Последний танец

Первой весточкой из Петербурга прилетело письмо от Катюши Преображенской. Она писала, что была очень удивлена моим отъездом и попросила маменьку узнать у Екатерины Алексеевны его причину. Та ответила, что решила дать мне свободу и возможность набраться нового опыта. Засим и отправила в Царское село в должности управляющего. Я мысленно поблагодарил Фикхен за то, что она не стала распространяться о настоящей причине моего изгнания. Несмотря на злость, выдавать мою тайну она не стала. Но судьба Гришки меня всё ещё волновала. К счастью, в своём письме Катюша упомянула Антонину Бессонову, которая, как она писала, наглым образом набивается к ней в подруги. Катюша не могла понять, что Екатерина Алексеевна нашла в этой недалекой и грубой купчихе, отчего так приблизила её к себе. И пользуясь этим, Антонина теперь считает Катюшу своей душевной подругой. Она часто зовёт её на прогулки, и девушка вынуждена терпеть глупые рассуждения о моде и кулинарии. И всё только из-за того, что муж не уделяет ей никакого внимания, а только и делает, что выполняет поручения цесаревича и сопровождает его в поездках. Я с облегчением вздохнул. В жизни Гришки ничего не поменялось, но почувствовал лёгкий укол обиды из-за того, что он уже два месяца не пытается со мной связаться. Чтобы отвлечься от новой напасти, я полностью погрузился в работу. А обязанностей у управляющего оказалось немало. И моим главным помощником всегда и везде оставался Митька. Правда, он частенько перевирал мои слова, написанные на дощечке, и придавал им, как ему казалось, более грозный смысл. – Чаво молчишь, – кричал он на трубочиста, – али ворона в рот залетела? Тебе сказано было, чтоб ты дымоход почистил в главном зале? – Никита Андреевич, – бубнил трубочист, сминая в руках шапку, – дык я чистил. Только дымоход-то старый, сложено криво, вот оно и того... лопнуло. «Как давно меняли печные трубы во дворце?» – писал я на доске. – Лопнуло оно у него, – сердито хмурил брови Митька, – как морда твоя не лопнула. Трубы менять нужно. А когда они менялись? А? Никита Андреевич антересуется. Мне было забавно слушать его речи, но когда Митька совсем распоясывался, я давал ему лёгкий подзатыльник. – Где там Архип? – кричал Митька печникам. – Подь суды! Никита Андреич ему в наглые зенки поглядеть хотит. Ой, Никита Андреевич! Вы чего дерётеся-то? Я для вас стараюся! Чтоб народ вас уважал. – А мы Никиту Андреевича и так уважаем, – гулко гудел печник Архип. – Он у нас давеча собственноручно глину месил, чтоб печь ложить и кирпичи с Ваською таскал. – Никита Андреич! – махал мне рукой Матвей – главный из лакеев. – Тама в коридоре лепнина с потолка на головы сыплеться. А вчерась цельный шмат упал. Хорошо, что в это время там никого не было. – Никитка! Опять печка чадит, – встречала меня в кухне тётка Наталья, – вон каша с дымком вышла. – Никита Андреевич! Ограду надо править, – это меня окликал охранник. – Давеча вон энтот охламон с рынку вертался, – и солдат кивал головой в сторону лысоватого мужичка, – так у него колесо соскочило, а телега боком пошла и в забор вдарилась. – Дык я тут при чём? – тихо парировал возница. – Колёсы када меняли, я заметил, что оси погнили. Тока рази меня кто слушает? И я, наконец, понял, что усадьбе нужен хороший ремонт. Но увы, мои предшественники были настолько вороваты, что денег хватило бы только на покраску забора. И тогда я решился составить план ремонта и, подсчитав расходы вплоть до копейки, отправил письмо Елизавете Петровне с просьбой выделить деньги из государственной казны. К моему великому удивлению, ответ от императрицы пришёл уже через неделю. Его доставил в Царское село гонец и торжественно вручил лично мне в руки. – А на словах Елизавета Петровна передала, что очень довольна вашей службой, – сказал он и, замявшись, добавил: – Ещё она велела расцеловать вас. Как… целовать, что ли? Всё ж императрица приказала. Я громко расхохотался и отказался от поцелуев гонца. Он облегчённо вздохнул, но уходить не торопился. – У меня для вас ещё послание имеется, – сказал парень, засовывая руку за пазуху, – но оно шибко секретное, – он стал говорить ещё тише и достал на свет небольшой конверт, осургученый в трёх местах. – Мне за него денег много дали и приказали, как отдам вам его в руки, сразу чтоб забыл. Я забрал письмо и взамен сунул гонцу несколько монет. Сердце учащённо забилось, и хотя на самом конверте надписи отсутствовали, я был уверен, что он от Гришки. Как только дверь за посыльным закрылась, я повернул в замке ключ и, усевшись за стол, нетерпеливо вспорол письму брюхо. Я оказался прав. Оно было от Бессонова и с первых же строк меня окутало волной нежности и любви. «Мой дорогой Ёжик! Не серчай на меня, что так долго не отправлял тебе весточки. Не мог я доверить сие канцелярии, дабы не попала моя записка не в те руки. А узнал я, что ты уехал, только через две недели. Вернулся во дворец, и при первой же возможности в твою дверь постучался. Но ты мне не открыл и я перепужался, что снова на меня зуб точишь. И только много позже, когда моя душа изболелась от неизвестности, меня успокоила Тонька. Сказала, что цесаревна тебя в Царское отправила в новой должности. Но что-то мне подсказало, что это вовсе не повышение тебе, а больше ссылка. И что я неким образом связан с этим. Считай это чуйкой или, может, просто моё сердце так решило, но я до сих пор уверен, что это так. Я так скучаю по тебе, Ёжик! Но пока возможности приехать к тебе не имею. Обещаюсь, что как только смогу, я тут же буду у тебя, и мы сбежим ото всех в наше убежище – на берег пруда. Родной мой и любимый! Как же стосковалась по тебе моя душа! Как же хочется обнять тебя, прижать к себе и никуда не отпускать! Люблю и буду любить вечно. Твой Г.Б.» Это письмо я перечитал несколько раз, пока не услышал настойчивый стук в дверь и громкий голос Митьки: – Барин! Никита Андреич! Я вам воды тёплой с кухни припёр. Время позднее, пора мыться и спать укладываться. Я быстро свернул письмо и, выдвинув ящик, сунул его между страниц тетради. Митька помог мне ополоснуться и, надев ночную рубаху, я улёгся на мягкие перины и приготовился ко сну. Но слуга не собирался уходить. Он пододвинул стул к моей кровати и, усевшись, положил руки себе на колени. Это означало одно – у Митьки снова возник какой-то вопрос. – Вот вы, Никита Андреич, человек образованный и начитанный, – начал он издалека, – и в бога веруете. А объясните мне, сирому: нам в церкви все талдычат о душе и что она тело покидает, када человек помирает. Так выходит, что душа – она как сердце, печёнка разная или лёгкое. И, стало быть, у ей место в нашем организму должно быть, откудова она должна вылетать. Правильно я толкую? – он серьёзно посмотрел на меня. Я кивнул и, поняв, что разговор будет долгим, взял с туалетного столика доску и мелок. – А вы как думаете, где место души в теле человеческом? «Думаю, что она в груди находится, – написал я. – Вот смотри что выходит: когда мы боимся, в груди дыхание спирает. Когда радуемся или переживаем – в груди всё кипит. А когда нам хорошо, как говорят? На душе спокойно. И руку на грудь кладут». – А я вот думаю, она в голове у нас, – и Митька похлопал себя по лбу. – Все наши чувства с неё начинаются. А ужо потом в грудь переходят. И вообче… Ежели человеку в глаза посмотреть, то что там увидишь? – и он вопросительно посмотрел на меня. «Душу…» – согласился с ним я. – Вот… – он погрозил кому-то пальцем в воздухе, – а значит, место души – голова! Снова я удивился мыслям этого простого паренька и на всякий случай отвернулся от него, чтобы он случайно не увидел в моих глазах счастливую от любви душу.