1000 и 1 оттенок

Чонгуку кажется, что он выплакал все слёзы, которые у него были. Боль вышла полностью, но оставила после себя отвратительное послевкусие, которым Чон никогда бы не решил наслаждаться. Сидит сгорбленным посреди измятых простыней и дрожит, словно его окунули в ледяную воду. Он и вправду искупался, да вот только не в воде, а в обмане. Нырнул, не жалея сил и не хватая кислород. Гук сам решил, что не должен спасаться, пытаться выбраться. Всё, на что он теперь способен — умирать. Он пытался заснуть несколько раз, каждый из которых раскрывал широко глаза, видя вновь и вновь лицо Тэхёна. Видя, как он улыбается Сокджину. Воспалённый мозг додумывал несуществующие, неслышимые никогда диалоги, потопая в собственном бичевании. Чонгуку плохо, он жмётся к спинке кровати и зарывается пальцами в смольные волосы, — мокрые и спутанные, — сжимая у самых корней, будто собирается их вырвать. Но он не чувствует боли, только нездоровые покалывания в районе грудины, ощущает раскалывающуюся надвое голову. Он не спал, топя себя в ненавистном ему кофеине, потухая на глазах у обеспокоенной соседки, которая позвонила лишь раз и тут же замолчала, увидев заплаканного парня. Чонгук сказал, что у него выгорание. Отчасти да. Сейчас в голове нет назойливых, серо-чёрных картин, которые бы он хотел воплотить в жизнь, поскорее раскрыть тюбики и достать мягкие кисти. Всё разломано. На стенах пятнами осталась расплёсканная в порыве гнева краска. Она, казалось, везде: на полу, стенах, потолке, одежде, руках и глазах. Руки были залиты болью по локти, Чонгук не видел больше искусства. Слепо смотрел на себя в зеркало, словно во сне, в каком-то нечитаемом рассказе, проводя пальцами по бледным щекам, обводя шрам. Оставляет пятна, ощущая вместо краски собственную кровь и боль. Забывшись в тёплых руках, Чонгук упустил из памяти, как жесток этот мир. Всё смешалось, теперь для него не существует разделения между искусством и болью. Всё требует собственную цену. И порой она бывает чертовски высокой.

***

— Мне жаль, Тэ... Тихо шепчет Чимин, сидящий около Тэхёна уже добрых пятнадцать минут. Сам парень ничего не говорит, плотно закутавшись в собственные мысли и не собираясь оттуда выходить. Он построил между друзьями стену, сейчас плавая по океану, рассекая дебри джунглей, запутавшись окончательно. Не знает, откуда начал и куда сейчас придёт. Так было всегда, с самого детства он не знал, кем быть, куда плыть и по какому течению двигаться. На сердце больно скребут кошки, ощущение предательства плотно въелось под кожу, пусть его и не было. Но эти глаза Чонгука… В них пылал пожар, раскалывался лёд и бушевал шторм. Этот парень пережил больше, нежели Тэхён, расцветал, когда казалось, что его обложили бетоном. От этого хочется задохнуться. Плевать чем: рыданиями, словами-извинениями или же от собственных рук. Всё смешивается в непонятной каше, не позволяя наконец увидеть решение проблемы, которое лежит прямо перед носом; которым пользуются все взрослые, зрелые люди. Тэхён этого в упор не видит. Все мысли заняли Чонгук и слёзы на его щеках. Намджун лишь написал в их общую беседу, что у Тэхёна проблемы. Ответа не последовало, однако глаза мозолило короткое «прочитано». Он ломал голову, хрустел пальцами и играл желваками, смотря на друга. Тэхён похож на оголённый провод, подойдёшь — убьёт. Джун знает это ощущение, переживает из года в год, разглядывая детские рисунки в рамках в комнате. Туда вход запрещён, это — святая обитель, туда могут заходить лишь те, кто прознал настоящий Ад, прошёл через все круги, сжигаясь в собственных мучениях. Тэхён напоминает Намджуну себя, что не мог различить реальность от сна, кидался из крайности в крайность. Это и неудивительно. Всегда холодного и непроницаемого, равнодушного ко всему и всем Кима рвёт на части, как самую настоящую тряпку. Он помнит его давнюю историю и знает, что Тэхён обещал себе никогда не влюбляться. Однако любовь — не дрессированное животное, ей нельзя сказать: «Иди», и та пойдёт. Тихие шестьдесят минут, которые Намджун переживал наедине с Тэхёном, казались бесконечно долгой петлёй, в которую эти оба попали. Для шатена мир смазан, в нём нет точных границ, их разрушили внутренняя боль и борьба с самим собой, все эти колкие слова, всплывающие в голове, вопросы «Зачем?» и «Почему?» вертелись вихрем в давно опущенной голове. Ребята ехали с одного края города в другой, кашляя и едва успевая запихнуть лекарства по сумкам — их другу нужна помощь. Чимин оглядывается беспомощно на Юнги, на Намджуна, пытаясь уловить в родных глазах ответ на то, что ему делать. Никто не видел Тэхёна таким безжизненным, рассыпающимся на глазах, оттого и бездействуют. Подойти и утешить? Он не реагирует. Молча сидеть рядом, согревая, — или нет, — присутствием, отдавая невидимую поддержку? Он не реагирует. Намджун четко уверен, что ему нужно поспать, сон уберёт усталость, которая накопилась с прошлого вечера, унесёт переживания, и голова станет ясной. Юнги же уверен, что сидеть сложа руки — худшее, что друзья могут делать. Что может делать Тэхён. Парень поправляет очки и зарывается пальцами в волосы цвета мяты, сжимая их, и смотрит на Чимина. В голове вертится: «А если такое будет с ними?», а сердце заходится в паническом ритме, заставляя смотреть долго на своего парня, не позволяя отвести взгляд. Конечно, Юнги страшно, потому что в этих больших ореховых глазах не может плескаться боль, а пышные, розовые губы не должны, белея, изгибаться в болезненной гримасе. Юнги не знает, что будет чувствовать, не понимает, что может произойти в такой ситуации, а после переводит взгляд на молчащего шатена. Теперь понимает. — Тэхён, — вновь тихо зовёт Чимин и тянется к плечу друга, но последний перехватывает запястье парня, вынуждая поморщиться от боли. — Эй, — Юнги встаёт сразу же, подходя к этим двум, аккуратно выуживая руку Пака. — Ты что творишь? В лисьих глазах за стёклами полыхнул огонь. — Всё в порядке, Юн, — тихо шепчет Чимин, а сам прижимается спиной к родной груди. Тэхён словно обжёгся, коснулся самого горячего в мире, не своего, причинив боль не только родному. Длинные пальцы подрагивают, руки заледенели, а в глазах паника. Он поднимает их к Чимину, а тот едва не отшатывается. Всё это время шатен сидел, опустив голову вниз, скрываясь за копной светлых каштановых волос, но теперь, устремив свой взгляд на розоволосого, можно заметить красные щёки, блестящие от застывших слёз, стягивающих кожу, красные растёртые глаза и такой же нос. У Тэхёна брови надломлены, губы дрожат, а в глазах стоит паника, не позволяя прорваться разуму и сдвинуться с мёртвой точки. — Чимин, я… — мямлит, не понимая, что говорить. Юнги хочет ему дать в челюсть. Хорошенько так, чтобы мозг на место встал, чтобы руки больше никогда не протягивал к Минни, чтобы в жизни не смел причинять боль себе и окружающим. Юнги горит синим пламенем, сжигает себя изнутри и держит на нескольких тяжелых цепях, словно дикую собаку, завидевшую того, кто тронул близкого. — Прости, я… — Тэ-Тэ, успокойся, — губы Пака трогает мягкая, успокаивающая улыбка. Но Тэхён в глазах страх видит, скользит по прижатому к груди запястью и сглатывает болезненный ком рыданий. Чимину, в конце концов, страшно. — Всё ведь хорошо. А в голове стоит фраза: «Только не касайся меня, ты можешь ударить». Чимин отгоняет от себя лишнее, кидается снова и снова в руки демонам, которые поселились в сознании друга. Он готов голыми руками задушить каждого, кто шепчет на уши мёртвым голосом, что тот предатель. Он готов снять обувь, тяжёлую и массивную, и ударить по голове каждую тварь, что держит Тэхёна в сидячем положении и не позволяет прикрыть на секунду глаза, расслабиться, поспать. Чимин готов, пусть у самого кожа на тонком запястье полыхает, щиплет, словно его не сжали, а окунули в кипяток. Словно в него воткнули несколько иголок. Чимин не неженка, привык, что кто-то может ударить и Пак ударит в ответ, но не Тэхёна. Нет-нет, не Тэхёна. Видя его таким, — уставшим и измотанным, — всё естество рвётся на помощь. Кровать в спальне Намджуна уже готова, а чай с ромашкой давно стынет на кофейном столике. Чимин вложил в него всю душу, когда ушёл один на кухню, пока двое парней наблюдали за Тэхёном. Отчего-то по пухлым паковым щекам пошли слёзы в тот момент. Видеть друга таким счастливым рядом с кем-то стало внезапно привычкой. Пусть и мало времени прошло, Чимин уже представлял, как будет подкалывать этих двоих, как увидит их поцелуй. Сейчас же он сам разбился, на пару с Тэхёном. Сентиментальность губит. Тэхён внимательно смотрит на руку друга, на которой расцветают красные бутоны, отпечатки его пальцев. Проводит параллель с Чонгуком, и всё тело дёргает, мечется к Юнги, дабы извиниться. Больно видеть на любимом человеке синяки. — Тебе нужно поспать, — Намджун, стоящий у стены, отлипает от неё, наконец ловит на себе взгляд перепуганных ореховых глаз. — Пойдём, Тэхён. Шатен реагирует незамедлительно. Намджун никогда в своей жизни не обращался так ласково, с таким трепетом и любовью. В какой-то мере Тэхён ощущает себя ребёнком, но послушно плетётся вслед за мужчиной, сжимая в кулаке телефон с открытым контактом. Он не смог позвонить, не набрался той решимости из слов Джуна, не смог даже долго смотреть. Ему страшно представить, как Чонгук отвечает сухо, невыносимо сломлено. Страшно услышать дрожь в мягком чонгуковом голосе и почувствовать через динамик судорожное дыхание от подступающих рыданий. Но хуже будет лишь если он не возьмёт. Пелена сна накатывает сразу же, пусть не спал с прошлой ночи не только Тэхён. Намджун держится стойко, сидит ещё пару минут на краю кровати и наблюдает за другом, удостоверяясь, что тот заснул. На стянувшихся от слёз щеках Намджун видит уходящий пунец, и лишь когда слышит размеренное, спокойное дыхание куда-то в подушку, встаёт и выходит, прикрывая тихо дверь. В комнате становится невероятно спокойно, а Тэхён, словно уходя от кошмаров, проваливается в собственное небытие из придуманных воспалённым мозгом прекрасных снов. Ему это нужно, необходимо, как воздух для жизни. Нужен Чонгук. И поэтому во сне снег первый идёт, а брюнет раскидывает руки в стороны, кружась в вихре из хлопьев, смеясь заливисто, а в глазах ни капли слёз. Кроличья улыбка на лице и снег на перепачканных краской пальцах. Идиллия, от которой Тэхён, проснувшись, будет кричать.

***

— Намджун, — тихо начинает Юнги, не выпуская Чимина из рук, словно боится потерять. — Почему он так… — Я не знаю, Юнги. На кухне повисает тяжёлое молчание. Воздух электризуется, не позволяя даже глубоко вдохнуть, а напряжение можно ножницами резать. Все трое словно стараются сделать вид, что не думают об одном и том же, обманчиво поглядывая в окно, на стены и в телефоны, но не друг другу в глаза, признаваясь, что, чёрт возьми, эта ситуация отвратительна. Чимин поджимает пухлые губы и смотрит Намджуну в лицо, открывая рот. — Это не наше дело, Чимин, — перерывает его Намджун, сжимая кулаки на столе. — Мы и так вмешались во многое. — Но… — Он прав, Минни, — Юнги проводит костяшками пальцев по горячей пухлой щеке, оставляя следом мягкий, успокаивающий поцелуй. — Я знаю, как ты хочешь помочь, но они справятся сами. В больших ореховых глазах эмоции не читаются, он застывает, словно самая красивая статуя, на которую Юнги бы вечность смотрел. Чимин бессилен. Опускает руки, сжимая ткань футболки и молча сидит, дожидаясь «чуда», либо же прозрения Тэхёна. Он утешает себя, что тому снятся прекрасные сны, после которых он поймёт, что делать. Утешает себя, говоря вечно: «Расслабься», «Успокойся», не позволяя позорно дрожащим словам вырваться наружу. За окном снег, а в душе у каждого уже давно лёд. И он медленно трещит по швам, потому что помочь другу они не могут. Просто не в состоянии спасти его, подать руку помощи. Видят, стоя на безопасном берегу, как тот кружит среди водоворотов, плывёт против течения и хватает ртом воздух, но не могут кинуть ему спасательный круг, который держат в руках. Ощущают себя на войне, где не могут ничего сделать. Это не их борьба, они не вправе вмешиваться. Это противостояние внутри Тэхёна — им на эту горячую точку не добраться.

***

Он правда кричит. От боли где-то глубоко внутри, что дерёт острыми когтями лёгкие, когда тот бежит по тёмной улице, стараясь не сшибать с ног редких прохожих. Он пробегает знакомые улицы и запрыгивает в единственную маршрутку, номер которой прекрасно знает — на ней он ездит к Намджуну домой. Роется в карманах и, едва уловив пальцами проездную карточку, сразу же выуживает и прикладывает к автомату. Двери за Тэхёном закрываются. Сидеть на месте невозможно: холодно и жарко одновременно, а когда транспорт останавливается, Тэхён панически оглядывается, надеясь, что это нужная ему остановка. Но нет. Все восемь остановок он как умалишённый оглядывается, пытаясь уловить знакомую вывеску «Тёплого-Лампового», но нет. Проснувшись в тёмной комнате, Тэхён думал, что провалился под землю, закопанный на несколько метров вглубь. Но нет. В его сне Чонгук улыбался искренне счастливо, размахивая руками и смотря своими небесно-голубыми глазами-аквамаринами, прямо в душу, сжимая нежно, но крепко, пальцы Тэхёна, кружась с ним в танце. Спёртый воздух в комнате никак не напоминал тот раскалённый морозом вечер, когда вдыхаешь полной грудью и смеешься вместе с этим мальчишкой. Шатен вдруг осознал, что это и есть реальность. Что всё, что было до этого — сон. Заглядывал в собственные воспоминания, рылся в черепной коробке, пытаясь воссоздать то, что утеряло смысл во сне. Быть может, ему это всё привиделось? Сейчас он раздвинет шторы, впустит солнце и окажется далеко не в квартире Намджуна, где плакал, словно брошенное дитя, из-за парня из сна. Но, оглядываясь, он видел неродную ему мебель и детские рисунки, коих в квартире у него никогда не было. Сон оказался лишь обманчиво трагичной паузой средь всего того, что он натворил. А натворил ли? Тэхён не знает. Не задумывался, когда проходил тихо по коридору, видя трёх заснувших друзей в гостиной. Воспоминания сами собой всплывают в отдохнувшем мозге: как Намджун уходит в комнату, а Тэхён захлёбывается в холодном море из собственных, не пойми откуда взявшихся чувств. Час, проведённый в одной позе и раздумья о том, как же больно он сделал Чонгуку и пятнадцать минут безмолвной компании самых близких ему людей. Не всех. Одного не хватает. Он не задумывался о том, что на улице холодно, вновь выбегая наполовину раздетым, в расстёгнутом пальто. Не утро и не день, вечер — он словно и не выходил из того дня, когда причинил внезапно ставшему ему близким человеку боль. Тэхён не оставил записку, не разбудил волнующегося больше всех Чимина. Поступает, словно подросток, как делал это, когда ему было пятнадцать лет. Шрамы о том злополучном дне напоминают каждый день. Наконец перед глазами до сих пор светящаяся неоновая вывеска с красноречивым «Тёплый-Ламповый», и шатен вылетает из маршрутки незамедлительно, запинаясь об собственную ногу. Сердце жжёт болезненно, минуты от кафе до чонгукового дома тянутся бесконечно долго, отчего в голову снова лезут навязчивые мысли. Пустит ли его Чонгук? Плачет ли? Есть ли он вообще дома? Впервые за долгое время Тэхён получил расплату за бездействие. Все эти года в его жизни случались «типичные» вещи. В них не было искренности, в них не было страха за то, что могло произойти дальше. Он проживал изо дня в день, как это обычно и делал. По какому принципу и жил. Находил расслабление на дне стеклянной бутылки виски и в друзьях, так всегда крепко обнимающих и веселящихся. Чимин рвался в бой, лез на рожон, становясь самым настоящим пушечным мясом. Юнги всегда держал его, чтобы тот не упал в обрыв вслед за Тэхёном, беспомощно висящим на одной, крепкой руке розоволосого, а Намджун искал другие варианты. Всегда, абсолютно всегда искал варианты, как вытащить друга из ямы, не проливая кровь. Кровь ангелов, так тепло поселившихся в душе, защищающих и оберегающих. Тэхён же всегда падал. А его всегда вытаскивали. Знакомое здание на глазах горит словно. В окне Чонгука не горит свет, полная мгла. Сердце ходит ходуном, бьётся вольной птицей в клетке. И Тэхён внезапно осознаёт, останавливается уже около квартиры, минуя лифт и переступая через три, летит по лестнице. На языке отчётливо ощущается вкус провала. Собственного, пожизненного. Мозг осеняет ясным светом, мыслью, до этого всегда хранившейся в заднем ящике, где-то далеко припрятанном среди комодов с жалкими ролями, которые Тэ надевал. Ручка горячая опекает огрубевшую за годы работы кожу. Тэхён жмурится, не позволяет себе отпустить, пусть и жжёт, пусть прожигает верхние слои и достаёт до нервов, ведёт прямо к сердцу, к мозгу, взрываясь отступательными сигналами. Он почти отступил, когда впервые сюда приехал. Практически поступил как трус, собираясь уйти с пакетом фруктов домой, провести вечер за «очень сложной работой», ведь её всегда так много. Чушь собачья. Тэхён лишь мечтал о большом количестве работы, чтобы забыть хотя бы на секунду о том, как ему бывает одиноко. Забыть слова пьяного Чимина о том, что ему слишком просторно в такой тесной квартире, что ему нужен кто-то. Тэхёну нужен Чон Чонгук. В голове один вопрос. Обжигает сознание и сразу же поливает ледяной водой. — Разве я второстепенный персонаж? — и дёргает горящую ручку. Дверь не заперта, а в квартире мрак, как и думал Тэхён. Запах жасмина растворился в холоде и печали, а масло, смешанное с растворителем, больше не забивает лёгкие. Всё внутри Тэхёна переворачивается, когда он вдыхает. Но не запах. Ощущение. Ощущение одиночества, ненужности. Тэхён чувствует это на протяжении всей своей второстепенной жизни, не предавая значения своему настоящему «Я». Где-то глубоко в грудине сердце вмиг замирает, перестаёт биться, переполненное уверенностью в том, что сейчас Тэхён прижмёт к себе хрупкое, усыпанное укусами невидимой боли, тело. Тело человека, которого так отвратительно оставил одного, когда должен был броситься вслед, бежать по пятам, пока ноги не откажут, не станут ватными, недееспособными. Пока на лице не появятся тысячи пощечин, но ни в коем случае не останавливаться. Ухватиться и заключить в объятия. Прижать и поцеловать. Чего бы то не стоило.

Объяснить

. Откуда-то из глубины слышны всхлип и тихий, болезненный вой раненного прямо в сердце животного. Он плачет загнанным зверем, кричит, что есть мочи, душой на неполную кровавую луну. И Тэхён ступает аккуратно, пробираемый тысячью мурашек, слышит, как в ушах пульсирует. Глаза застилает пеленой ужаса, скорби, неправильности. Это всё смешивается в единый коктейль, который шатен выпивает залпом, не позволяя себе отстраниться, уйти из объятий нарастающей паники. Если раньше душило Чонгука, то теперь руку на шее ощущает Тэхён. Даже сквозь темень Тэхён видит разбрызганную по стенам краску. Красная. Единственное, что ассоциируется шатену с болью. Всепоглощающую, непроглядную боль цвета крови, растекающуюся по телу и циркулирующую. Где-то внутри болит, когда он переступает опустошённые баночки с краской. Застывшей, пролившейся зря. Как и слёзы Чонгука. Тэхёна рвёт изнутри, когда всхлипы и болезненные хлюпы продолжаются, разрезают тяжелую тишину, в которой сидит он, один, болезненно окутанный пеленой боли Чонгук. Словно очертив неаккуратный круг вокруг себя алого, болезненно-глубокого цвета, фигура такого крошечного брюнета сгорбилась, сидя на полу. Разломанные кисти и один порванный белый холст виднеются во тьме. Абсолютно всё здесь пропиталось запахом боли, которую можно в руки взять, перекатить меж ладоней в скользкий шар из собственных жгучих слов. Самое пекло только раскрывает свои врата Тэхёну. Поглотит же оно его, когда Тэхён взглянет в потухшие, блестящие во тьме аквамариновые глаза. В руках Чонгука лежит Поппи, и слёзы впитываются в мягкую шёрстку. Но что-то не так. Тэхён дёргается навстречу, пытается уловить нить того «настоящего», что так открыто пробивается сквозь стену, пытаясь наконец дойти до мозга парня. Он отказывается это принимать, смотрит на содрогающуюся спину Чонгука и готов плакать вместе с ним, умирать одновременно и камнем вниз оседать на пол, когда хвост животного дрожит, а само тельце пытается ухватить долю кислорода, уже даже не хрипя. — Чонгук… Зовёт тихо, и по телу разряд от этого имени. Его бьёт настолько сильно, что кулаки сами собой сжимаются до белеющих полумесяцев на коже от ногтей. Птица, что в клетке — в душе Тэхёна, спрятанная за толстыми прутьями, бьётся и ломает дрожащие крылья. Оседает и вновь пытается взлететь раненным созданием, стараясь раскусить повязанную на клюве резинку, но всё тщетно. Его заткнули, и, казалось бы, навечно. Тэхён не может кричать, давит в себе эти ужасные всхлипы сожаления, которыми готов поперхнуться, когда видит блестящие от слёз глаза Гука. В них пустыня, а в пустыне дождь. Чонгук соткан из противоречий. Брюнет беспомощно открывает рот, словно рыба и прижимает к груди слабую Поппи. Гладит по дрожащей мордочке, нежно проводя пальцами по давно зажившим швам на местах глазниц. У Чонгука страх в океане радужек блещет; у Чонгука руки этот беспощадный ко всему страх сжимают, прижимают к себе, боятся выпустить. У Чонгука в глазах отголоски слабого сердца разрываются, а Тэхён стоит, словно вкопанный, посреди плотной мглы, ощущая на себе липкие прикосновения паники. До слуха доносится отчаянный, болезненный шепот: — Умоляю, сделай что-то… Реальность оказалась куда болезненней, нежели Тэхён себе представлял. — Ты ведь врач, — Чонгук не останавливается. Тянет содрогающееся в болезненных судорогах слепое животное к шатену, смотрит преданно, готовый отдать душу за чужую жизнь. Все, кто готов был обменять душу, просили взамен богатства, славу, честь, продаваясь Дьяволу. Чонгук же просит в обмен на себя жизнь собственного питомца. Да правда в том, что все те, кто мечтали о славе, продавали гнилое яблоко и становились марионетками. Чонгук же чист, невинен. И Тэхён опускается на колени, дрожащие и предательски подгибающиеся. Слов нет, чтобы что-то говорить — в горле застрял болезненный ком беспомощности. Он лишь обнимает Чонгука так крепко, насколько только может, боясь произнести одну фразу. Он боится, что Гука она сломает, что он его переломает собственными руками, пусть и не виноват вовсе. Пусть от этого не убережено ни одно существо в этом мире — каждого это ждёт. От силуэта с косой не сбежать — она нагоняет каждого. И Тэхён проводит ледяной рукой по мокрой от пота, пропитавшего чёрную футболку, чонгуковой спине, прижимая ближе к себе, делясь тем дыханием, что ещё осталось у него. Грудь к спине и он ощущает эту дрожь сильнее, словно по юношескому телу бьёт градом и дождём, словно гроза в тёмном хмуром небе. И в этот момент Тэхён не должен оставлять Чонгука. Он не может, просто не имеет права. Чонгук же прижимает к себе Поппи. — Я патологоанатом, а не ветеринар, — в голосе дрожь, выдающая боль. Он должен быть сильным. Не ради себя. Ради Чонгука. И у брюнета в горле дичайший крик застревает, — тот смотрит беспомощно на задыхающееся от старости животное. Он всегда мечтал увидеть её глаза, узнать, каковы они были при рождении. Возможно, карие? Либо же небесно-голубые, как самый чистый цвет на планете? Либо же зелёные? Люди всегда говорили о драгоценных изумрудах, а камень на кольце матери носил это название. Чонгук мечтал, чтобы у его кошки были самые прекрасные глаза в мире. А Тэхён полностью уверен, что красивее в мире глаз, чем у Чонгука, не было и не будет. Чонгук не кричит — горло саднит безумно, он мучается в собственном кошмаре, ставшим явью. Глубокий страх прорывается наружу, застилая разум, но в сознании держат крепкие руки Тэхёна, оплетающие плечи мягким пледом. Крыльями, которых у Тэхёна никогда не было, но он защищает Чонгука от всех бед, позволяя остаться в этом моменте надолго, пока кошка тратит все свои силы. Последние силы, чтобы уткнуться сухим носом в руку своего хозяина.

***

Они сидят в объятиях друг друга. Тэхён забрал эту страшную ночь себе, сам же уложил Чонгука спать на собственное плечо. Гладил всю ночь, засев в одной позе на коленях, уже прекрасно зная, как больно будет вставать, но он не мог себе позволить шевельнуться. Лунный свет из окна показывал самую болезненную картину для глаз Тэхёна: мешки под глазами, сухие бледные губы и красные пятна от слёз. Тэхён не смотрел никуда, кроме как на лицо Чонгука. Сцеловывая бегущие во сне слёзы, Тэхён молил никогда их больше не появляться, прижимая Чонгука к себе. Он не позволит кошмарам проникнуть в эту голову, убеждая себя, что слёзы — лишь чувства, до сих пор хлещущие через край. Он шепчет на ухо, игнорируя настойчиво вибрирующий телефон, — друзья проснулись, — что всё будет хорошо, что он рядом и Чонгук послушно кутается в спасающую негу. Брюнет просыпался несколько раз за ночь, беспомощно оглядываясь, в панике выискивая что-то. Или кого-то. Но Тэхён вечно прикладывал его обратно, прижимая к себе всё ближе, не позволяя собственному нутру глаза сомкнуть — он должен беречь сон этого ребёнка. Не позволить ни одному страшному силуэту пробраться в воспалённое горем сознание. Тэхён убеждает себя, что всё будет в порядке, повторяет это, шепча на ухо спящему Чонгуку, и под утро наконец встаёт на затёкших ногах, перенося лёгкое тело на кровать. Он обнимает Чонгука крепко, не позволяя и секунды себе выпустить его из рук, словно фарфор, — драгоценный и невероятный. Кутаясь в нежности, тепле, исходящем от Тэхёна, Чонгук утыкается влажным красным носом в его свитер, а Тэхён аккуратно зарывается носом в смольную шевелюру, гладит по спине и прижимает ближе к себе. Никакие монстры не подберутся к Чонгуку, никакой страх не пройдёт через стену. Тэхён подарит ему всего себя и ничего не потребует взамен. Тэхён подарит ему лучшую поддержку и любовь, не оглядываясь на Сокджина. Просто потому что ему не нужно превосходство, которое Джин показывал в кафе. Просто потому что выбирая между собой и Чонгуком, Тэхён обязательно укажет на второе. Просто потому, что Тэхён не позволит Чонгуку вновь прочувствовать всё то, в чём умирал два дня один. Тэхён навеки будет рядом.