Последний танец

Увы, но встреча с Гришкой снова откладывалась. Пётр Фёдорович по приезде в Петербург послал его по своим делам в Митаву и мне было неизвестно, когда он вернётся. Одним ноябрьским утром меня позвала к себе Фикхен и, нервно прохаживаясь по комнате, сообщила новость: – Тебя желает видеть Елизавета Петровна. Она назначила аудиенцию сегодня в шесть у себя в покоях. Я ей о тебе говорила только хорошее, но всё равно волнуюсь. Даже не представляю, что она надумала. К встрече с императрицей я начал готовиться уже с обеда. Митька носился с моим парадным костюмом то в прачечную, то в гладильню. Потом отправился к швеям, которые поправили потёртую временем вышивку. После этого он отвёл меня в баню и помог помыться. Ближе к назначенному времени он обсыпал мой парик пудрой и довольно неплохо уложил букли. – Как в гроб собираемси… – вздохнул Митька, поправляя на мне камзол. – И чаво нашей императрице от вас нужно-то? Мож, кто чего наговорил ей? О связи с этим рыжим, к примеру… али ещё чего. Я тоже нервничал от неизвестности, хотя и знал, что грехов за мной не водится. Особенно таких, чтобы вызывать гнев императрицы. О том, что до Елизаветы Петровны могут дойти слухи о моём романе с Бессоновым, я старался не думать. Женечка был вне зоны досягаемости. Фикхен точно про это ей ничего не рассказывала. Оставался Митька. Но ему я доверял, как себе и, несмотря на чрезмерную болтливость, был уверен, что про мою любовь он никому не скажет. Ровно в шесть я был у дверей в покои Елизаветы Петровны, но никак не мог набраться смелости сообщить о себе. Двери, как по волшебству, отворились сами. На пороге стоял высокий мужчина в светлом парике и кроваво-красном мундире. – Господин Межуев? – улыбнулся он. – Елизавета Петровна ждёт вас. Мужчина пропустил меня в комнату, и я в нерешительности остановился на пороге. Елизавета Петровна сидела в большом кресле, устроив больные ноги на низеньком пуфике. Одета императрица была по-домашнему: в простое кремовое платье, поверх которого был накинут расшитый серебром белый халат. Она поманила меня к себе и я, опустившись на колени, приник губами к её холодной и сухой руке. – Ванюша, – обратилась она к мужчине, – ты иди. Мы с Никитой Андреевичем тут как-нибудь сами. И прикажи, чтобы через полчаса ужин подавали. Я думаю, господин Межуев согласится со мной отужинать? – и она с улыбкой посмотрела на меня. Я радостно закивал и снова нагнулся, чтобы поцеловать ручку императрице. – Давай оставим формальности, Никита Андреевич, – Елизавета проводила взглядом мужчину и снова улыбнулась. – Помоги-ка лучше подняться, – и её рука крепко схватила меня за локоть. Я снял её ноги с пуфика и помог встать с кресла. Елизавета подвела меня к окну, тяжело ступая по высокому ворсу ковра. Императрица распахнула настежь тяжёлые рамы, и нам в лицо дунул холодный осенний ветер. – Никак не могу жизнью надышаться, – вздохнула она. – Понимаю, что мой срок подходит и страшно становится. Не за себя. Я хорошо пожила, долго и счастливо. За Россию боюсь. Кому она в руки достанется? Но ежели служить государям будут такие доблестные и честные люди, как ты, Никита Андреевич, я за неё спокойна, – Елизавета Петровна посмотрела на меня и снова вдохнула свежего воздуха. – Я самолично читала твои донесения о работах в Царском, – сказала императрица, отходя от окна, – и кое-что меня порадовало, – Елизавета тяжело опустилась в кресло, и я подставил ей под ноги пуфик. Она благодарно кивнула и продолжила: – Ты работников наградил. Мог бы себе денег оставить, а отдал людям. И это говорит о том, что ты заботливый хозяин. Поверь, это дорогого стоит, – она кивнула на стул, приглашая меня сесть. – И вот что я надумала, Никита Андреевич. Хочу тебе место предложить. Тут, в Зимнем дворце. Ты работу управляющего теперь знаешь, так что, думаю, справишься. Бывший местный управляющий совсем заворовался, да я его в Сибирь и сослала. Удивительна природа человеческая: сколько денег ни давай, всё мало. Ручонки жадные к казённым деньгам так и тянутся. А окромя должности, я тебе титул дам. Гофмаршал. Звучит? – она задорно подмигнула мне и продолжила: – Так что, возьмёшься? Не струсишь? Насчёт недовольства Катерины даже не думай! Я прикажу, а она супротив моей воли слова не скажет. А тебе хватит за её юбками прятаться! Я тебе полную свободу действий дам. Наберёшь себе людей в помощь. Кто не нужен – гони, кто пригодится, по твоему разумению, принимай. А как работу наладишь, и время у тебя свободное будет, чтобы с Катей общаться. Она, кстати, сказывала, что художник ты талантливый и портрет её писать обещался? Эх, жаль я опоздала. Так бы сама тебе портрет заказала, да боюсь, не дождаться мне его. Так что скажешь, Никита Андреевич? Берёшься? – я кивнул ей и чиркнул на доске слова благодарности. – Полно тебе, – махнула рукой Елизавета Петровна. – Катя говорила, что ты ещё и к языкам способен, аглицкий сейчас изучаешь. Я вот не удосужилась, всё дела государственные… Но мне охота узнать, какие ты книжки на нём читаешь? Я написал на доске, что читал пока не много. В основном Шекспира и некоторых современных поэтов. – А ну-ка… – она сложила руки на животе и уселась в кресло удобнее, – что там заморские поэты сочиняют ноне? Только на русском, сможешь? Я задумался ненадолго, потом взял в руки мелок и стал быстро записывать перевод последнего прочитанного стихотворения. «И я была девушкой юной, Сама не припомню когда; Я дочь молодого драгуна, И этим родством я горда. Трубили горнисты беспечно, И лошади строились в ряд, И мне полюбился, конечно, С барсучьим султаном солдат. И первым любовным туманом Меня он покрыл, как плащом, Недаром он шёл с барабаном Пред целым драгунским полком. Мундир полыхает пожаром, Усы палашами торчат... Недаром, недаром, недаром Тебя я любила, солдат. Но прежнего счастья не жалко, Не стоит о нём вспоминать, И мне барабанную палку На рясу пришлось променять. Но миром кончаются войны, И по миру я побрела. Голодная, с дрожью запойной, В харчевне под лавкой спала. На рынке, у самой дороги, Где нищие рядом сидят, С тобой я столкнулась, безногий, Безрукий и рыжий солдат. Я вольных годов не считала, Любовь раздавая свою; За рюмкой, за кружкой удалой Я прежние песни пою. Пока ещё глотка глотает, Пока еще зубы скрипят, Мой голос тебя прославляет, С барсучьим султаном солдат!" Елизавета Петровна читала мой вольный перевод, и по её щекам текли слёзы, словно эти слова пробудили в ней давние воспоминания. Вечер закончился ужином, на котором присутствовали я и фаворит императрицы Иван Иванович Шувалов. Он весь вечер шутил и всячески пытался поднять нам настроение. После трапезы мы пили вино, и Елизавета Петровна рассказывала о своей юности и об отце – великом Петре Первом. Тогда я ещё не знал, что эта встреча с Елизаветой Петровной была для меня последней.