Последний танец

Максимка лежал на широкой скамье и отрешённо смотрел в одну точку блестящими горячечными глазами. Рядом на стуле спала Лизонька, держа мужа за руку. Увидев меня, Максимка вздрогнул и испуганно дёрнул жену. – Лизавета… Лизонька… – сипло зашептал он, – кажись, помираю. Мне уже привидения мерещатся. Лизонька очнулась ото сна и, вскочив со стула, кинулась ко мне обниматься. – Да какое же это привидение? – говорила она, целуя меня в щёки. – Это ж наш Ёжка приехал, – я обнял подругу и тайком кинул вопросительный взгляд на Максимку. – А у нас вон горе, – Лизонька нахмурила брови и покачала головой. – Максим Иваныч мой покалечился, а к дохтурам ехать не хотит. – И не поеду! – по-детски поджал губы Максимка. – Они мне враз ноги поотрезают. А кому я без ног нужон буду? Я кивнул Лизоньке на дверь, и она покорно вышла из комнаты, оставив нас с Максимкой наедине. Подойдя к другу и поставив стул ближе к скамье, я мельком оглядел забинтованные ноги и мне в нос ударил резкий запах камфары. – Ну, здорово, друже… – сказал Максимка и попытался приобнять меня. – Вишь, как глупо у меня всё окончилося? – и его рука бессильно упала обратно на скамью. Я возмущенно мыкнул и начал убеждать друга, что ему нужно ехать в госпиталь к докторам. – Нет, Ёжка, – покачал головой Максимка, – никуды я не поеду. Они мне ноги оттяпают, и Лизонька к Сашке уйдёт. Я уж лучше тут помру, чтобы энтого не видеть. Я подскочил на стуле и ударил ладонью по скамье. Я объяснял, что Лизонька никогда не бросит его, и что Сашка так подло не поступит. И вообще, у них с Лизонькой детки, а с Сашкой у неё всего лишь дружеская привязанность. – А ты не ори на меня, – улыбнулся Максимка, – я сам всё про деток знаю. Кстати, у нас ещё дочка народилась полгода назад. Машенькой назвали. Копия моей Лизоньки в детстве, – лицо друга расплылось в блаженной улыбке. – Вот знашь, все отчего-то сыновей хотят. Род продолжить. Я тоже всегда сына хотел, а вот народился этот голубоглазый комочек, и моё сердце стало мягким, как её попка. Сашка – он моё будущее. Тут я не спорю и люблю его, как сына. А Машенька – мой маленький ангелочек. Как улыбнётся папке, как загулькает, так словно солнышко в окошко заглянуло. Я потрепал по светлым и нечёсаным вихрам на голове Максимки и вздохнул. Я промычал ему про то, что именно ради этого солнца и стоит ему жить. А пока он будет лечиться, я тут присмотрю за Лизонькой и его детками. И за Сашкой, если он так не доверяет своему другу. – Ну, ежели ты присмотришь… – Максимка почесал макушку, – тада пусть сани закладывают. Поеду я лечиться. Я ж врачей-то не боюсь. Пусть хоть ноги режут, хоть позвоночник правят. Главное, чтобы меня дома ждали и любили. Этим же вечером Сашка увез Максимку в город. Я ненадолго задержался, чтобы успокоить Лизоньку и немного поиграть с детьми. На следующий день с самого утра я уселся за документы, которые передал мне счетовод. Я не очень разбирался в цифрах, но арифметику всё же знал. По моим подсчётам, недостача была очень крупной, о чём я тут же составил отчёт императрице и заверил её, что ежемесячно буду писать ей обо всех расходах. Еще давеча решив, что начну изучать хозяйство с самого тяжёлого, я оделся попроще и пошёл на задворки имения. Именно там, на берегу пруда и стоял большой сарай, в котором располагалась кузня. Огромный широкоплечий кузнец Гордей скептически отнёсся к моему желанию помогать ему в работе. Оглядев мою худощавую фигуру, он хмыкнул в густую бороду и, выдав мне кожаный фартук, отвёл к горну. За время, проведённое в Ораниенбауме, а затем и в Петербурге, я отвык от физического труда. Поэтому после нескольких часов работы мои руки так устали, что я не мог поднять даже простой прут. Идя обратно во дворец, я завернул к отцу Сашки, Якову, и застал его на дворе дома вместе с Пашкой. Яков наваливал в кадушку с обратом картофельные очистки, а Пашка относил корм в загон к свиньям, и выливал в корыто. – Никитка! – махнул рукой дядька Яков, с трудом разгибая спину. – Слыхал, что ты у нас теперича большой человек. Не поможешь по старой дружбе живность покормить? Я схватился за ведро с обратом, но руки настолько обессилели, что поднять его я так и не смог. Узнав, что я полдня работал в кузне, Яков посоветовал мне сходить в баньку и хорошенько попариться. Его советом я и воспользовался. Сашка вернулся из города только через сутки и первым делом пришёл ко мне. Кузнец кивнул, отпуская меня передохнуть, и я с облегчением опустил щипцы с зажатой в них раскалённой подковой в кадку с водой. – Я ждал, пока Максимку примет ихний старший доктор. Вот и задержался, – объяснил свое долгое отсутствие Сашка. – В обчем, пальцы поломаны, но сохранить их удастся. Энтот доктор даже похвалил меня, что я правильно всё делал. А вот со спиной беда. Там позвонки, как лесенка, так что ходить он не сможет. С одной стороны, я был рад, что друг вернётся из города целым, но известие о том, что он останется парализованным, меня расстроило. Сашка добавил, что Максимка останется в госпитале ещё на месяц и, распрощавшись со мной, понёс известия Лизоньке. Несколько недель прошли для меня в трудах и заботах. Поработав в кузне, я помогал садовникам: чистил дорожки и собирал прошлогоднюю листву в парке. Ещё некоторое время я провёл у плотников, где починял пришедшие в негодность столы и стулья. А через неделю, переборов свой страх, я пришёл в конюшню, где мне вручили в руки лопату и отправили убираться в денниках. Конечно, я навещал друзей, а все вечера проводил в кухне с тёткой Натальей и, как в детстве, слушал её длинные и грустные песни. Не забыл я и про отца Владимира. Тот очень обрадовался моему приезду и поблагодарил за то, что не забывал высылать деньги на учёбу Клима. – Монастырский богомаз хвалит нашего Климку, – рассказывал отец Владимир. – Говорит, что у парня талант к иконописи и церковные законы он строго блюдёт. Ну, а пока Клим доучивается, может быть, ты вернёшься и станешь для наших прихожан иконы писать, когда время будет? Уж больно хорошо у тебя это выходит. За время учёбы у Висконти я понял, насколько примитивны и убоги были мои художества. Мне хотелось совершенствовать свои навыки и дальше, поэтому я отказался от предложения отца Владимира и на прощание попросил его молиться за здоровье раба божьего Максима. Одно меня тревожило всё это время. Я не получал никаких вестей от Гришки и даже не представлял себе его судьбу. Зная, что Фикхен не любит Бессонова, я боялся, что она вполне могла наговорить мужу лишнего. Ночами я ворочался в кровати, представляя, как разгневанный Пётр Фёдорович выгоняет Гришку из дворца и отправляет в ссылку на далёкий ледяной остров.