Последний танец

Этот поцелуй не был похож на те, что когда-то подарили мне Фикхен и Лизонька. Моё тело налилось страстью, а душа растворилась в блаженной неге. Я старался не шевелиться, чтобы не спугнуть чувства, которые были словно райская птичка, усевшаяся мне на грудь. Это был именно он, тот самый поцелуй, которого я так ждал одинокими ночами, обнимая подушку. Поцелуй оборвался так же резко, как и начался. Гришка отшатнулся, а я привстал на локтях и удивлённо уставился на него. Гришка выглядел испуганным и растерянным. Вытерев рукавом губы и с трудом переведя дыхание, он пробормотал: – Забудь… Я не хотел… – и с этими словами опрометью кинулся прочь из комнаты. Он врал. Он вовсе не хотел, чтобы я забыл об этом. Он просто был испуган внезапно нахлынувшим чувством, а вот то, что помнил меня всё это время, как раз было правдой. Я поднялся со стола, сбросил с себя пышные юбки ненавистного платья и, надев разодранную рубаху, почувствовал, как от холодного воздуха в помещении меня неприятно знобит. Я вышел из прачечной и, словно вор, оглядываясь по сторонам, побежал по коридорам. Я влетел в свою комнату и, не раздеваясь, повалился на кровать. Любовь распирала меня изнутри. В тот момент я не думал, что это неправильно, и что за такую любовь меня осудят люди. И о том, что это великий грех, я тоже не задумывался. Мне было всё равно. Я одним махом скинул с себя рубаху, дорвав её до конца и, стянув с себя штаны, провёл рукой по горячему животу вниз. Да, я грешен! Да, за это я буду гореть в аду, и терпеть муки, но оно того стоило! Я всё ещё чувствовал на губах огненный поцелуй Фаэтона, и мой член нервно пульсировал в руке. Увы, но за всё время пребывания во дворце я больше не встретил Гришку. Фикхен была удивлена моей внезапной смелостью, когда я сам попросился прогуляться по окрестностям. Я подолгу бродил по дворцу, делая вид, что заблудился и не могу найти кухню или прачечную. Несколько раз даже забегал в конюшню, но Гришки нигде не было. Перед самым отъездом Фикхен попросила исполнить несколько её поручений, и я впервые выехал в город. Посетив лавку букиниста и модный салон ювелирных дел мастера, я кивнул вознице, ждавшему у входа, чтобы тот уезжал, и пошёл до дворца пешком. Я разглядывал тяжёлые мрачные здания вдоль набережной Мойки и улыбался молоденьким девицам, пробегавшим мимо. На моей душе было тепло и светло, несмотря на холод и полумрак улицы. Засмотревшись на уток, вразвалочку шествовавших по льду, я случайно задел плечом прохожего. – Глаза дома забыл? – услышал я знакомый голос и оглянулся. Это был Сашка. За полтора года, что мы не виделись, он возмужал и окреп. Догнав друга и дёрнув его за рукав, я бросился обнимать его, несмотря на то, что он не сразу меня узнал. – Ёжка! – удивлённо поднял брови Сашка. – Дружище! Какими судьбами? Вот тебя я точно не ожидал тут увидеть! Я знаками предложил Сашке зайти в какой-нибудь трактир и поболтать. Друг с радостью согласился, и мы, найдя небольшой кабачок в немецком стиле, уселись за столик и заказали по кружке пенного пива и баварских сосисок. – Ну, как там дела в Царском? Что нового? – спросил меня Сашка, делая большой глоток пива. Пена выкрасила его чёрные усы белым, и он слизнул её языком. Я прекрасно понимал, о чём он хочет узнать и стал жестами рассказывать ему про жизнь в селе. Когда речь зашла о Лизоньке и Максимке, Сашка задумчиво сказал мне: – Знаешь… хорошо, что всё так вышло. Эта моя детская любовь к Лизоньке мила и забавна. Не больше. Если бы она не вышла замуж за Максимку, то я не стал бы тем, кем сейчас являюсь. Я ведь не поступил куда хотел, приехав в город. Мне сказали, что у меня недостаточно образования, чтобы учиться. Зато взяли в госпитальную школу. Там я и познакомился с Настей. Она врач-акушер, повитуха проще говоря. Приметила моё стремление к знаниям и взялась учить меня всем тонкостям, так что скоро я буду фельдшером. И знаешь… Она изменила моё отношение к людям. Я понял, что не все люди плохие. Среди них больше хороших и добрых, таких, как моя Настенька. В общем, мы поняли, что любим друг друга. Она старше меня на семь лет. Вдова, сама растит сынишку. Решили свадьбу сыграть по осени, а летом собираемся посетить Царское. Надо бы Настеньку с отцом познакомить, да благословление испросить. Я был рад за друга. Правда, в его глазах я заметил всплеск печали, когда рассказывал про Лизоньку. Я не был глупцом, поэтому не стал упоминать, что она постоянно думает о нём. Сашка сделал свой выбор и Лизонька тоже, так зачем бередить прошлое, подумал я и перевёл разговор на другую тему. – Ёшик, милый! – кинулась ко мне Фикхен, когда поздним вечером я пришёл в её покои. – Ты где пропадал? – она взяла из моих рук привезённые для неё свертки и принюхалась. – Ты пил пиво? – я кивнул и, размахивая руками, стал ей рассказывать, как встретил в городе старого друга. – Господи! А сколько эмоций-то! – рассмеялась цесаревна и обняла меня за плечи. – Я рада, что ты, наконец, вылез из своей норки, Ёшик! Ты стал общительным и весёлым. Я заметила изменения в тебе сразу по приезду сюда. Не замыкайся в себе, милый! Я всегда поддержу тебя, что бы ни случилось, не забывай, что ты – мой единственный друг! Только прошу, если отлучаешься надолго, предупреждай об этом. Беременным женщинам вредно нервничать, – и она с улыбкой погладила себя по животу. В день нашего отъезда я ещё раз прошёлся по дворцу, в надежде попрощаться с Гришкой. Но он так и не появился. Однако, когда я садился в карету, могу побожиться, что видел его рыжий чуб в толпе провожающих. Этого было достаточно, чтобы всю дорогу до дома думать о нём и мечтать о новой встрече. Оказавшись в своей каморке, я, не распаковывая вещи, подошёл к окну и взял в руки дощечку с нарисованным углём ликом. На меня снова смотрел мой Фаэтон, и его волосы горели жарким огнём. Я дал себе слово снова взяться за работу и дорисовать икону, чем и занялся в ближайшие дни. Елизавета Петровна приставила к Фикхен кучу мамок и повитух, и цесаревна больше не нуждалась в моём постоянном присутствии, поэтому большую часть дня я был предоставлен сам себе. Улучив момент, когда Фикхен прилегла отдохнуть, я закрылся в своей комнате, намешал краски и приступил к рисованию. Я хорошо помнил все уроки, которые давал мне Илья. Широкая кисть быстро нанесла нужный тон на доску. Потом в ход пошла плоская косая кисточка, обрисовывая контуры фигуры и, наконец, я взялся за самую тонкую, чтобы прорисовать детали. Я делал мелкие мазки, и на деревяшке, как по волшебству, проступал образ с лицом Гришки Бессонова. Только теперь он не был грустен или суров. Его лицо расцвело улыбкой. Той самой, что я видел в первый день нашего знакомства. Оставшись довольным своей работой, я отложил иконку сохнуть и снова принялся за привычные дела. Фикхен всё так же просила, чтобы я присутствовал на прогулках и развлекал её разговорами за чаем. Наши беседы в библиотеке тоже остались в её распорядке дня. Иконка высохла через неделю, и я хотел покрыть её лаком, но оказалось, что льняное масло, по неосторожности оставленное мной в ящике комода, потемнело. Пришлось бежать в церковь и просить помощи у своего учителя Ильи. – Хм… – Илья потёр бороду испачканными краской пальцами, задумчиво глядя на мою работу. – Странный образ. Никогда не видел святого Вонифатия улыбающимся. Да ещё с рыжими волосами. Думаю, освятить сие творение отец Владимир откажется. Слишком оно далеко от канонов. Но скажу тебе как художник, мне нравится твоя подача настроения и цвета. Если б это был просто портрет, то написан он блестяще. Я знаками объяснил своему учителю, что рисовал просто для души и что не собираюсь освящать икону. На прощание богомаз одобрительно похлопал меня по плечу и сунул мне в руку бутылочку с лаком.