Самое опасное искушение — то, что запрещено вдвойне

Первым, сквозь свинцовый сон, прорвалось физическое страдание. Голова была похожа на раскаленный осколочный снаряд, разорвавшийся прямо в черепной коробке. Каждая пульсирующая вспышка боли отзывалась огненным эхом в висках, заставляя сжиматься зубы до хруста. Гортань была выжжена дотла, и каждый глоток воздуха обжигал ее, словно она была набита раскаленным пеплом и битым стеклом. Чимин, не открывая глаз, с тихим, похожим на предсмертный хрип стоном попытался перевернуться, инстинктивно ища спасения в прохладе подушки. Но вместо мягкой ткани его пылающую щеку коснулось что-то холодное и скользкое — шелковистая кайма простыни, пахнущая чужими, тяжёлыми духами. И тогда, из густого, отравленного алкоголем медленно, неумолимо, как труп, всплывающий из темных глубин, начало подниматься… Прозрение. Не связные воспоминания, а обрывки, клочья, вырванные когтистой лапой стыда. Оглушительный грохот басов, вышибающий душу из тела. Безумные вспышки света в такт музыке. Хосок, его перекошенное в крике лицо, кричащее что-то неразборчивое прямо в ухо. Едкий, сладковато-горький дым, заполняющий легкие, не похожий на знакомый табачный. Мир, опрокидывающийся с ног на голову. И… руки. Чужие, сильные, железной хваткой подхватившие его. Запах. Дорогой, холодный парфюм с нотками кожи и бергамота, и под ним — что-то глубинное, первозданное, чисто мужское, животное… Неповторимый, уже узнанный запах Юнги. Память врезалась в сознание с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он резко, с одышкой сел на кровати, и комната заплыла перед глазами в кроваво-красном тумане. Он был в чужой комнате. Абсолютно голый. На белой простыне под ним, непонятные, засохшие пятна. Его взгляд, затуманенный ужасом, скользнул по полу, выхватывая знакомые детали: его собственную майку, смятую и брошенную, словно ненужный хлам, его же джинсы. И тут же, рядом, вплотную, как доказательство соучастия, — черная толстовка. Те самые рваные джинсы. «Нет. Только не это. Нет, нет, нет, нет, НЕТ». Он вцепился пальцами в виски, с такой силой, что ногти впились в кожу, пытаясь физически вырвать, выдавить из мозга эти похабные, жуткие картинки. Обжигающие, требовательные прикосновения чужой кожи. Низкий, прокуренный, властный голос, прошипевший прямо в самое ухо: «Попроси правильно». Его собственный, чужой, развратный стон, вырвавшийся из самой глубины истерзанной души: «Юнги… я…». Боль, острая, разрывающая, унизительная. А потом… та всесокрушающая, постыдная волна животного, низменного удовольствия, от одного воспоминания о котором его сейчас выворачивало наизнанку. Он воспользовался им. Его учитель. Взрослый, трезвомыслящий мужчина. Воспользовался его беспамятством, его отравленным сознанием, его беззащитностью. Чувство грязи, липкой и тошнотворной, разлилось по всему телу, проникло в каждую пору. Он был осквернен. Осквернен изнутри. Словно автомат, он сорвался с кровати, подобрал с пола свою одежду и начал судорожно, дрожащими руками натягивать ее на онемевшее тело. Ему нужно было бежать. Сию же секунду. Пока он не встретился взглядом с тем, кто видел его падение, кто стал свидетелем его окончательного и бесповоротного саморазрушения. Он приоткрыл дверь, затаив дыхание. В доме висела гнетущая тишина, которую разрывали лишь хриплые всхлипы чьего-то пьяного храпа. Воздух был спертым и тяжелым, пропитанным кислым запахом перегара, застывшей пиццы и пустоты. Чимин, крадучись, как преступник с места преступления, выскользнул из комнаты и почти бегом, цепляясь за стены, спустился вниз. Он не смотрел по сторонам, не видел ничего, кроме расплывчатого пятна входной двери. Его единственным спасением был побег. Юнги не сомкнул глаз. Он стоял на кухне, вцепившись пальцами в столешницу до побеления костяшек, и тупо смотрел в окно на безлюдную, серую улицу. В руке он сжимал кружку с черным, остывшим кофе, но не мог заставить себя сделать ни глотка. Каждая капля обещала стать ядом, жгучим напоминанием о вчерашнем падении. Он чувствовал себя не просто подонком. Он был падальщиком, шакалом, пожирающим тех, кого должен был защищать. Он, учитель, тот, кому доверяют, чья обязанность — направлять и оберегать, переступил через все мыслимые и немыслимые границы. Он воспользовался беспомощностью, опьянением и слепым доверием собственного ученика. От одной этой мысли его горло сжимал рвотный спазм. Он услышал, как наверху скрипнула дверь, как по лестнице застучали торопливые, спотыкающиеся шаги. Он знал — это Чимин. Бежит. Прочь от него. И в этом не было ни капли укора, лишь леденящее душу понимание собственной вины. Они совершили нечто, о чем трезвы, наверное, даже помыслить не мог. Шаг. Еще шаг. Он вышел из кухни и замер в дверях прихожей как раз в тот миг, когда Чимин, уже обутый, отчаянно дергал засов. Их взгляды столкнулись. Чимин застыл на месте, словно загнанный зверек в свете фар. Его глаза, всегда такие живые, лучистые, теперь были огромными, полными бездонного, животного ужаса и всепоглощающего стыда. В них читалась немая, отчаянная мольба: «Отпусти. Пожалуйста, исчезни. Позволь мне стереться с лица земли». — Чимин… — его имя сорвалось с губ Юнги само собой, тихим, разбитым шепотом, полным самоосуждения. Парень вздрогнул всем телом, словно его хлестнули плетью. Он дико рванул дверь на себя и, не проронив ни звука, выпорхнул на улицу, пустившись в безумный, слепой бег, не оглядываясь. Юнги так и остался стоять посреди прихожей, сжимая в руке ледяную кружку, и смотрел в узкую щель распахнутой двери на удаляющуюся, сгорбленную фигуру. Волна вины, тяжелая, удушающая, накрыла его с такой сокрушительной силой, что у него подкосились ноги. Он понял — он все разрушил. Безвозвратно. Чимин бежал, не видя дороги, не чувствуя под ногами асфальта. Ноги были ватными, в висках отчаянно стучало, а в груди рвалась на части огромная, раскаленная докрасна рана, из которой сочилась боль. Он добежал до знакомого сквера и, споткнувшись о выступающий корень старого вяза, тяжело рухнул на холодную, влажную скамейку, давясь беззвучными, разрывающими его изнутри рыданиями. Он плакал. Не просто лил слезы, а выл изнутри, всем своим существом, сотрясаясь в немом отчаянии. От стыда, который пожирал его заживо. От осознания собственной чудовищной глупости. Это он, сам, добровольно полез в это пекло. Он напился до потери пульса, он вдохнул эту отраву. Он сам потянул его в тот поцелуй. Эта мысль жгла его изнутри, как раскаленная кочерга, оставляя на душе безобразные, кровавые рубцы. С трудом достав телефон, чтобы вызвать такси, он увидел десятки пропущенных вызовов от Тэхёна и Хосока. И одно новое сообщение от «Бабушки»: «Деньги перевела, родной! Купи себе что-нибудь вкусненькое, порадуй себя!» Новый, еще более горький приступ слез сдавил ему горло. Он был недостоин этой простой, светлой заботы. Недостоин ничьей любви. Он был пустым, грязным местом. С этой мыслью, впившейся в сердце как клыками, он просидел на скамейке еще несколько часов, не в силах пошевелиться, пока холод не проник до самых костей. Телефон продолжал назойливо вибрировать, разрывая тишину. Собрав остатки воли в кулак, Чимин поплелся домой. Бредя по безлюдным улочкам, он снова и снова прокручивал в голове тот момент. Как он будет смотреть в глаза своему учителю? Сможет ли вообще поднять на него взгляд? Но самая страшная, самая неудобная мысль, которую он пытался задавить, пробивалась сквозь пелену стыда: а зачем Юнги вообще пошел на это? Ведь он мог оттолкнуть его, уйти, оставить одного в комнате. Почему не сделал этого? Эта мысль была как луч света в кромешной тьме его самоосуждения, но он тут же гасил ее, снова и снова обвиняя во всем лишь себя. Дойдя до дома, он ждал увидеть последствия вчерашнего разгрома — горы пустых бутылок, разбросанную еду, все то, что ему предстояло убирать, покаравшему себя трудом. Но, открыв дверь, он обнаружил поразительную чистоту и порядок. В доме царила тишина, и эта неестественная, звенящая пустота давила на уши, разрывая его и без того израненную душу на части. Пройдя по стерильно чистым комнатам, он заметил на кухонном столе листок, прижатый кружкой. «Чимин, я не знаю, что случилось, и это меня пугает. Пожалуйста, перезвони, как только увидишь это. Мы с парнями кое-как прибрались. Запах, правда, еще стоит, проветри хорошенько, а то мама твоя будет не в восторге. Мы все волнуемся. Тэхён». Прочитав записку, он попытался улыбнуться, но на губах застыла лишь жалкая, кривая гримаса. Он не стал перезванивать. Ему было невыносимо стыдно перед их заботой. Единственное, чего он хотел — это исчезнуть, раствориться в тишине и остаться наедине со своим позором. Зайдя в комнату, где все и произошло, он содрогнулся. Словно в трансе, он сорвал с кровати постельное белье, это вещественное доказательство его падения, и, не глядя, запихнул его в стиральную машину. Потом, механически, подошел к шкафу, выбрал самый простой, ничем не пахнущий комплект и застелил кровать заново, пытаясь стереть следы прошлой ночи, словно это могло очистить и его душу. Закончив с уборкой, Чимина с новой, удвоенной силой накрыла та самая, знакомая, изматывающая боль. Решив смыть с себя хотя бы физическую грязь, он отправился в ванную. Он включил воду, выкрутив кран до упора, и подставил тело под почти кипящие струи. Он стоял, не двигаясь, пока кожа не покраснела и не заныла, пытаясь выжечь из себя память о чужих прикосновениях, о своем собственном отклике, о той грязи, что, как ему казалось, навеки въелась в него. Он чувствовал себя использованным, опозоренным, хотя разум твердил: «Ты сам начал, ты сам притянул его, ты сам хотел этого». Эта внутренняя пытка была невыносимее любой физической боли. Виноват был только он, один он. Мысль о том, что Юнги тоже может корить себя, казалась абсурдной и несправедливой. Весь этот кошмар был на его, чиминовской, совести. Он не отвечал на новые звонки Тэхёна, которые, казалось, стали еще настойчивее и тревожнее. Он просто лежал на кровати, уставившись в потолок пустым, невидящим взглядом, и чувствовал, как старая, знакомая пустота — та самая, что когда-то едва не свела его в могилу, — снова разверзлась под ногами, затягивая в свою бездонную, холодную черноту. Острые, холодные лезвия бритвы, аккуратно лежавшие на полочке в ванной, снова начали звать его, нашептывая свое простое, ясное и такое соблазнительное решение. Обещание прекратить всю эту боль разом. Спустя какое-то время, сквозь гул в ушах, он различил настойчивые, громкие удары во входную дверь. Но он лишь глубже зарылся в подушку, решив не подходить. Он не хотел никого видеть. Точнее, он не мог позволить никому увидеть себя таким — сломленным, грязным, обесчещенным. — Чимин! Открой, ради всего святого! Я знаю, ты там! — это был голос Тэхёна, срывающийся от отчаяния и злости. В ответ — лишь гробовая тишина. — Черт возьми, если ты не откроешь, я вышибу эту дверь! Клянусь! Он отступил на шаг, собираясь с разбегу ударить плечом в дерево, но его остановил спокойный, властный голос позади. — Подожди. Дай мне попробовать. Тэхён обернулся и увидел Джина. Его бывший психолог, а теперь друг, стоял с лицом, выражавшим не просто беспокойство, а готовность к худшему. — Я позвоню ему, — Джин уже доставал телефон. — Возможно, он ответит мне. Звонок ушел в пустоту, набирая гудки. Но через минуту экран телефона Джина осветился уведомлением. Чимин: Я в порядке, хён. Просто… мне нужно побыть одному. Джин: Ты не в порядке. Я вижу это в каждом слове. Открой дверь. Мы с Тэхёном просто зайдем, поговорим. Чимин: Я не могу. Пожалуйста… Не сейчас. Джин: Чимин. Я никуда не уйду. И Тэхён не уйдет. Мы можем просидеть на этом крыльце до утра. Открывай. Сейчас же. Прошла еще одна мучительная минута, наполненная тяжелым ожиданием. Затем, наконец, щелкнул замок, и дверь медленно, нехотя, приоткрылась. В щели показалось бледное, как полотно, лицо Чимина. Его глаза были заплывшими от бесконечных слез, а взгляд — пустым, утратившим всякую надежду, отрешенным. — Господи… — выдохнул Тэхён, проталкиваясь внутрь. — Что случилось? Что за чертовщина творится? Чимин, не говоря ни слова, поплелся в гостиную и рухнул на диван, сжавшись в комок, обхватив колени руками так крепко, что кости побелели. Он выглядел не просто маленьким — он выглядел уничтоженным. Джин вошел следом, мягко прикрыл дверь и сел рядом с ним, намеренно не касаясь, давая ему пространство. — Чимини, — его голос был тихим, безоценочным, безопасным гаванью в бушующем море стыда. — Ты можешь сказать нам. Что бы ни произошло, мы здесь. Мы с тобой. Чимин сжался еще сильнее, словно пытаясь стать невидимым. Он уткнулся взглядом в узоры на ковре, а по его исхудавшим щекам снова, медленно и безнадежно, поползли слезы. — Я… я все разрушил, — его голос был хриплым шепотом, полным самоотвращения. — Я полное ничтожество… Идиот… — Что ты разрушил? — так же мягко, но настойчиво спросил Джин. Чимин закрыл лицо ладонями, его плечи заходили ходуном от беззвучных рыданий. — Вчера… после того как я отключился… — он сделал судорожный, прерывистый вдох, словно задыхался. — Со мной… был… Юнги-хён. Тэхён замер на месте, его лицо вытянулось от непонимания, которое медленно, ужасающе, сменялось догадкой. — Учитель Мин? — и тут до него дошло. Его глаза расширились до предела, в них вспыхнул шок, а за ним — праведная, кипящая ярость. — Чимин… Ты хочешь сказать, что вы…? Чимин не ответил. Он просто, сокрушенно, кивнул, уткнувшись лицом в колени, и его тело содрогнулось от нового, беззвучного, но оттого еще более душераздирающего приступа рыданий. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Тэхён смотрел на друга, и в его голове с мерзким щелчком складывались все пазлы: странная, виноватая подавленность Юнги утром, этот побег Чимина… Его глаза потемнели. — Этот тварь… — прошипел он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Этот… ублюдок… Он воспользовался тобой, когда ты был без сознания? Я убью его! Я найду его и… — Тэхён! Это я начал! Я сам его к себе притянул и поцеловал! Он не виноват! — раздался сдавленный, полный отчаяния крик Чимина. — Он был пьян! Это я во всем виноват, только я! — Чимин, — голос Джина прозвучал твердо и четко, как удар скальпеля, рассекающий паутину лжи. — Слушай меня. Ты не виноват. Слышишь меня? Ни в чем. — Но… но я опозорил и его, и себя… — всхлипнул Чимин, его голос был поломанным и детски беспомощным. — Нет. Ты был не в состоянии мыслить здраво. И он тоже. Вы оба были в измененном состоянии, вы оба совершили ошибку, и вы оба не остановились. Здесь нет одного виноватого. Вы оба несли ответственность в тот момент, и вы оба ее не сдержали. Слова Джина, безжалостные в своей ясности и правде, повисли в воздухе. Чимин впервые за весь этот бесконечный день медленно поднял на него глаза. Сквозь пелену стыда и боли в них пробивалось что-то новое — растерянное, недоумевающее понимание. Он так привык взваливать всю вину исключительно на себя, что сама мысль о разделенной ответственности казалась чудовищной и невероятной. — Что же мне теперь делать? — прошептал он, и в его голосе звучала настоящая, оголенная, детская потерянность. — Для начала, — сказал Джин, его взгляд был спокоен и решителен, — ты сегодня не останешься один. Тэхён, ты останешься? — Конечно, я остаюсь, — тут же, сквозь стиснутые зубы, ответил Тэхён, все еще бледный от ярости, но уже взявший себя в железные тиски ради друга. — А потом, — Джин посмотрел на Чимина прямо, не позволяя тому отвернуться, — вам нужно будет поговорить. Обсудить это, как взрослые люди. Чтобы в душе не осталось ни недоговоренностей, ни этого ядовитого стыда. Но это будет потом. А сейчас… сейчас ты должен просто понять и почувствовать, что ты не один. Мы здесь. Мы с тобой. Чимин кивнул, и новая волна слез, на этот раз не только от отчаяния, но и от щемящего, слабого облегчения, покатилась по его лицу. Это были слезы человека, который, проваливаясь в пропасть, вдруг нащупал под ногой твердую опору. Он, возможно, был сломан, унижен и потерян, но он не был раздавлен окончательно. У него был якорь. У него были они. А в это время на экране его телефона, беззвучно лежавшего на диване, всплыло уведомление о новом релизе от Agust D. Название трека гласило одно-единственное, многообещающее и пугающее слово: «Искупление».