Восемь лет прошлого

      Император проснулся посреди дня и с удовольствием вдохнул сладковатый запах цветущей яблони. Ваньнин спал рядом, прижавшись щекой к мускулистой груди Мо Вейюя. Его волосы спутались и струились, словно потоки черного водопада, по белому одеялу.       Как давно они не просыпались вместе.       Сразу возникло желание поцеловать Ваньнина в лоб. Император поднял руку, чтобы привычно провести по мягким гладким волосам, источающим дурманящий аромат. Тут он заметил на ладони коричневые пятна.       Спекшаяся кровь.       Тасянь-Цзюнь осмотрелся. Покрывало было перепачкано такими же пятнами. Император приподнял одеяло, и в его горло сперло горящим сухим комком, не дававшим сглотнуть. Учитель лежал на животе, так безмятежно, почти доверчиво, а вся его рубашка — одно засохшее кровавое месиво, почти черное, прилипшее к свежим, едва затянувшимся ранам на спине. Простынь, внутренняя часть одеяла, подушки — везде виднелись смазанные полосы крови, словно по ним тащили освежеванный труп.       Видимо, вернувшись из покоев Императора Бессмертных, Ваньнин не успел перевязать раны. Как бы ни было, в тот момент, когда Достопочтенный ворвался в Павильон Алого Лотоса среди ночи, раны учителя не были обработаны и забинтованы. Оставалось только догадываться, какую боль испытал Чу Ваньнин, когда его бросили на спину и придавили сверху.       Кровать скорее походила скорее на место убийства, а не на спальное ложе, особенно места, где Император овладевал своей наложницей. Нательная рубашка Юйхэна пропиталась кровью и приросла к свежим ранам на спине. Чтобы снять ее, придется размачивать, причиняя лишнюю боль.       Твою мать, он трахал Ваньнина не единожды, а тот и слова не сказал. Да что за человек этот учитель? Он живой человек или деревяшка без души и чувств?       Достопочтенный поднялся с кровати, стараясь не потревожить сон Ваньнина.       Весь павильон был залит полуденным светом. За окном, склоняя ветви к пруду, шумели ивы. Удушающе жарко. Все эти недели изнуряющей жары, Император не потрудился установить над Павильоном наложницы купол прохлады, чтобы учителю было комфортно.       Достопочтенный поправил одежду. Полы его ханьфу и нательного белья тоже вымазаны кровью. Мо Жань облизал пальцы. Он любил весь вкус учителя, даже солоновато сладкий вкус его крови, возбуждающий сильнее любого любовного средства.       Выйдя на улицу, он прошелся по засыпанной гравием тропинки у дома. Мелкие камни раскалились на солнце и неприятно обжигали кожу стоп. В такую жару притихли и птицы, и насекомые. Неудивительно, что слуги тоже дремали и не выбежали навстречу Императору. Мо Жань пнул ногой бревенчатую дверь в левой части павильона, где вместо старой кладовки Старейшины Юйхэна оборудовали комнату прислуги.       Растерянный и заспанный Тао немедленно поспешил поклониться, падая лицом на землю перед повелителем. Этот евнух поступил на службу Императора совсем юнцом. Сейчас Тао повзрослел и вытянулся, но как-то не пропорционально. Длинные руки и ноги, длинная шея и маленькая голова, весь тощий и нескладный. Сколькое ему? Восемнадцать? Семнадцать? Теперь Достопочтенного постоянно выводила из себя мысль, что этот юноша крутится вокруг Чу Ваньнина круглые сутки. Кто знает, что придет в голову учителю?       Месяца два, как Император закармливал эту дрянную шлюху афродизиаком и выставлял прочь. Как утолял свое желание учитель в одиночестве? Вдруг кривые руки Тао пришлись Ваньнину по вкусу, ведь тот ни разу не попросил супруга о близости. Значит, Ваньнин утолял похоть, вернувшись из его покоев, другим способом?!       Тасянь-Цзюнь исподлобья рассматривал спину скорченного в поклоне евнуха.       — Тао, как Образцовый Наставник проводит последние месяцы?       Глаза евнуха забегали. Господин Лю предупреждал, что нужно быть осмотрительным и не говорить ничего лишнего об учителе Достопочтенного. Император в последнее время был зол и вспыхивал, как сухая трава под палящим солнцем. Что же сказать?       — Этот слуга не осмеливается наблюдать за ним.       — Но ты же приносишь ему еду. Он теперь много ест, верно?       Тао прикусил губу, выискивая ответ в своей голове. Не совсем. Учитель почти не ел, но из страха перед гневом Императора они с Лю сжигали всю еду в жаровнях, относя на кухню пустые корзины.       — В-верно.       — Этот Достопочтенный слышит ложь.       Евнух крепче вжался в раскаленный гравий. Он не понимал, что делать. Император точно различит ложь, тогда как лгать? Или не лгать и сказать правду? Что лучше? Сердце начинало биться чаще.       — Тао, я сохраню тебе жизнь, если ты будешь говорить правду.       Парень затрясся от страха и совсем потерялся в мыслях. Что же сказать? Ведь правда наверняка выведет Императора из себя.       — Ваше величество, ваш слуга скажет все… Пощадите…       — Тогда говори, учитель Достопочтенного хорошо ест?       — Нет.       — Как так, и мне не доложили? — деланно мягко произнес Мо Жань, словно паук, заманивая в свои сети. — Тебе кто-то приказал лгать мне? Господин Лю или Наставник?       — Не могу сказать… — Тао и вправду не помнил, кто ему первый сказал об этом. Он затряс головой, пытаясь придумать, как бы сейчас прекратить этот допрос? Что сказать? — Ваш раб клянется, что не знает! Ему приказано выкидывать всю еду. Наставник ест очень мало и не каждый день. Его ежедневно тошнит, он болеет, наверное. Помилуйте, ваш слуга просто глупый, пощадите!!!       — А как проводит дни учитель Достопочтенного? — голос Мо Жаня слаще медового сиропа.       Тао понимал, что его тащат к пропасти, и не знал, что сказать и что сделать, чтобы спастись.       — Он… Ваше величество, ваш слуга не знает!       — Разве? Ты снова лжешь! — Лицо Императора начало искажаться гневом. Мо Вэйюй уже выучил, какими приемами можно запросто напугать вот таких жалких людишек и отлично этим пользовался, забавляясь в свое удовольствие, словно питаясь их страхом.       — Он целыми днями лежит и иногда плачет!       Тао выпалил, не думая и понимая, насколько это лишнее, и упал ниц. Ему хотелось схватиться за свою дурную голову и рвать на себе волосы от отчаяния.       Мо Вэйюй же расплылся в улыбке. Плачет? Ваньнин плачет? Любопытно.       — Ваше величество, ваше величество, пощадите! Пощадите вашего верного слугу!       — Так ты все-таки наблюдаешь за ним, он зовет тебя помочь ему? — улыбка Императора становилась все более кровожадной. Он жаждал свежей крови.       — В-в… чем? — у Тао тряслись губы.       — А ты не знаешь? Не строй из себя дурака, я теряю терпение!       — Мне велено прибираться в его покоях. И только. Помилуйте, откуда мне…       — Хорошо. — деланно смягчился Мо Жань. — А он просто лежит и плачет, что еще? — Тасянь-Цзюнь специально проговаривал слова, пытаясь подтолкнуть Тао к новым откровениям.       Евнух сжался в комок. Конечно, он понимал, что еще делает учитель, выставляя всех прочь ночью. Разве он не спит сразу за стенкой? Разве он не понимает природу отношений Императора с его наложницей? Не знает, как страдает учитель от всех средств, которыми закармливает его Император?       — Не знаю…!!! — Тао в испуге разрыдался. — Ваше Величество, пощадите. — он ударился головой о гравий. — Ваш слуга предан вам, он сделает все, что вы прикажете!       — Хорошо, я пощажу твою жизнь, если ты скажешь главное. Когда учитель думает, что он один, когда он плачет в кровати, ублажая себя, он что-то говорит? Или он молчит?       — Он… — Тао понимал, что в этом случае молчание лучше и просто заплакал. Если он скажет, Император убьет его. Не скажет, — Император все равно убьет его. Как признаться, что видишь настолько запретное?! Разве Император не убил уже несколько человек, которых приревновал к своей второй жене?       — Ваше величество, ваш слуга ничего такого никогда не видел!       — Ты хочешь поклясться в этом? Поклясться своей жизнью?       Тао сжался на земле и заскулил, как побитый щенок.       — Тао, я слышу, как бьется твое сердце, как сжимаются твои легкие. Тебе есть, что мне поведать и ты солжешь, если скажешь, что не знаешь.       — Он… он зовет вас. По имени…       Тао, взвыл от отчаяния, трясся на земле и, казалось, сам сейчас испустит дух от страха. Такое раболепие угодило Императору.       — Хорошо. Ступай к лекарям и возьми лучшие мази от ран, обезболивающее. Еще бинты, воды и остальное. Достопочтенный ждет тебя с лекарствами и обработает раны своего Учителя. Быстро!       Не веря своему счастью и везению, Тао со всех ног бросился выполнять поручения.       Возвращаясь в Павильон, Император соблаговолил установить купол прохлады. Иначе он бы сам не выдержал находиться здесь в изнуряющей духоте.       Учитель проснулся и сидел на краю кровати. На бледной щеке виднелся смазанный засохший багровый след. Фигура Ваньнина на измазанных кровью простынях пробудила в Императоре все самые животные желания. Сжать тонкую шею в своих руках, вцепиться зубами в его горло и наслаждаться тем, как этот гордый человек снова уступит и ляжет под него. Никакие ласки, которые требовал Тасянь-Цзюнь все эти месяцы, не могли заменить полноценного соития. Мо Вэйюй потянулся к шее Ваньнина и втянул ноздрями его запах. Учитель дернулся, как испуганная птица, но Император удержал его.       — Ложись, я не собираюсь сейчас тебя трахать. Сначала нужно обработать раны.       Недоверчиво хмурясь, Ваньнин лег на живот, положив сложенные ладони под щеку. Все тело его застыло в напряжении, готовое защищаться в любой момент.       Император сел рядом, поглаживая наложницу по бедру. Мысль, что совсем недавно он кончил в это красивое мускулистое тело весьма возбуждала. Если сейчас трахнуть учителя, он еще будет влажный внутри?       Мысли Ваньнина были куда менее приятны. Невыносимо длинные недели, когда он уже спутал день и ночь. Унижения, насмешки, боль. Напичкав учителя афродизиаком, Император издевался над ним, а утомившись, выставлял вон. Ваньнин возвращался в Павильон и позорно прятался в углу кровати, пытаясь удовлетворить себя сам. Каждый раз он боялся, что случайно войдет кто-то из слуг, а когда напряжение удавалось немного снять, против воли выступали слезы обиды и унижения. Утром Ваньнин тайком уничтожал полотенца со следами своего преступления, осознавая, что на самом деле правды не скроешь от тех, кто сидит за стенкой.       Измученный, униженный, уничтоженный и сломленный он ложился спать и не мог заснуть. Все тело кричало от напряжения, а страх перед наступающим вечером и закатом солнца мучил весь день, не давая думать ни о чем, как о продолжении пыток.       Чу Ваньнину казалось, что весь дворец Ушань смеется над ним. Юйхэн не смел показываться из своей комнаты, калачиком сбиваясь в углу кровати.       Постоянная тошнота от вкуса спермы умножалась многократно невыносимой жарой и духотой. Он не мог есть, даже пить. После афродизиаков тело болело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди, только Император совсем не думал об этой стороне постоянного потребления возбуждающих средств. Единственные прогулки, которые совершал учитель, — до покоев Императора и обратно. На большее не хватало сил. Каждый вечер он надеялся, что приступ безумия ослаб, и в Мо Жане немного проснется сознание. Он заглядывал в фиолетовые глаза Мо Жаня, силясь заметить хоть короткий отклик души любимого человека.       Безрезультатно.       Возвращаясь в свои покои утро за утром, учителю хотелось вцепиться ногтями в лицо и разорвать себя в клочья. Он ненавидел, презирал себя за то, что делает, за то, как он бесполезен. Насмешки Мо Жаня просто лишали разума, ведь они всегда били точно в самые слабые уголки его души.       Он снова забивался за угол кровати, надеясь, что его не видно и обессилено плакал, осознавая, как стремительно прогрессирует болезнь Мо Вэйюя, как уничтожается безумным ядом остатки его души. Существует ли еще его любимый человек или это лишь оболочка, лишенная сознания Мо Жаня?       Если в начале у него были силы сопротивляться, то спустя время, измученный муками, голодом и волнением, обессиленный организм отказывался служить Чу Ваньнину. Вчера он даже не смог понять, за что именно Император велел высечь его на глазах слуг и Императрицы. Так унизительно было видеть торжествующую ухмылку на ее фарфоровом жестоком личике.       Когда Мо Жань ворвался в его Павильон среди ночи, кричал, а потом вдруг решил овладеть им, едва коснувшись плоти ученика, Чу Ваньнин понял всю горькую правду. Он уже не так невинен, как раньше, в начале отношений. Плоть Императора была скользкой и влажной, значит, Мо Жань явился в его постель сразу из постели Императрицы.       Какая обидная, унизительная правда, пронзающая сердце невыносимой болью. После всех этих безумных ночей Мо Жань пришел к нему, пропитанный потом этой женщины!       Он не имел права на ревность, но она безжалостно оглушала, сжигая изнутри.       Как ему захотелось вытолкать ученика из своей кровати, надавать ему оплеух, но вместо этого он отдавался, стараясь сдержать крик каждый раз, когда пальцы Мо Жаня впивались в израненную спину. Мо Жань рвал его окровавленное тело, совсем забыв о ранах. У Ваньнина не было сил сопротивляться и спорить. Он безропотно покорился ему. Его тело — все, что он мог дать Мо Жаню. Такая жалкая малость. И с каждым поцелуем против воли он пытался различить на губах ученика вкус губ Императрицы. А потом Мо Жань заплакал и заснул, вцепившись пальцами в его раны на спине. Но Ваньнин не произнес ни слова. Он сам почти лишился чувств от этого безумия.       Так что же ждать от Императора сейчас?       В помещении было приятно прохладно. Значит, Достопочтенный позаботился, по крайней мере, о своем комфорте, наложив заклинание на Павильон. Император планирует тут задержаться?       Чу Ваньнину неимоверно не хватало Мо Жаня, даже их споров и коротких бесед. Но больше всего — уютных ночей, когда, измученные страстью, они спали, прижимаясь друг к другу.       Но этот демон рядом с ним, сколько от души Мо Жаня в нем осталось? Чу Ваньнин тянулся к нему и не желал видеть одновременно. Учитель был настолько морально истощен, тело, против воли разума, хотело сбежать от насильника, оттолкнуть его от себя.       Император сидел, словно хищная птица, поджидающая добычу. Его грудная клетка нервно вздрагивала, а почти безумный взгляд блуждал по комнате. Гнев не хотел стихать. Мо Вэйюй был не в силах остановиться, словно лавина, которая катилась с горы, набирая больше силы и ярости. То, что началось в этой самой комнате с короткой вспышки негодования, давно переросло в шторм.       Если Мо Жань и хотел остановиться, он уже не понимал как. Даже сейчас, в этой умиротворенной тишине, он не мог взять себя в руки. Его начинало трясти, словно все кости треснули внутри и принялись натужно болеть. На висках выступила холодная испарина. Что он сейчас сделает?       Во дворе раздались шаги, и Тао вошел с тазом, а за ним бежал Лю, неся корзину с медикаментами и чистыми бинтами.       Одного лишнего слова слуг сейчас хватило бы, чтобы вспыхнуло безудержное пламя.       — Мо Вэйюй, ты уже завтракал?       Мо Жань обернулся. Учитель еще лежал на животе, но сейчас немного приподнялся на локтях. Как заманчиво он прогнулся в пояснице. Хотя тело Ваньнина было скрыто одеялом, Император точно помнил, что еще ночью он содрал с Ваньнина нательные штаны, поэтому на нем только испачканная рубашка. Если откинуть разделяющую их ткань покрывала, раздвинуть пошире ноги Ваньнина и войти в его горячее узкое тело со всего размаха, слизывая капли крови со спины и кусая затылок…       Слуги поставили все на стол в отдалении, не смея подходить ближе. Дверь хлопнула.       С глухим рыком Император начал надвигаться на Ваньнина, но стоило слугам уйти, как учитель лег обратно на подушку, прижимаясь к ней щекой. Сердце неистово стучало в груди Достопочтенного. Похоть уничтожала все другие мысли. Под одеялом он нашел обнаженную ногу Ваньнина и провел ладонью выше к упругим ягодицам. Пальцы учителя непроизвольно крепче сжали край подушки. Возбуждение охватило Достопочтенного, что он был уже готов опрокинуть Ваньнина, вжать в простыни и пронзить своим оружием, начиная трахать со всей силы, глубже и еще глубже. Он желал слышать, как учитель снова хрипло будет рыдать от боли и желания, дрожа всем телом.       — Мо Вэйюй, вода остынет. — голос тихий и хриплый.       Достопочтенный остановился и убрал руку. От этого слабого голоса внутри все предательски заныло. Их взгляды встретились. Сейчас, при дневном свете, впервые за многие недели Император увидел лицо своего учителя и не поверил своим глазам. Когда весной Достопочтенный вернулся из поездки, Чу Ваньнин встретил его цветущий, здоровый, он уверенно стоял и улыбался Достопочтенному, спокойный и холодный, как вода в горном озере, чистый и сияющий. Теперь его лицо погасло, кожа стала болезненно сероватой, под глазами пролегли черные провалы. Щеки пугающе впали, а шея стала тонкой, как у змеи, пальцы высохли, словно у смертельно больного. Изменился и взгляд. Уверенность и спокойствие, которые так украшали Старейшину Юйхэна, стерлись без следа. Взгляд учителя был напряженный, грустный, затравленный, он провожал глазами каждое движение рук Императора.       Откровенно сказать, Чу Ваньнин выглядел так, словно ждал удара и был готов его принять. Что осталось от Старейшины Юйхена, который, не колеблясь, выступил против будущего Императора, крепко сжимая в руке свой золотой меч?       Только осколки разбитого отражения зеркал.       Учитель также хмурился, упрямо поджимал губы, но сейчас не осмеливался протестовать против откровенных ласк ученика, хотя прежде Ваньнин во весь голос бы назвал Достопочтенного развратником. Чу Ваньнин погас, становясь тенью самого себя. Только почему это так огорчает Достопочтенного?       Тасянь-Цзюнь бережно коснулся щеки учителя и увидел, как дернулись уголки губ Ваньнина. Напряженный взгляд учителя застыл, глаза пустые и печальные. Достопочтенный знал наверняка, что именно такое положение дел верно. Только уничтоженный Ваньнин совсем не радовал своего повелителя. Императору мучительно захотелось, чтобы его учитель снова радовался.       — Этот Достопочтенный привез тебе много подарков, учитель еще не видел их.       Ваньнин всматривался в отражении глаз Достопочтенного, и тут черты лица его смягчились. Он выдавил из себя безжизненную натянутую улыбку.       — Конечно, как пожелаешь.       — Этот Достопочтенный осмотрит твои раны.       Уложив Ваньнина на живот, Император принялся размачивать запекшуюся кровь на его спине, чтобы суметь снять почти приросшую за ночь нательную рубашку. Если Ваньнину и было больно, он молчал, отвернувшись.       — Потерпи, Чу Фэй. Ты сам вывел Достопочтенного из себя, а потом досаждал своим упрямством. Учителю все хочется поменять Небо и Землю местами. Перед тобой Император, а не ученик. Встреть меня впервые, ты бы никогда не стал так задирать свой нос, а пал ниц и прислушивался к каждому звуку моего голоса. Учитель должен быть благодарен за проявленное терпение и расположение, хотя я знаю твою гордую натуру. Этот Достопочтенный еще не встречал других таких заносчивых людей, как ты!       Смывая с тела наложницы следы безумной ночи, Достопочтенный отмечал, как резко выступают ребра на груди Ваньнина, как провалился живот, погас цвет кожи, синяки, оставленные цепями, и следы своих же ногтей. После кнута у Чу Фэй остались рваные набухшие полосы красновато-сизого цвета, одна сплошная кровоточащая рана с неживыми ошметками кожи по краям. Сто ударов было слишком много. После таких ран останутся слишком уродливые шрамы.       Ваньнин не произнес ни звука, пока Император наносил мазь и бинтовал. Безропотно выпил положенные лекарства. Пользуясь покладистостью наложницы, Император нарядил Чу Фэй в немыслимо дорогой шелковый халат цвета Цин, вышитом взмывающими в небо серебристыми журавлями. Оказывается, такой непривычный оттенок невероятно к лицу хмурому Юйхэну.       Чу Ваньнин едва ли сам обратил внимание на халат. Он ослаб настолько, что все силы уходили на то, чтобы сидеть рядом с Достопочтенным. Но уже через пол часа он сдался, бессильно положил голову ему плечо и задремал.       Лекарства подействовали, и боль во всем теле стихала, уступая место слабости. Достопочтенный скучающе и небрежно перебирал гладкие пряди черных волос Ваньнина, потом хмыкнул, поднял бессознательное тело и отнес на кровать.       Сегодня, увидев, насколько измучен Ваньнин, Достопочтенный принял решение. Тасянь-Цзюнь пребывал в прескверном настроении и не желал возиться с наложницей, как он это делал весной. Но Ваньнину необходимо лечение, отдых и покой.       Запугав обоих евнухов, он выведал, что учитель удаляется на ночь в покои Достопочтенного, а возвращаясь, почти не спит, хотя и лежит в кровати. В Покоях Императора Ваньнин точно не спал все эти месяцы. Значит, Юйхэн очередной раз испытывал свой организм на прочность, отказываясь от еды и сна. Чу Ваньнин ненавидел все горькое и острое. Он никогда не принимал лекарства самостоятельно, находя новые неубедительные отговорки. Но Император давно согнул этого человека на свое усмотрение и вынуждал делать все, что вздумается. Ваньнин уже не спрашивал, что за лекарство протягивает ему Мо Жань. Он просто исполнял приказ.       Сегодня Ваньнин проглотил хорошую дозу дурманящего наркотика и даже сам не понял этого. Спящий, он обвис в руках повелителя, такой податливый и расслабленный. Его дыхание и стук сердца были размеренные, спокойные. Достопочтенный задумчиво играл с его прядями, слушая чириканье птиц за окном.       Вдруг Ваньнин встрепенулся и его губы тихо прошептали:       — Не надо… — Учитель лежал так близко, что в судорожном кошмаре он сжимал край одежды Императора, притягивая черные полы его халата к своей груди. — Не надо… — голос тихий, едва слышный. И затем такое же снова хриплое и жалобное. — Не надо, Мо Жань. Не надо…       Император покровительственно погладил его по голове. Достопочтенный вовсе не планировал возиться с Чу Фэй, у него были дела. Но… Сейчас он понял, что снова пойдет на поводу своих странных желаний.

***

      Недалеко от Беседки Острых игл располагался летний домик, огражденный стеной, поросшей глициниями, а из окон открывался прекрасный вид на пруд. Дом состоял из нескольких небольших комнат, переходящих одна в другую. Здесь всегда было тихо, безлюдно, веранда выходила к кромке воды, и вечерами можно было любоваться красивыми закатами.       По приказу Достопочтенного сюда была доставлена мебель и прочие предметы удобства, чтобы Император Бессмертных отдохнул от летнего зноя со своей второй женой.       Когда Ваньнин проснулся, он не понял, где именно находится. Кровать из красного дорого дерева, все три створки по периметру украшал сложный растительный орнамент. Но простыни не алые, как в покоях императора, а белые. По углам комнаты расставлены ширмы с изящными рисунками. Белые занавески немного колыхались от прохладного ветерка, хотя за окном с беспощадной силой палило летнее солнце. Если Император позаботился о прохладе, значит, он или рядом, или в благодушном расположении. Или и то, и другое.       Чу Ваньнин сел, поморщившись от мгновенной боли в спине, и понял, что облачен в тот же широкий и неудобный халат, в который Мо Вэйюй нарядил его в Павильоне Алого Лотоса.       — Учитель выспался? — Император согнулся над низким столиком и листал донесения из министерств. — Кучка жалких бездарей! — Мо Вэйюй отбросил от себя очередное письмо, выругавшись. — Зачем держать столько наместников и целые управления, если они не могут справиться с самыми простыми задачами?!       Ваньнин стоял молча, потупив взгляд.       — Ты давно не ел. Достопочтенный желает позавтракать вместе, а затем вручит Чу Фэй подарки.       Ваньнин не спорил. Не в силах понять, что сейчас руководит учеником, он просто смирился. Вскоре, он сидел между ног Императора, прижавшись к нему спиной. Слушал, как Мо Жань грязно ругается на письма советников, и медленно, очень медленно ел. Напрочь лишенный аппетита, он все еще помнил угрозу Мо Жаня убить поваров за несъеденные блюда.       После непродолжительной работы Император решил порадовать наложницу вручением подарков, привезенных из весеннего путешествия. Чу Ваньнин угрюмо кивал, когда Мо Жань бахвалился, какой это редкий чай, какой дорогой шелк или изысканная работа заморских мастеров. Тао доставал из шкатулок и сундуков один подарок за другим и показывал его Наставнику. Из всего Ваньнину пришлась по вкусу маленькая музыкальная шкатулка из черного дерева. Он долго вертел ее в руках, то закрывая, то открывая и снова наслаждаясь тонким перезвоном маленьких колокольчиков.       — Чу Фэй, ты довольна подарками?       Ваньнин вновь кивнул, быстро закрыл шкатулку и отставил на край стола. Какие быстрые движения, словно у загнанного животного, которое боится проявить смелость и даже посмотреть в глаза своему хозяину. Император был доволен и собой, и Чу Фэй. Сегодня наложница радовала своей покорностью. Достопочтенный соскучился по близости с Ваньнином, а страх учителя и его напряжение разжигали с трудом сдерживаемую животную похоть.       — Ваньнин, повернись к Достопочтенному. — он притянул его лицо к себе за подбородок и властно впился в губы поцелуем.       Ваньнин отчаянно сжался в комок, а его мышцы одеревенели. Занятый лишь своим желанием, Император развернул учителя к себе, сажая верхом на колени. Ваньнин был слаб, как немощный котенок, и его препирательства выглядели откровенно жалко, а попытки встать грубо пресекались, только добавляя синяков на израненном теле.       — Нет, Мо Вэйюй… — После пары минут борьбы, Ваньнин решился воззвать к разуму Императора. Он настойчиво уперся ему в грудь, брови жалобно выгнулись, а взгляд бегал. — Не надо! Мо… Мо Жань… Прекрати! — он вскинул голову назад и, почти плача, застонал, чувствуя, как хозяйничают на обнаженных бедрах ладони ученика, сжимая его тело.       — Чу Фэй, твой супруг обещает быть сегодня заботливым… Расслабься, ты так напряжен, что это хорошим не закончится.       Ваньнин и вправду сжался. В страхе он пытался сдвинуть ноги, но между ними были бедра Императора. Горячее тело Мо Вэйюя, его губы, касания, от которых не скроешься. Руки затряслись, все мысли улетучились… Это был ужас, животный страх перед кошмаром, который невозможно дальше выносить. Сам природный инстинкт приказывал защищаться, сбежать, укрыться и спасать себя.       По его обнаженному телу скользили горячие ладони, тяжелое дыхание обжигало шею, но он даже не чувствовал боли от зубов, которые оставляли алый след на шее, в спазме все еще пытаясь сдвинуть колени.       Он раз за разом, годами пытался довериться Мо Жаню. В последний раз был самый болезненный контраст между коротким мгновением счастья, взаимопонимания и последовавшим безумием ученика. Чу Ваньнин больше не мог верить в мнимую заботу.       — Не надо… Не надо… — Чу Ваньнин продолжал шептать, пытаясь защититься от касаний.       Император ослабил завязки на своих штанах и… Вот только тело Ваньнина было так напряжено, что даже протолкнуться внутрь было невозможно, и Тасянь-Цзюнь в нетерпении ударил его по бедру ладонью.       — Прекрати, расслабься, ты хочешь боли?! — Он обхватил талию трепетавшего в его руках Ваньнина.       Ощутив, как влажная головка пытается проникнуть внутрь, Ваньнин с новой силой стал биться, как птица в силках. Заранее понимая бесполезность затеянного, инстинкты были выше разума в этот момент.       — Не будь животным, Мо Жань, остановись. Отпусти…!       — Заткнись, расслабься…! — он снова ощутимо укусил учителя за шею и вновь приставил член к его проходу. Не вышло. Спазм так сковал тело Юйхэна, что возбужденный член только скользнул вдоль сжатых ягодиц, размазывая липкую жидкость, сочившуюся из головки.       — Нет!       — Заткнись, твою мать! Мне надоели пререкания!       Мо Жань пытался пропихнуть в сжатый проход свои пальцы, чтобы начать его растягивать. Блядь, словно в первые месяцы! Он всунул всего один палец и уже услышал жалобный стон у самого уха. При этом приходилось еще удерживать Ваньнина, который норовил сбежать, пихался, плакал и вырывался из последних сил. Что за дерьмо происходит? Что с наложницей? Тасянь-Цзюнь остановился, приподнимая лицо Ваньнина за подбородок к себе, но тот упрямо мотнул головой и отвернулся, сдавленно всхлипывая. Ваньнин застыл, словно ледяное каменное изваяние. Тело трясла мелкая дрожь, словно от холода.       Что толку сопротивляться? Не сейчас, так через час, два часа Мо Жань возьмет свое. Он не властен над этим. Он только жалкая ненавистная игрушка Императора. От этой мысли слезы предательски навернулись на глазах, но он с силой закусил губу, пытаясь сохранить хоть иллюзию достоинства.       Хотя нет, он потерял уже все. Между пальцев струились черные волосы Мо Жаня. Он любил его. Так любил, всей душой и сердцем. Но не мог. Нет, не мог сейчас переступить через себя.       Император следил за сжавшейся в его руках наложницей — Ваньнин словно уменьшился в размерах, вжимая голову в плечи, и дрожал, плача без слез. Жалко. Жалко до грани экстаза и наслаждения. Достопочтенный держал в руках учителя, почти бережно прижимая к себе и мягко гладя по волосам.       Может, Чу Фэй все еще боится наказания? Неужели этот трясущийся комок плоти в его руках и есть старейшина Бэйдоу? Плачущий, полуобнаженный, расставивший перед ним ноги и то пытающийся оттолкнуть, то прижимающийся к его груди.       — Учитель?       Нет, он должен презирать Чу Ваньнина в этот момент, наказать…       Он все эти месяцы…       Внутри вдруг заныла старая рана.       — Ваньнин… Ты совсем ненавидишь меня?       Учитель поднял на него красные изумленные глаза. Ресницы сухие. Он не проронил ни единой слезы.       — Ты ненавидишь меня. — это уже прозвучало как факт. — Даже мои ласки тебе отвратительны. Ты все забываешь, что я твой муж. Разве не так, моя вторая благородная супруга Чу? Ты сам согласился на это, почему Достопочтенный должен каждый раз уговаривать тебя? Я настолько омерзителен учителю?       Он погладил его по щеке. Отражение в глазах Ваньнина поплыло. Навернулись предательские слезы отчаяния.       — Мо Жань… Убей меня.       — Что? — Брови императора нахмурились. Взгляд вспыхнул.       — Убей. Как хочешь. Долго, мучительно, — мне все равно. Любым способом…       — Ваньнин, ты бредишь от жара и лекарства… — Вдруг взор Императора прояснился. Конечно! У Ваньнина температура. Он накачал Чу Фэй сильным наркотиком, вполне логично, что даже оправившись ото сна тот не контролирует себя. Разгневанный хищник внутри смилостивился перед беспомощной жертвой и решил ее приласкать. Достопочтенный начал жарко покрывать лицо учителя беспорядочными поцелуями, словно доказывая, что поводов для страха нет.       — Чу Фэй, Император любит свою наложницу.       Ваньнин прикрыл глаза и не отвечал, беспомощно отдавая себя в руки тирана.       — Ну успокойся, твой супруг тебя не обидит, не причинит вред. — Он взял талию Ваньнина, снял со своих ног и усадил снова перед собой, обнимая сзади. — Чу Фэй, твой супруг сейчас делает приятно тебе… Ты расслабишься, выпьешь лекарство и Достопочтенный сам уложит тебя спать.       Ваньнин настолько ушел в себя, что понял только одно — на этот момент его оставили в покое. Но когда ладонь Достопочтенного легла за его колено и скользнула вверх по ноге к паху, он резко свел колени вместе, чтобы избежать интимной ласки.       — Ваньнин, супруг хочет позаботиться о твоем удовольствии, которого лишал все эти месяцы…       — Нет! — судорожно сглотнул Юйхэн. Рука Императора обхватывала его сзади за талию, и Ваньнин вцепился в нее ногтями. — Не надо. — голос ледяной и хриплый.       Мо Жань уткнулся носом в черные распущенные волосы Ваньнина и потерся щекой. Его ладонь остановилась на бедре, заставляя Ваньнина зажмуриться, в ожидании неминуемого продолжения.       — Учитель считает, что Достопочтенный хочет сделать ему больно?       Ваньнин молчал.       — Ваньнин, Достопочтенный сейчас хочет порадовать свою наложницу и супругу. Неужели ты не помнишь, мы женаты. Наши души связаны крепкой цепью, и ты всегда будешь рядом со мной. Твое тело полностью мое. И я могу распоряжаться им. Учитель забыл, в чем его искупление?       Ваньнин закрыл глаза и слушал.       — Ваньнин… Отдайся своему супругу.       Лицо учителя исказила гримаса боли.       — Раздвинь ноги, Император доставит тебе удовольствие. Он больше не злится и знает, что наложница два месяца не получала ласки от супруга.       Что творится в голове Мо Жаня? Неужели он не понимает, насколько бессердечны его речи? Хоть одна капля жалости, намек на нежность? Нет, только издевка?       Но Тасянь-Цзюнь смотрел серьезно, а еще так умилительно тыкался носом в шею учителя, касаясь ее пальцами. Искупление?       Да, он и вправду был никчемным учителем. Ему остается быть только игрушкой, наложницей своего ученика. Своего возлюбленного.       Мо Жань. Ваньнин пересилил себя медленно развел ноги, позволяя руке Императора лечь на свой пах.       — Вот так, ты принадлежишь Императору Бессмертных. Моя любимая наложница.       Сейчас нежность Мо Жаня и вправду была ему омерзительна.       — Ваньнин?       Тот отвернулся от Достопочтенного.       — Ваньнин? — Император остановился и снова уткнулся ему в волосы.       Тишина.       Если Император захочет, он возьмет силой. Но Мо Жань медлил.       — Ваньнин, Достопочтенный в самом деле хочет порадовать тебя. Посмотри на своего супруга. Я хочу знать, ты и вправду так ненавидишь меня?       Ваньнин обернулся к нему. Как же… жестоко сейчас, в момент почти откровенного насилия, еще требовать и тепла. Лицо Императора было грустным, даже рука на талии немного ослабла. «Никто не любит Достопочтенного, никто не ждет его». — слова эхом пронеслись в голове учителя.       Нет, он не хочет, чтобы ученик страдал. Даже если учителю придется снова переступить через себя, он должен сделать это. Даже если его ученик хочет унижения, насилия, боли, учитель должен стерпеть.       Ладонь Ваньнина легла поверх ладони Императора, словно давая свое согласие. Теперь горячее дыхание обожгло шею Юйхена. Поцелуи Достопочтенного были жаркие, страстные. Ваньнин постепенно сумел возобладать над самим собой и расслабиться. Он крепко зажмурил глаза, стараясь сосредоточиться на одной физиологии и найти отклик в своем теле.       Император медленно двигал ладонью по его напряженному члену, победно отмечая, как постепенно Ваньнин откликается на интимные движения. Но стоило лишь ускорить темп, и Ваньнин лихорадочно порывался свести колени снова.       — Не сдвигай ноги. Тебе же нравится.       Сомнительное утверждение. Мо Жань не знал, что в эти минуты творилось в душе учителя. И к лучшему.       Достопочтенный усмехнулся тому, как любовник очередной раз закусил губу и зажмурился, когда Достопочтенный стал чуть крепче обхватил его плоть, ускоряя темп. Сегодня Ваньнин возмутительно долго не мог возбудиться. Однако Достопочтенный воодушевился быть добрым и проявить такую небывалую милость, как терпение и довести учителя до оргазма во что бы то ни стало.       — Видишь, твой супруг может быть и ласков.       Ваньнин чуть выгнул бедра навстречу, облизывая губы. Его плоть напряглась и покраснела, а мышцы напрягались от каждого выверенного касания Достопочтенного. Пальцы Императора ласкали его головку, заставляя учителя порывисто глотать воздух, мучительно долго водя по грани оргазма.       Рука Императора обнимала его обнаженную талию и Ваньнин вцепился в нее ногтями, пытаясь удержаться от крика ужаса и наслаждения. Ласка все больше напоминала пытку. Его тело приближалось к пику. Нет, он не хотел этого сейчас, не мог, не хотел. Это было почти отвратительно и так приятно.       — Не надо, не надо, нет!!!       — Прекрати, положи свою ладонь поверх моей.       Но Ваньнин и не думал исполнять приказ, только расставил ноги шире, приподнимая бедра. Не прошло и пары минут, как учитель просто плавился в руках Императора, отворачиваясь, жмурясь, не желая видеть эту постыдную картину, но полностью отдаваясь ощущениям.       — Посмотри, Ваньнин, посмотри… — Мо Жань хотел, чтобы учитель увидел, как рука Достопочтенного скользит по его стоячему налитому члену. Но вместо этого Ваньнин повернул лицо к Мо Жаню и посмотрел ему в глаза. Достопочтенного обожгло жаром от этого взгляда. Зрачки словно затуманились, но Ваньнин смотрел ему в глаза… Упорно… Пару движений, и он изогнулся в пояснице, приоткрывая рот и выдыхая, а горячая сперма испачкала ладонь Императора.       А Ваньнин все еще смотрел ему в глаза затуманенным, усталым, но таким… странным взглядом, от которого хотелось сжать этого человека… И целовать?       Твою мать, сучка! Так нравится, когда тебе надрачивают? Но Император не удержался и поцеловал его, проталкивая влажный язык в горячий рот наложницы и сплетая их языки.       — Ваньнин, теперь ты хочешь меня?       Строптивец молчал.       — Я буду очень осторожен и не поврежу раны. Император знает тебя…       Ваньнин молчал.       Тогда Император пересадил Учителя верхом на свои колени. Тело Ваньнина расслабилось от оргазма. Не давая Ваньнину опомниться, Император насадил его на свой член, медленно опуская до упора. Внутри все равно было узко, влажно, мышцы пульсировали, сладостно обхватывая плоть Достопочтенного. Ваньнин все еще неотрывно смотрел в фиолетовые глаза ученика, почти не моргая. Только вместо желания в его глазах был омертвевший шок.       — Достопочтенный хочет тебя… Учитель скажет хоть слово?       — Как пожелает Достопочтенный. — он еле выдавил из себя ответ. Смысл спрашивать его сейчас, когда он сидит верхом на возбужденном члене ученика, и тот медленно покачивается в его теле. Разве, ответь он «Нет», это что-то решит?       Сильный толчок внутрь. Острая боль пронзила все внутренности. Еще удар. Бедра Достопочтенного ударили по ягодицам с влажным звуком. Еще… Член Императора почти вышел до самой красной головки и с хлюпающим звуком резко скользнул внутрь.       Ваньнин плакал. По щекам катились обжигающие предательские слезы. Он обхватил Мо Вэйюя за плечи и чуть шире расставил ноги, когда член Императора стал мощно вбиваться в измученное слабое тело.       Учитель так похудел, что от каждого толчка заметный бугорок поднимался на животе, грозясь проткнуть кожу насквозь. Бедра Мо Жаня двигались так неистово безжалостно, вбиваясь в тело любовника с каждым толчком.       Пронзающая боль, которая сковывала всю нижнюю часть тела, когда огромный напряженный член уничтожал все внутренности. Больно. Он отвык от соития, к тому же не мог полностью расслабиться, но Император желал получить сразу все.       Горячо внутри, скользко… Ваньнин цеплялся за плечи ученика, инстинктивно пытаясь сжать бедра и прекратить насилие. От этого внутренние мышцы лишь плотнее обхватили член Императора, доставляя тому огромное удовольствие, когда он с грубой силой проталкивался внутрь сквозь сопротивление.       Крепкие руки руководили каждым движением бедер, ноги свело так, что он вообще их не чувствовал, а по ягодицам потекла сперма.       — Когда же ты родишь мне, учитель? Достопочтенный столько раз наполнял тебя своей спермой, а ты который год не можешь понести. — ехидный и безжалостный смешок над ухом.       Ваньнин отвернулся.       — Не отворачивайся, твой супруг сегодня добр с тобой, но не будет терпеть упрямства.       Это длилось бесконечно. Мо Жань рвал его тело. Еще и еще. Ваньнин не надеялся на милосердие, жалость, понимание.       Ладони Императора властно сжимали тело, а мощный член с каждым ударом все глубже входил в обессиленную плоть, выталкивая скопившуюся внутри сперму. Сознание поплыло. Ваньнин слышал свой голос, свои стоны и крики боли, а тело содрогалось от отчаянных толчков. Руки Императора властвовали над ним, он был весь его.       Да, это именно то, чего хотел Мо Жань. Уничтожение, боль, унижение, отчаяние.       Когда Тасянь-Цзюнь очередной раз кончил в тело учителя, тот лишь хрипло выдохнул и упал бы, не поддержи его Император.       Они были потные, липкие от спермы, слитые в одно… Учитель еле дышал и все еще тихо плакал. Жалко, омерзительно жалко. Мо Вэйюй отнес его на кровать, укутывая в халат. Ваньнин сбился в угол, подтягивая под себя сведенные ноги. Живот пронзало болью при каждом вздохе.       — Тебе нравится, Ваньнин? — он положил ладонь учителя ему на живот. — Ты чувствуешь как твое тело насквозь мое? Я заполню тебя моей спермой. Ты будешь весь мой, ты создан именно для этого.       Ваньнин лежал на боку, смотря в угол комнаты, почти не моргая. Неужели на сегодня все?       — Ты снова упрямишься, Достопочтенный был добр к тебе сегодня. А ты даже не хочешь взглянуть на меня. Я не желаю это терпеть. — Мо Жань резко повернул его к себе, желая увидеть выражение лица учителя.       Только выражения не было, словно Ваньнин находился в забвении. Отрешенный и пустой. Гнев снова начал рождаться в сердце Императора, он хотел откинуть от себя Ваньнина, но тот внезапно протянул вперед белую руку и легко коснулся щеки Императора. Пальцы учителя были ледяными.       — Что тебя вновь беспокоит, Мо Вэйюй? Я здесь. Никуда не уйду.       — Достопочтенный тебя никуда и не отпустит! Или ты забыл условия нашей сделки? Ты ложишься под меня, а я сохраняю жизнь твоему дражайшему ученику. Только учитель из рук вон плохо выполняет условия договора.       Боль. В глазах Ваньнина мелькнула боль. Губы дрогнули, желая что-то сказать, но учитель не решился. Разве он снова не уступил? Что еще он может дать ученику? Когда это чудовище, поселившееся в сердце Мо Жаня, насытится кровью?       — Чу Фэй, поцелуй своего супруга…       И учитель слабо приподнялся на локте, потянувшись к нему. Теплые губы коснулись виска Императора, и Ваньнин без сил рухнул на простыни. В его взгляде было столько надежды.       Что еще дать, чтобы это безумие исчезло из души ученика и перестало мучить Мо Жаня?       Когда Ваньнин уже совсем обессилил, Император снова напоил его разными лекарствами, помог привести себя в порядок и уложил в постель.       — Ваньнин, выпей вот это еще лекарство.       Юйхэн поморщился, но уже не споря проглотил протянутую чашку с микстурой, немедленно закашлявшись.       — Возьми, твои любимые пирожные.       Мо Жань протянул ему сладкое. Рука учителя только потянулась за угощением, но безвольно упала обратно на колени. Все тело охватила приятная нега, словно ножи, впивающиеся так долго в его грудь, исчезли, и он смог вольно вздохнуть.       — Мо Вэйюй… Я хочу спать.       — Засыпай, Ваньнин.       — Это ведь другое лекарство?       — Спи, учитель, спи.       Мышцы расслабились, он беспомощно обмяк. Ваньнин понял, что стремительно падает в глубокую темную пропасть.       — Мо Вэйюй…       — Что учитель?       Ваньнин прикрыл глаза ресницами и сделал несколько медленных сонных вдохов, собираясь с силами. Ваньнин закутался в широкий халат и, лежа на боку, смотрел на лежащего лицом к нему Императора.       — Это ведь не просто лекарства, верно?       — Что учитель имеет в виду? — усмехнулся Мо Жань, делая вид, что не понимает о чем речь.       — Впрочем. Все равно… Так даже лучше. Ты будешь спать рядом. — Юйхэн произнес это довольно четко, словно приказывая Достопочтенному остаться. Но через мгновение его голова обессилено упала на грудь Императора. Ваньнин крепко заснул.