Самое опасное искушение — то, что запрещено вдвойне

Студия стала его кельей, саркофагом, последним убежищем. За толстым звуконепроницаемым стеклом не существовало ни осуждающих взглядов директора, ни давящей тишины пустой квартиры, ни призрака — бледного, испуганного лица Чимина, который преследовал его каждую секунду с того проклятого утра. Здесь был только он, микрофон и всепоглощающая, удушающая гиря на душе, что тянула его на дно. Он налил виски, не разбавляя. Золотистая жидкость обожгла горло, но не смогла растопить лед внутри. Большим пальцем он щелкнул переключатель, загорелся красный свет «запись». Закрыв глаза, он выдавил первую строчку. Это не был его привычный Agust D — яростный, заточенный под социум, бунтующий против систем. Это было нечто иное. Холодное. Отстраненное. Напускное. «Называют профессионалом, а в груди — один скандал, Переступил черту, и мир мой пошатнулся, упал. Один неверный шаг, всего один проклятый вечер, И я в ловушке, где нет ни окон, ни дверей, ни помех...» Он не читал рэп о системе или лицемерии. Он говорил о себе. О своей ошибке. Каждое слово было ударом кулака в грудную клетку, попыткой выбить из себя эту гнетущую вину. «Взгляд, полный ужаса, острее лезвия по горлу, Ты убегаешь прочь, а я понять уже не в силах, Как рухнули все стены, что я годами возводил, Стерлась грань, и я остался наедине с виной...» Ярость клокотала в нем, как лава. Но направлена она была не на Чимина. Вся его ненависть была обращена внутрь, на самого себя. На свою слабость. На потерю контроля. Он — Мин Юнги, всегда державший все в ежовых рукавицах, выстроивший неприступную крепость вокруг своего истинного «я», — рухнул за одну ночь, сломленный алкоголем и минутным помутнением. Он был себе и обвиняемым, и судьей, и приговор звучал безжалостно: «Ты — чудовище. Ты — опасность. Ты — тот, кого следует опасаться». Тем временем в доме Чимина царила хрупкая, обманчивая идиллия. Тэхён, верный своему слову, остался на ночь. Он заполнял тягостную тишину безостановочной болтовней — рассказывал забавные истории о Чонгуке, включал дурацкие комедии, пытаясь любым способом отвлечь друга. Он даже уговорил Чимина съесть несколько ложек куриного супа, который разогрел на плите. И, надо отдать ему должное, его титанические усилия не прошли даром. На изможденном лице Чимина проступила слабая, уставшая улыбка. Измученный эмоциональным истощением, он заснул первым, под монотонный гул телевизора. Но сон был неглубоким и тревожным. Его разбудило знакомое, тошнотворное чувство — ощущение грязи, что, казалось, въелась в кожу намертво и не смывалась даже кипятком. Тихие, ядовитые мысли, которые он пытался заглушить болтовней Тэхёна, снова подняли свои головы в ночной тишине. «Ты виноват. Ты все разрушил. Твое существование — ошибка». Он лежал без движения, слушая ровное дыхание спящего друга. А потом, словно лунатик, поднялся и босыми ногами, на цыпочках, проскользнул в ванную. Он знал, что делает. Он искал единственный известный ему способ заставить внутреннюю боль замолчать, почувствовать что-то иное, кроме всепоглощающего стыда. Осторожно, стараясь не производить ни звука, он достал из потайного отделения тумбочки спрятанное лезвие. Холодный металл блеснул в тусклом свете ночника, словно подмигивая ему. Один резкий, точный взмах на внутренней стороне запястья — и острая, чистая, почти хирургическая боль на мгновение перекрыла весь хаос в голове. Второй. Третий… Алая роса выступила на коже, принося мимолетное, обманчивое облегчение. — Чимин? Голос Тэхёна был сонным, но в нем уже звенела струна паники. Он приподнялся на матрасе, протирая глаза, и его взгляд, привыкший к темноте, выхватил в дверном проеме фигуру друга и темные, стекающие по его руке полосы. — Нет… — это был не крик, а сдавленный, полный чистого ужаса шепот. — Нет, нет, нет, Чимин! Он сорвался с места, подбежал и выхватил лезвие из его ослабевших, окровавленных пальцев. Оно с жалким звоном упало на кафель. — Что ты делаешь?! — голос Тэхёна прерывался, по его лицу ручьями текли слезы. — Что ты, черт тебя дери, делаешь?! Остановись! Пожалуйста, я умоляю тебя, никогда, слышишь, НИКОГДА больше так не делай! Он схватил Чимина в охапку, не обращая внимания на кровь, и прижал к себе так крепко, словно пытался вдавить его обратно в реальность. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Я же с тобой… Я же здесь, рядом… Почему ты не сказал? Почему молчал? Чимин стоял бездвижно, опустошенный. Горячие, искренние слезы Тэхёна обжигали его кожу сильнее, чем лезвие. Он не чувствовал облегчения. Лишь горькое, давящее осознание того, какую боль он причиняет тем немногим, кто его по-настоящему любит. Утро принесло с собой новое испытание — школу. Идти туда было страшнее, чем на эшафот. Каждый взгляд одноклассников казался ему осуждающим, каждый приглушенный смешок — обсуждением его позора. Он продержался до большой перемены, уткнувшись в телефон, и тогда пришло сообщение от Хосока: «Не забудь, жду сегодня в студии в шесть. Приходи, развеемся». А чуть ниже, как удар грома среди ясного неба, висело вчерашнее уведомление: «Agust D — Искупление». Сердце Чимина провалилось в пятки. В вихре вчерашних событий он совершенно забыл о новом треке своего кумира. С дрожащими пальцами он вставил наушники и нажал «play». И с первых же секунд его будто ударило током. «Один неверный шаг, один проклятый вечер…» «Взгляд полный ужаса, как ножом по горлу…» «Меж нами стерлась грань, и я остался с виной…» Это был не просто трек. Это была исповедь. Пазл в его голове сложился в единую, шокирующую картину. Пришло ошеломляющее осознание: Agust D — это Мин Юнги. Каждая строчка, каждая пауза, каждый сломанный, искаженный бит кричали о той ночи. О его, чиминовском, ужасе. О вине Юнги. Чимин слушал, затаив дыхание, и по его щекам беззвучно катились слезы. Юнги не оправдывался. Он каялся. Он страдал так же, как и он. И в этот момент, сквозь всю боль, обиду на себя и страх, в Чимине родилось странное, новое чувство — хрупкое, но настоящее понимание. Они оба оказались в ловушке одной чудовищной ошибки. И если Юнги нашел в себе силы вывернуть свою боль наизнанку перед всем миром, то он, Чимин, должен найти мужество сказать это ему в лицо. Он поднял голову и увидел в дальнем конце коридора знакомую, сгорбленную фигуру. Юнги стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и его поза выражала такую же бездонную потерянность. Сделав глубокий, прерывистый вдох, Чимин пошел к нему. — Учитель Мин, — тихо произнес он, приближаясь. Юнги вздрогнул и обернулся. Его глаза, обычно такие острые и внимательные, были запавшими, с огромными фиолетовыми тенями под ними. В них не осталось и следа былой уверенности — лишь всепоглощающая усталость и та же самая, разъедающая душу боль, что терзала Чимина. — Чимин, — он кивнул, опустив взгляд. — Ты… как ты? — Вы не хотите… проводить меня до студии после уроков? — выдохнул Чимин, с трудом подбирая слова. Юнги молча кивнул, не в силах выдержать его взгляд. — Тогда… я подойду в учительскую, и мы пойдем вместе, — Чимин попытался натянуть подобие улыбки, но получилось лишь жалкое подражание. Он посмотрел Юнги прямо в глаза и увидел в них не только страх, но и тень надежды. Парень снова кивнул, и Чимин, чувствуя, как земля уходит из-под ног, отправился обратно в класс. В кабинете его уже поджидал Тэхён, облокотившись на косяк двери. — Я видел, ты подошел к нему, — без предисловий сказал он, его взгляд был пристальным и серьезным. — Да, — Чимин прошел к своей парте и тяжело опустился на стул. — Я предложил ему проводить меня до студии после занятий. — И он согласился? — Тэхён сел рядом, отодвинув свой стул. — Согласился. Я хочу… я должен сегодня все прояснить. Положить этому конец. — Ты большой молодец, — голос Тэхёна смягчился. Он потянулся и начал нежно ерошить волосы друга, а на его лице проступила та самая, знаменитая «квадратная» улыбка, в которой читалась и гордость, и бесконечная поддержка. Оставшиеся уроки прошли в тумане. Чимин пытался вникнуть в новые темы, но слова учителей долетали до него как отдаленный гул. Его мысли были заняты лишь одним — предстоящим разговором. Что он скажет? С чего начнет? После последнего звонка Чимин, собрав всю свою волю в кулак, подошел к учительской. Юнги вышел почти сразу, и они молча двинулись в сторону студии. Давящая тишина висела между ними, как стена. Она съедала их обоих изнутри, но никто не решался сделать первый шаг, боясь разрушить этот шаткий хрупкий мир. Пройдя почти полпути, Чимин не выдержал. Он решился на отчаянный шаг — дать понять, что знает его тайну. — Я послушал ваш новый трек, — наконец проговорил он, глядя прямо перед собой. Юнги сжал губы, его пальцы непроизвольно сжались в карманах. — Я знаю, — он ответил тихо. Он предполагал это — Тэхён как-то обмолвился, что Agust D — любимый исполнитель Чимина. — Вы… вы и вправду так себя чувствуете? — голос Чимина дрогнул, предательски выдавая его волнение. — Виновным? — Да, — ответ Юнги прозвучал без тени сомнения, его голос был низким и хриплым. — Я зол на себя. До безумия. Я не могу простить себе, что… причинил тебе боль. Я не знаю, в какой момент мне снесло крышу. Я должен был остановиться. Я обязан был. Но я не сделал этого. Они как раз подошли к зданию, где располагалась студия Хосока, и остановились, словно по взаимному согласию. — Но это же я виноват! — вырвалось у Чимина, и он, наконец, повернулся к Юнги, его глаза блестели от навернувшихся слез. — Это я вас поцеловал первым! Это я… соблазнил вас! Я был пьян и не отдавал себе отчета, но… это был я! Юнги покачал головой, и в его уставших глазах мелькнуло что-то похожее на нежность, смешанную с неизбывной грустью. — Нет, Чимин. Ты был не в себе. А я… я оказался недостаточно силен, чтобы остаться взрослым в той ситуации. Мы оба… — он замолчал, подбирая нужные слова. — Мы оба совершили ошибку. Чудовищную, непростительную ошибку. И вина здесь не твоя и не моя в отдельности. Она наша общая. Эти слова прозвучали как эхо — эхо слов Джина, сказанных накануне. «Вы оба несли ответственность, и вы оба ее не сдержали». Чимин молча кивнул, чувствуя, как тяжелый, давящий камень самообвинения в его грусти сдвигается с места, раскалываясь надвое. Его вина никуда не делась, но теперь он нес ее не один. — Мне пора, — тихо сказал он, кивая на дверь. — Хосок ждет. — Иди, — Юнги снова опустил взгляд, но теперь в его позе читалось меньше отчаяния и больше усталого смирения. — И… постарайся отвлечься. Я надеюсь… я верю, что мы сможем это пережить. И однажды оставить позади. Чимин кивнул и уже сделал шаг к двери, но замер. — Учитель Мин… — он обернулся в последний раз. — Спасибо. За песню. Не дожидаясь ответа, он толкнул тяжелую дверь и скрылся внутри. Юнги еще какое-то время стоял на пустынной улице, впервые за эти бесконечные сутки чувствуя не только сокрушительную тяжесть вины, но и слабый, едва уловимый проблеск надежды. Они еще не простили себя. Возможно, не простят никогда. Но они перестали лгать. Перестали прятаться за молчанием. И в их ситуации это был самый трудный и самый важный шаг, который они могли сделать.