Непокорëнные

Плакат… Расколоться Империи, это безумие, чистой воды безумие! А ведь начало этому безумию сама она и положила, разве нет? Ведь Ия ни за что не пошла бы на такое по собственной инициативе… Значит ли это, что именно Лада и должна быть в ответе за то, что может произойти в результате этой дикой затеи?.. Ощущение странной дрожи где-то в животе напоминало ей те первые дни после грозы, когда эйфория и ужас в странной смеси точно так же какими-то невероятными скачками сменяли друг друга. Словно один человек кричал внутри нее что есть мочи: «Одумайся, это самоубийство!» А другой шептал: «Да сделай же,  наконец, то, что нужно, чего ты всегда так хотела...» А ведь на пять с половиной метров ткани очень много можно уместить. Вопрос только - что? И снова, когда доходило до дела, которого, казалось бы, Лада чуть ли не всю жизнь ждала и жаждала, внезапно оказывалось, что она совершенно не готова, растеряна, и вообще не знает, с чего начинать. Какие слова выбрать, чтобы быть услышанными и быть понятыми? Какие слова, что уместятся на пять с лишним метров ткани, чтобы их успели прочесть до того, как сорвут надпись или отключат эфир? Одно Лада почему-то знала точно: слова должны призывать и утверждать новое, а не опровергать привычное. Только “дни на раздумье”, взятые ими с Ией, всё шли, снова возвращая девушек к тому же, с чего началась последняя (и она же, кстати, первая) их ссора, - к бездействию. Только в этот раз бездействие Ладу больше не угнетало - потому что всё было решено. Всё было решено. Слова эти звучали внутри головы так, словно ими девушка сама подписывала себе приговор. А, впрочем, какая разница - после всего, сказанного в бомбоубежище, будь оно хоть кем-нибудь услышано, будь оно даже просто подумано, они обе уже не жильцы. А дни темного ноября шли один за другим, и девушка всё сильнее крепла в том своем давнем убеждении, что все происходящее - внешнее, будничное, - на самом деле не имеет никакого отношения к ней самой, настоящей, потому что её жизнь - внутри. И впервые в жизни ей не было жалко уходящих дней, не было тяжело от их одинаковости, потому что она больше не теряла их впустую, как думала прежде. Внутри себя она не потеряла ни минуты. С очередного вечера, проведенного в «Зеленом Листе», домой Лада вернулась поздно - пожалуй, позже, чем когда-либо прежде, и Карл, оказывается, уже был дома и даже успел приготовить еду... Только за ужином оставался не то мрачным, не то как всегда уставшим и неразговорчивым. Начав издалека, о том, как непривычно видеть мужа дома вовремя, без задержек на переработки, и как непривычно возвращаться так поздно самой, о происходящих в жизни переменах, Лада постепенно подводила разговор к тому самому вопросу, который так удачно сработал с Ниной несколько дней назад. Неуверенно, осторожно, словно прощупывая шестом болотистую почву прежде, чем сделать шаг. Однако реакция молодого человека на эту её речь, даже не успевшую дойти до основного вопроса, внезапно поставила девушку в тупик. Карл взглянул на нее странно, очень пристально, однако не хмуро, скорее удивленно и задумчиво. - Неужели мы с тобой впервые говорим об одном и том же, Лада? - Спросил он. Голос его звучал ровно, но вместе с тем не так безжизненно, как всегда прежде, но серьезно и спокойно, очень… по-взрослому, хотя прежде молодой человек всегда отчего-то воспринимался Ладой как младший. - А то я уж начал было думать, что мы друг другу так и останемся забытыми… детьми, с которыми вместе играли давным-давно. «О чем это он?..» - Мне тоже не нравится то, что происходит с нашей семьей, - продолжал меж тем он, - вернее, то, что с ней ничего не происходит. Семьей-то сложно назвать. Знаешь, Лада, я вчера, наконец, собрался-таки и позвонил на обеденном перерыве в Центр, - продолжал меж тем молодой человек, - они говорят, в любой день можно приехать на первичные анализы. Они даже в субботу работают, вторые полдня после службы… Центр, анализы… Кажется, до Лады постепенно начал доходить смысл произнесенных мужем только что слов. - По-п-постой, ты что, о ребенке говоришь? - Едва выдавила из себя девушка, ошарашенно глядя куда-то на стол, не в силах поднять взгляд на Карла. Нет, он не должен сейчас видеть этого в ее глазах… - ты решил, что мы должны зачать ребенка? - Лада, мы уже два с лишним месяца женаты - для чего, если не для этого? А уж про налоги тебе напоминать тем более нет смысла, правда? Ты же знаешь, мы не богаты, - вилка в руке Лады, бездумно ковырявшей в своей тарелке остывающие макароны с тушенкой, замерла, - на налог сейчас уходит пять тысяч в месяц… - Так выйдет же то же на то же, - тихо произнесла девушка, - мы с первенца тысячу только сэкономим, а растить-то ребенка тоже на что-то надо… - Еще будет выплата от ЦЗ*, - всё с той же убийственной серьезностью возразил Карл.  Святая Империя, он же уже всё решил и распланировал... - и у нас осталось меньше месяца на подачу заявления, если мы хотим на нее рассчитывать, да? Она ведь только первые три месяца после свадьбы действует. [*Центр Зачатия] Треклятая имперская беспардонность. Говорить о новом человеке как о сделке на приобретение какой-то вещи… Как он мог решить всё за нее? Внезапная волна паники накатила каким-то жаром изнутри, пересушив губы. - Дай мне время подумать, - тихо произнесла она, потупив глаза, как и всегда прежде, до появления Ии, до грозы, до «Зеленого Листа» и всего этого безумия, при общении с кем-то старшим. Непривычно властным движением Карл взял пальцами ее подбородок и повернул лицо к себе, глядя прямо в глаза решительно и почти сурово. - О чем думать, Лада? Думать надо было раньше, а лучше - не думать, делать как положено женщине, и не шляться невесть где, цветы в парке сажать с какими-то школьниками. Ты взрослая, так и веди себя как положено взрослой. - Я не шляюсь… - тихо возразила Лада после короткой паузы, постепенно отстраняясь. Слишком уж внезапным было такое поведение вечно пассивного и какого-то почти аморфного Карла. - И дело не в цветах… У нас, например, один мальчик уже почти закончил модель фильтра, которая поможет сократить количество дней вторводы во всем Среднем Секторе, если его выпускать… А деревья, между прочим, воздух очищают, ты знаешь? Представь, чем мы дышим, их же почти нет. И… - может, хоть этот странный аргумент подействует на него? - Представь, чем наши дети будут дышать… Ведь раньше, говорят, и воздух, и деревья… - Лада. - Карл оборвал ее резко и серьезно. - Много что говорят. Но сегодня звонила твоя мать. Что? - ...Твои родители крайне обеспокоены тем, что с тобой происходит… - А что со мной происходит? - Не выдержав, перебила мужа девушка. Нет, дело не в протесте - с этим она давно уже в состоянии справиться куда лучше, чем прежде, - дело в том, что именно в её поведении они заметили… - Да, - кивнул Карл, - что с тобой происходит? Проклятье. Ладно, главное - держать лицо и изображать покорность. - Карл, я впервые в жизни задумалась о той пользе, которую могу - и очень сильно хочу - принести людям. Всему нашему обществу, нашим потомкам, Империи… То, что я женщина, естественно, практически лишает меня возможности получить хорошее образование и устроиться на работу, которая мне позволила бы это… А «Зеленый Лист» дает мне шанс помочь многим людям, может быть, сделать чуть-чуть лучше или легче их жизнь… Поэтому я так ухватилась за работу с ними. Я знаю, я не такая, какой должна быть по Уставу, какой… ты меня хочешь видеть, - последние слова дались ей с явным усилием, - и мама с папой. Но я не хочу просидеть всю жизнь без дела, паразитируя на труде других людей. Это недопустимо для Средней. И сейчас, когда у меня есть, наконец, возможность быть полезной, я не хочу её упустить. Ах, Карл, какое же счастье, что ты не знаешь истинного смысла всех этих слов. - Прекрасно, - неожиданно кивнул головой Карл, - когда, ты говорила, у вас открытие парка? - Первого марта… - Кажется, голос всё же выдал настороженность и недоверие девушки по отношению к внезапно бодрому тону мужа и сказанным им словам. - Прекрасно, - повторил молодой человек, поднимаясь из-за стола, - значит, у тебя времени даже больше, чем достаточно. До августа, девять месяцев. Не один, а два парка открыть можно. А в четверг я отпрошусь с работы раньше, и мы пойдём в ЦЗ. Девять месяцев. «Ты меня не сломаешь», - прошептала Лада беззвучно, одними губами. Хотя её всё равно ликвидируют раньше. Или Ию – а тогда будет уже всё равно… *** А осень так некстати выдалась холодная. В родном Среднем в декабре-то снег нечасто увидишь, а тут, оказывается, с середины ноября уже сыпет… Хотя теперь разве кто знает, чего вообще от погоды ожидать? В прошлом году вон ливни с января месяца начались – и закончились почему-то к сентябрю, когда им только следовало бы начаться, всю весну и всё лето прополоскав без остановки. В этом – то засуха, то шторм с глобальной обесточкой, то, видите ли, снег в ноябре – жуть, одним словом. Ни на улицу, ни на крышу не выйдешь лишний раз, и в комнате сидеть тоже тошно. А впереди еще целая зима... Странно, чем больше Пан думал обо всем сказанном, тем меньше озвученная им самим идея виделась ему такой уж страшной и безумной, как, кажется, отразилось на лице Алексиса после того, как он услышал ее. Дело, наверное, просто в том, как долго уже Пан размышлял над ней – сперва праздно, словно беззвучно смеясь сам над собой и своим безумием, спрашивая себя, как далеко оно может зайти, потом – всё более и более рационально и серьезно, пытаясь представить, возможно ли такое на самом деле. Учитывая то, что вход в Низкий Сектор охраняется едва ли не строже, чем вход в Высокий… А выхода из Высокого другого и вовсе нет. «Другого». Из Низкого Сектора выхода вообще нет… А Алексис, кажется, и правда был потрясен озвученной идеей. Хотя оно и понятно – это Пану легко было менять свой треклятый пятый квартал на блеск самого сердца Высокого Сектора. Ему-то времени «на подумать» никто не давал… А наоборот? Если он сам уже сейчас так прекрасно отдает себе отчет в том, что никак, никогда и ни за что не захочет уже вернуться туда, почувствовав и увидев однажды всё это, Высокий Сектор. Интересно, бывал ли Алексис когда-нибудь дальше главного плаца да Дома Управления в девятом квартале, понимает ли, о чем вообще идет речь? Хотя, судя по всему, он-то как раз понимает лучше Пана. Ведь никогда прежде, даже во время грозы, на пожарной лестнице, Пан не видел этих синих глаз такими. Естественно, мальчишка не может и не имеет никакого права заставлять Мастера решать что-то сейчас – да разве его вообще возможно заставить? «Никуда он за мной не поедет, - мотыльком об лампочку билась в голове мальчишки отчаянная мысль, - да я и сам его не потащу... Кто я такой вообще, чтоб он весь свой мир по одному моему зову разрушил? Это я как идиот...» И от мысли этой хотелось просто тихо удавиться. Только вот чем дольше Алексис собирается молчать, тем выше риск для Пана заработать себе конкретную паранойю и забить и забыть, что вообще что-то предлагал. Потому что никакие слова Алексиса о том, что выбор уже сделан (сказанные, кстати сказать, немного о другом), не снимут с Пана этой ноши сомнения. Да уж, легко упрекать в недоверии другого, когда сам не можешь побороть в себе точно того же. Когда же уже хоть кто-то из них двоих махнет рукой на свою проклятую упрямую гордость и позволит себе поверить?.. Кажется, вот уже добрых полчаса мальчишка сидел на кровати, тупо уткнувшись в учебный планшет, и ничего не мог поделать с сонмом метавшихся в голове мыслей, упорно не дававших ему сосредоточиться на деле, когда голос пропадавшего где-то Антона возвестил из-за открывающейся двери о возвращении соседа. - ...нет, Николаш давно не звонил, но ты же знаешь, что он появляется только когда что-то не так. - Антон заметил Пана, сидящего на своей кровати, молча кивнул в знак приветствия и, протиснувшись в дверь (руки его были заняты посудой с кухни, а плечом он зажимал телефон), прошел к своему столу. - Как успехи с твоей частью исследования?   Стеф… Мысли мальчишки почти сразу же вернулись туда же, где были только что.  Сколько ни кори себя в том, что нельзя на месте кадета Академии быть настолько невнимательным, а толку, судя по всему, так никакого и не будет. Признаться, Пан никогда не сравнивал себя со Стефом, никогда даже не задумывался о том, сколь похожими на самом деле выглядят их ситуации, и слова Алексиса – подтверждение собственной догадки – неприятно зацепили его. Рухнуть Империи, как Алексис вообще заставил себя сказать ему всё то, что сказал? Стеф и Дени были братья, невероятно к тому же похожие друг на друга… Пан никогда не знал, как это – расти вместе с кем-то каждый день, постоянно находясь вместе, наверняка действительно не представляя уже себя без другого… И всё же мальчишку это почти даже пугало, казалось чем-то совсем не тем, скорее, невидимыми физическими путами, связывающими людей, путами, от которых стоит как можно скорее отделаться, оторваться. Хотя, вероятно, он был и не прав. У Алексиса вот есть брат – только о семье он говорил неохотно и холодно на грани того раздражения, которое лучше в нем не будить, потому что закончится оно непременно приказами, против которых Пан по-прежнему почти ничего не может сделать. А если и может, то непременно в итоге выглядит идиотом последним. Только дело все равно не в Стефе, а в них самих. - …да, - где-то на заднем плане негромкий голос соседа звучал монотонно и усыпляюще, хотя, судя по всему, он достаточно горячо о чем-то спорил со своим собеседником, - по мере угасания активность в инфралимбической зоне возрастает, потому что она является своего рода тормозом для миндалевидного, а целенаправленное раздражение нейронов инфралимбической зоны приводит, соответственно, к угасанию страха… - удивительно, как можно говорить с человеком на одном языке и при этом не понимать ни слова из сказанного им. Думая о Стефе и Дени, Пан всё равно вспоминал в первую очередь Марка, с которым знаком, не считая, конечно, родителей, дольше, чем с кем бы то ни было еще, - уже больше четырех лет. Но снова переложить на него ситуацию братьев никак не получалось. А Алексис?.. Алексис явно видит в них нечто совсем другое, проводит слишком жуткую параллель, после которой озвучивает еще и не менее жуткие просьбы. Нет, лучше сдохнуть, чем довести себя до седативов и того состояния, в которое впал один из братьев. А еще лучше продолжить жить, что бы ни случилось. Только от мысли, что он уже никогда в жизни нигде не почувствует себя в безопасности, становилось здорово не по себе. - ...понимаешь, - продолжал где-то на задворках сознания голос Антона, -  получается, с одной стороны, уменьшенная амигдала, с другой – отсутствие белка статмина. Если мы говорим об амигдале, вопрос повышенной агрессии никуда не девается, и его надо решать. Если мы говорим об изъятии статмина, мы говорим о ликвидации – ну, или уменьшении – проявления врожденного страха и формирования приобретенного, а еще о социальной активности и об отсутствии «материнского долга»… Нет, нет, у нокаутных по статмину экземпляров гиппокамп и пространственная память не нарушены, и к обучению они одинаково способны... А? Ага. Ага. Ладно, хорошо, давай. Да, до завтра. ...А ведь этот человек старше всего-то на каких-нибудь лет пять, но для него почему-то такие вот разговоры в порядке вещей. Жуть. Пану почему-то очень слабо верилось, что хоть через пять, хоть через десять лет он сможет понять хотя бы на пару слов больше, чем сейчас. Пять лет. Смешно, Алексис ведь тоже старше него на те же пять лет… Хотя с ним общаться немногим проще. - ….да? Эй, Пан, ты завис? – Антон щелкнул пальцами напротив его лица, заставляя тотчас опомниться. Оказывается, сосед уже к нему обращается… - Да. – Холодно отозвался мальчишка, не взглянув на молодого человека, стремительно поднявшись с кровати. - Пойду-ка разомнусь, мозг плавится. - Эй, всё в порядке? - Как бы ни смягчался тон его голоса, верить тому, кто так запросто говорит о ликвидации формирования приобретенного страха, как-то не очень получается. - Да, в полном, - просто отозвался Пан, натягивая футболку вместо форменной рубашки. Кажется, взгляд золотисто-медовых глаз Антона ощущался каждой клеткой тела как укол иглы. Если спуститься на первый этаж, но не выходить из проходной, а пройти мимо лифтов и повернуть налево, попадешь в общие залы: один из них напоминал, пожалуй, переговорную - две пары диванов с двумя низкими столиками меж ними возле окна с одной стороны, и три компьютерных стола с другой; второй зал был оборудован как малый спортивный - с несколькими турниками, парой беговых дорожек и велотренажеров, боксёрской грушей в дальнем углу и настольным теннисом напротив входа. Кажется, с того самого дня, как Пан переехал в общежитие Высокого Сектора, он ни разу не видел (и не слышал) этих комнат пустующими - в какое бы время дня или ночи он ни проходил мимо. (Ночью, конечно, он там и не оказывался, однако табличка на двери, гласящая “Соблюдайте тишину после наступления комендантского часа”, ясно давала понять, что жизнь кадетов в это время вполне может только начинаться). Удивительно, но первый, кого Пан, спустившись, увидел среди немногочисленных присутствующих в малом спортивном зале, был Колин Кое. - О. - Сказал тот, замедляя темп беговой дорожки. - А я тебя тут не видел раньше… - Просто по улицам шляться слишком холодно стало, - тихо произнес мальчишка, - а шляться где-то хочется. Колин взглянул на него с едва уловимой тенью беспокойства. - Всё настолько?.. - Да нет, - отмахнулся Пан, - если я не могу объяснить суть проблемы, значит, и  проблемы нет, сам дурак. Колин только качнул головой. - Виктор Берген - полумертвый, Алексис Брант – дёрганый, Ники Даниш с какого-то перепугу вдруг тихий и вежливый, ты еще туда же… Осеннее обострение у вас всех, что ли? Ты видел, да, что с Мастером Бергеном творится? - Куда тише спросил Колин, отводя глаза в сторону. - Все зеленеет и сереет с каждым днем. Дышит как пылесос. И почти не разговаривает, да? У нас же уже все его занятия перешли в режим самостоятельных… Было бы интересно, не будь так жутко... - Угу… - слабо отозвался Пан. Алексис, кажется, говорил что-то о лёгких, тогда, когда не позволил ему закурить в парке, да только Пан, разинув рот, конечно, тогда всё это пропустил мимо ушей, чем теперь оказался немало раздосадован. - Ни фига тебе не инте’есно, Пан,  - сокрушенно выдохнул Колин, внезапно отчаянно картавля, - и опять ты где-то не здесь, как в начале года, когда я всё не мог понять, что с тобой не так. Когда тебе инте’есно, у тебя глаза го’ят - а сейчас ты спишь на ходу. Пану вдруг подумалось, как, наверное, на самом деле тяжко Колину приходится - и еще придется, - когда, как ты ни управляй своими эмоциями, а твоя несчастная буква «р» тебя вся равно сдаст, если ты заинтересован в разговоре хоть чуточку больше, чем хочешь то показать. - Слушай, может, нам тебя Антону сдать на опыты, а? - С напускной задумчивостью произнес мальчишка, уводя разговор в менее опасное русло. - Выправит тебе твою “р”... - Угу. Он мне еще что-нибудь вып’авит заодно. Извилины, нап’имер. Вып’ямит и назад ск’утит. Спасибо, мне и так неплохо. - Мрачно отозвался Колин. Темные глаза его блестели смехом.