскрывают пасть, обнажая острые клыки и ряд маленьких зубов. У Чонгука уверенность вмиг растворяется, он смотрит на животное с самой нескрываемой болью: он хочет помочь, но не знает даже, что делать. Он никогда с таким не сталкивался. Чонгук встаёт с кровати, едва не теряя равновесия от появившихся перед глазами мушек: весь мир ему кажется до одури тёмным, но он всё равно встаёт, тяжело вздыхая. Нужно себя чем-то подбодрить, например, облепиховым чаем. Плетясь в ванную, чтобы умыться, брюнет смотрит внимательно на часы в телефоне — половина седьмого вечера. Сокджин должен быть ещё в студии, а за полчаса он доберётся от дома к этому идиоту, даже не ускоряя шаг. Ничего страшного, если Гук поймает его прямо перед тем, как тот соберётся домой. Сокджину придётся зайти обратно и поговорить с парнем, иначе последний будет настроен явно агрессивно. Как минимум — отгрызёт ему палец в порыве злости. Ну, а что? Может себе позволить. Смотрит на себя в зеркало: растрёпанные волосы, заплаканные глаза и убитый вид, но в глазах огонь плещется. Он не готов отступить вот так сейчас. Он добьётся истины. Поэтому просто накидывает тёплую куртку, обувается и выходит, хлопая дверью. Никакой Сокджин не помешает ему достичь собственной мечты. — Надо же, — ухмыляется Сокджин, не притрагиваясь к белой чашке американо. — Не думал, что сам вор моего парня решит поговорить со мной. Сокджин нахален, выглядит так, словно весь мир уже склонён к его ногам, а у Тэхёна кулаки сильно сжаты, что разожми он их — увидит следы-полумесяцы на собственных ладонях. — Не называй меня так, — фыркает более агрессивно, чем рассчитывал, Тэ. — Ну как же, — красивая, злобная улыбка стала ещё шире. — Неужто это я уехал с Гуком ночью непонятно куда? — Ты следил. — Не я, а мой ассистент, — он смотрит на свои наручные часы, словно демонстрируя превосходство в деньгах. — И то, случайно завидел зайчонка, пока возвращался домой. — У тебя глазастые ассистенты, — у Тэхёна ком в горле стоит. И этот человек отнимает у Чонгука мечту. — Ну, а сам ты не замечаешь того, что Гук рисует прекрасные картины. — Ох, — тот отвлекается. Садится поудобней в мягком кресле и, ухмыляясь, окидывает «Тёплый-Ламповый» презрительным взглядом, закидывая ногу на ногу. Сокджин всё в том же белом костюме, пусть и другого фасона, но всё по-прежнему идеально выглажено и пахнет от него, кстати говоря, резко. Как-то отталкивающе. Но дорого, что девушки, проходя мимо, могут оборачиваться и даже глазеть вслед, пока этот идиот не скроется за первым поворотом. Шик и блеск в нашем мире решают всё, а шум банкнот удовлетворяет получше любых стонов. — Так ты об этом решил поговорить, — улыбка у него хищная, а в глазах неприятный огонёк, готовящийся тебя сжечь заживо. Он отличается от того, что видит Тэхён в глазах Чонгука. У того они горят мечтой, а не злобой. — Что ж, я слушаю. — Тут и слушать нечего, — Тэхён нервно облизывает губы. Выдаёт себя. — Ты делаешь это, потому что Чонгук ушёл от тебя. — Он не ушёл от меня, — зловещая улыбка на лице Сокджина становится победной. — К тому же, у него нет таланта. — Талант лишь малая часть произведения, — фыркает Тэхён. Его нервы от спокойствия парня напротив, трещат по швам. — Всё остальное — это… — Терпение и упорство, да, так думают бездарности. — Так думаешь лишь ты, — Тэхён прикрывает глаза. — Верни картину Чонгука на выставку. Это важно для него. — Ты решил поговорить о ценностях человека, в чьи отношения влез «третьим лишним»? Отвратителен, шикарен, невероятен, непостижим и с завышенной самооценкой. Главный герой, которого собирается переплюнуть Тэхён. Он будет стоять в сторонке потом, но не сейчас. — И что же ты предлагаешь мне взамен, если я повешу этот бездарный кусок абстракции на стену перед сотнями критиков, — он наклоняется, шипит как змея и его рука, холодная и большая, оказывается на бедре Тэхёна. Чёрт возьми, он шизанутый. Тэхён крепко сжимает руку парня. Он будет играть по его правилам лишь до того момента, пока не получит своё — дальше последует прямой удар в челюсть. Даже второстепенные персонажи могут хорошенько приложить. Потому что им нужно защитить героев, настоящих, как Чонгук. — Быть может, — в нос ударил резкий аромат парфюма. — Заплатишь мне хорошенько, либо же сам повиляешь хвостиком для меня? — Ты извращенец чокнутый, — у Тэхёна в горле пересыхает от этой напускной величественности. Он не король, чтобы приказывать Тэхёну что-то делать. — Ты не имеешь права рушить чьи-то мечты. — Можешь называть меня Богом в искусстве. — Ты не великий художник, чтобы считать себя чем-то стоящим. Сокджин подвисает и сильно сжимает бедро Тэхёна, видя его уверенный в себе взгляд. — Пташка распустила крылышки? — у Сокджина в глазах ломается что-то, как и в голосе. В нём слышится угроза. — Здесь только одна птица, которая сможет достичь всего, — Тэхён сжимает руку Джина сильнее. — И это не я, и даже не ты. Поэтому верни картину в галерею. Сокджин ухмыляется, едва открывая рот, чтобы сказать. Звук колокольчиков музы ветров оглушает. Но сильнее по затылку бьют слёзы в аквамариновых глазах. — Чонгук? — у Тэхёна голос дрогнул. Чонгук выглядит таким растерянным, что до Тэхёна не сразу доходит, почему. До Тэхёна не сразу доходит, что увидел Чонгук. Он смотрит на руку на собственном бедре и с силой отдирает её от себя. Вместе с рукой хочется отодрать это ощущение с собственной души. Тэхён никогда в своей жизни не боялся прикосновений так, как сейчас. Никогда не боялся последствий, всегда лишь наслаждаясь, когда его обнимали, ведь никогда в жизни он не ощущал ничего приятней, нежели касания близких ему людей. Но сейчас это больше напоминало насилие. И Тэхён хочет вычеркнуть этот образ из своей головы. Образ Сокджина. Он выглядит победителем. Он этого добивался. Он знал о том, что Чонгук придёт. Как минимум, он выглядит как тот, что об этом знает. — Нет, — Чонгук выставляет предупреждающе руку вперёд, когда Тэхён раскрывает рот. — Не надо. Шатен подрывается, бедром задевая стол и расплёскивая нетронутый кофе. Сейчас его не волнуют ни такие внимательные и любопытные посетители, ни разлитый кофе, намочивший его штанину. Его не волнует ничего, кроме сжатых кулаков, подрагивающих губ и мокрых ресниц парня напротив. Он смотрит на лицо брюнета, который морщится, поджимая губы, и делает неосторожный шаг назад, рукой нащупывая позади дверную ручку. Сейчас он просто убежит. Убежит от этих проблем, потому что так больно уже было. Так больно было всю жизнь, и Чонгук не готов переживать это снова. Он уйдёт от всех слов, потому что не сможет слушать, он знает. Чонгук хотел расстаться с прошлым, чтобы смело упасть в руки будущего. Но оплошал с выбором «будущего». А Тэхён проёбался. Слишком сильно проёбался. — Сука, — Тэхён шипит, когда Чонгук выходит из кафе, оставив дверь закрываться самой, и быстрым шагом идёт в каком-то направлении — через окна всё видно, и за Гуком следит не только Тэхён. Шатен не ждёт, бросается вслед, не надевая даже пальто с уже полюбившимся ему пятном на рукаве. — Ой-ёй, — довольно улыбается Сокджин, смотря на экран собственного телефона и на сообщение «жди меня в студии». — Кажется, кто-то только что обломал крылышки птенчику. На улице до одури холодно, но Тэхён уверен, что холоднее, чем в его душе, сейчас быть не может. Брюнет не бежит, лишь идёт быстрым шагом, боясь натворить чего-то не того, и парень видит лишь спину Чонгука, его склонившуюся голову и руку, что то и дело, тёрла что-то на лице. Не трудно догадаться — он плачет. — Чонгук, погоди! — Тэхён делает первый широкий шаг за ним. На улице и вправду холодно. Снег повсюду, ветер продувает лёгкий свитер, а Тэхён идёт сквозь всё это, ощущая себя в буре. Простуды и всё остальное, что последует за всем этим, встретят его в будущем. Лишь бы не одиноком. Всю свою жизнь он был один, проживая под палящим солнцем день-в-день, не ощущая тепла. Но эта зима всё изменила. Нет, не зима. Чонгук всё изменил. Сейчас Тэхёну по-настоящему страшно. Страшно представить, что будет дальше, но страшнее ощутить в сознании боль, которой он наградил это чудо. Он хотел уберечь солнце ото всех, но забыл, что больнее всего может сделать он сам. Эта зима для каждого станет особенной — кто-то совершит глупую, непростительную ошибку. Чонгук — не тот человек, для которого всё «просто». Тэхён видит это, и это первая из причин, по которым он продолжает его звать, преследуя. Идёт по пятам, дрожа всем телом, ловя взгляды прохожих, то и слыша: «У него, что, конвульсии?». Бьёт не от холода, скорее, а от жара. От волнения, что Чонгук его не выслушает, не поймёт и уйдёт с разбитым сердцем. Тэхён подбегает и хватает того за мягкий рукав куртки, разворачивая Гука к себе, но видит лишь наполненный болью, гневом и чем-то ещё взгляд. Это «что-то» блестит так отчётливо, но Тэхён не хочет это принимать. Не хочет даже думать о том, что это «это». По миловидному детскому лицу слёзы льют ручьём, а мягкие щёки пунцом горят. Сейчас полюбившийся Тэхёну шрам кажется чем-то своим, словно это он ударил его по лицу, оставив след на всю жизнь В аквамаринах поблёскивает… ощущение ненужности. Тэхён смотрит в них с секунду, дрожит весь от холода и переживает самый яркий спектр отвратительных эмоций за всю свою жизнь. У Чонгука на радужке красным выведено «предательство», а Тэхён не может ничего с этим поделать. У него ком в горле встал. Он говорить не может. — Отцепись! — сквозь дрожь Чонгук шепчет. Не кричит, нет. Шепчет. Но этот шепот, переполненный отчаянием и безвыходностью, разбивает Тэхёна. Наверное хуже было бы, если бы Чонгук промолчал. Промолчал, не сказав и слова, ставя между ними двумя стену, которую Тэхён никогда бы не смог пересечь. Тэхён не хочет. Не хочет, не хочет, не хочет… Умоляет, лишь бы Чонгук не закрылся от него, не отвернулся, уйдя в мир красок, где никто его не осудит, пусть и опускали его всю жизнь. Всё отвратительное Чонгук не замечал, но сейчас ему словно грудную клетку прострелили, не в состоянии убить сразу. Теперь тот мучается. А Тэхёна словно волокут по асфальту, бросают со стороны в сторону и в конце бьют головой об стол. Но даже это не сравнится с тем, что сейчас переживает Чонгук. В нём нет и грамма счастья. В нём лишь тонны боли. — Ты… Господи, да как я мог подумать, — он прижимает руку к себе, словно обжёгся, зарываясь после пальцами в смольные волосы и сжимая. Наверное, не хочет чувствовать душевную боль, хочет заменить её физической. Чонгук и правда обжёгся, его крылья мотылька сгорели — он слишком близко подлетел к огню. — Дай мне объяснить, Гукки, — Тэхён тянется, пытается остановить этого ребёнка. Ребёнка, увидевшего слишком много. — Я хотел, чтобы твоя кар… — Не надо, Тэхён, — у него голос дрожит, словно он вот-вот захлебнётся в собственном океане. — Забудь об этом… — Да подожди ты, — всё-таки хватает, пытаясь не умереть раньше, чем расскажет всё, как было, но… — Отпусти меня! В глазах у Чонгука боль режущая, и Тэхён замирает, опуская взгляд в снег. Тэхён остаётся один без верхней одежды, а Чонгук захлёбывается всё-таки. В собственных слезах. А Тэхён захлёбывается в его море, потонув без возможности выбраться.

***

Paris Shadows — Enough’s enough

Боль внутри похожа на что-то страшное. Что-то, что не имеет цвета. Расползается внутри паутиной и зачеркивает абсолютно всё прекрасное, что когда-либо существовало в душе. Боль не отрезвляет, а опьяняет, не помогает ощущать реальность, позволяя лишь биться в собственной агонии. И Чонгук бьётся, умирая на постели и громко рыдая. Вокруг него раскиданы скомканные рисунки, его блокнот разорван на части. Разорван не только блокнот — разорвана его душа. Никогда в своей жизни Чонгук не ощущал себя настолько жалким и невероятно никчёмным. Кисть в руках никак не лежала, и он её просто сломал, не справившись с собственной болью. А теперь он встаёт и открывает ведёрко с краской. Держит с секунды две, а после разворачивается, расплёскивая ту по холстам, по белым стенам, по мебели, по постели. Он пожалеет об этом. Очень сильно, но сейчас он просто кричит. Пытается умыться, но оказывается в ванной, поливаемый, словно засохший цветок, холодной водой. Он думал, это поможет ему одуматься, принять реальность таковой, каковой она является на самом деле. Но он её принял уже давно. Ещё когда увидел Тэхёна, держащего ладонь Сокджина на собственном бедре. Он всё видел. Боль растекается по венам и артериям, циркулируя в организме, словно наркотик. Она пропитала его полностью, сжав горло с такой силой, что Чонгук и вздохнуть не может. Поппи кашляет, а он готов задохнуться вместе с ней, но лишь прижимает животное к себе, весь мокрый и убитый. Убитый жизнью, людьми и искусством. Он просто не хотел быть одним, — теперь уже навечно одинокий.

***

— Тэхён… Плач, заполняющий комнату, казался Намджуну душераздирающим. Его друг не ест, не пьёт. Пришёл к нему весь в слезах, пытаясь сказать что-то, но ничего не выходило. Слова комкались, Тэхён разваливался на глазах. Парни тоже плачут. Им бывает порой больнее, чем кому-либо, и в глазах у Тэхёна ошибка. Он совершил самую непростительную ошибку, был так безнадёжен встрече, надеялся подарить Чонгуку лучший подарок на Новый Год. Намджун никогда не видел шатена таким… сломленным. Его переломило, словно соломинку. Казалось бы, второстепенные герои умирают на благо главным, но вместо того, чтобы помочь Чонгуку вынырнуть, Тэхён его потопил. — Тэхён, умоляю, скажи, что… — Я изменил Чонгуку, твою мать, изменил! — вырывается вскрик, и Намджун даже слегка отшатывается. — Пришел поговорить с… с этим ублюдком, а он начал меня лапать и… Звонкая пощёчина приходится как нельзя кстати. Тэхён замирает, сглатывая последующие слова. — Ты не изменил ему, — скорее рычит, нежели говорит, Намджун. — Ты никому, слышишь, никому не изменял! Просто… Чёрт… Он просто не так всё понял, да? Как это вообще произошло? — Я позвонил Сокджину и-и сказал ему быть в «Тёплом-Ламповом», — Тэхён пальцами перебирает, зажмурившись. «Придурок», — зависает в воздухе. Намджун сдержится. — Мы начали спорить… «Идиотина», — он додержится до конца. — И в итоге зашёл Чонгук, и я попытался за ним побежать, но, — Тэхён замолчал, но после выдохнул, — он показался мне таким разбитым. — Конченый, — наконец выдыхает Намджун и садится напротив Тэхёна за стол. У Намджуна в горле ком не меньший. Видеть своего друга таким — самое последнее, чего бы ему хотелось. — А теперь слушай сюда, — Тэхён поднимает взгляд ореховых глаз и замирает, видя такой же грустный, напротив. — В этом мире всё может пойти не по плану. Сегодня ты здесь, а завтра там и знаешь… Никогда не отступай. Делай всё, чтобы близкие тебе люди не страдали, потому что, чёрт… Ты вообще знаешь, насколько коротка жизнь? Ты видишь так много трупов и до сих пор не понял того, что в конечном счёте все мы умираем? Наша жизнь не такая длинная, какой кажется, а цифра — лишь обман. У тебя есть всё в руках, чтобы стать счастливым. Да сделай ты уже хоть что-то в этой жизни, о чём не будешь жалеть, Тэхён. У Намджуна в глазах слёзы стоят. Он готов плакать вместе с шатеном. — Ты… не понимаешь, каково это, терять людей навсегда. Когда вы не просто разошлись, а исчезли друг для друга навек, — парень сжимает сильно собственный телефон. — И ты не узнаешь, когда это произойдёт. Может, завтра, а может, через пять лет, а может, и вовсе, через шестьдесят, поэтому, Тэхён… У Тэхёна вновь поднимается ком в горле. —…не позволяй своим любимым чувствовать себя нелюбимыми, одинокими, — он действительно плачет, а Тэхён глаз не смыкает, плача вместе с ним. — Не позволяй, чёрт возьми, убегать в слезах и засыпать с мыслью о том, что эти люди не нужны обществу и миру. Обними, позвони, спроси, как дела. Не делай отвратительных поступков, о которых когда-то будешь жалеть… В кухне повисла тишина. — …как когда-то это сделал я. Намджун встаёт и уходит из кухни, сжимая сильно кулаки. Он прав. На все сто процентов. Тэхён не позволит Чонгуку умереть. Не позволит ему упасть. На затворках сознания слышится хлопок двери — Намджун ушёл в комнату. Он оседает на пол, скользя спиной по двери и жмурится, крепко-крепко, прижимая к груди, в которой сердце трепещет и бьётся быстро, словно птица в клетке, телефон. Слёзы падают на ткань штанов, футболку, и, в конечном счете, на обручальное кольцо, а взгляд направлен на экран смартфона, откуда ему улыбаются красивая женщина и милая маленькая девочка — семейное фото. Это пятая зима, которую он проводит один.