Самое опасное искушение — то, что запрещено вдвойне

      Ровно в час дня в субботу раздался четкий, вежливый звонок в дверь. Чимин, уже полчаса нервно перекладывавшим учебники на столе, вздрогнул и бросился открывать. В пальцах у него все еще чувствовалась легкая дрожь — с утра он уже успел выкурить две сигареты на балконе, пытаясь заглушить подступающую панику перед предстоящей учебой и просмотром в студии. На пороге стоял Юнги. Не Учитель Мин в строгом костюме и не Agust D в мешковатом худи, а просто Юнги — в удобных джоггерах и простой футболке, с папкой в руках и серьезным, но спокойным выражением лица. Его взгляд, однако, мгновенно стал пристальным и аналитическим. Он не сказал ни слова, лишь слегка вздернул бровь, и Чимину показалось, что тот буквально на вкус определил запах табака, въевшийся в его одежду. — Заходите, — просиял Чимин, стараясь звучать максимально непринужденно и пропуская его внутрь. Квартира преобразилась с прошлого раза. Коробки исчезли, вещи были разложены по полкам, а в центре гостиной оставалось заветное свободное пространство для репетиций. Воздух, однако, был тяжелым и спертым, несмотря на попытку Чимина замаскировать его освежителем. — Устроился, я смотрю, — с легкой, но настороженной улыбкой заметил Юнги, оглядываясь. Его взгляд на мгновение задержался на балконной двери, возле которой валялась одна-единственная, тщательно не замеченная Чимином, крошка табака. — Почти, — кивнул Чимин, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Спасибо еще раз за помощь. Они сели за стол, и начался урок. Чимин снова убедился в том, что Юнги превосходный учитель. Он не просто заставлял заучивать формулы, а объяснял логику, рисовал схемы, находил параллели с музыкой и ритмом. Оказалось, что алгебра — это своего рода партитура, где нужно видеть общую гармонию. — Понимаешь? Это как бит, — Юнги выводил в тетради график. — Вот здесь — сильная доля, пик, а здесь — спад. И ты просто следуешь за этим ритмом. Ты же чувствуешь ритм в танце? Здесь — то же самое. Чимин, который всегда считал математику скучным и бесполезным предметом, впервые увидел в ней структуру и красоту. Туман в голове начал рассеиваться. Но вместе с ясностью мысли пришло и физическое желание закурить — привычный способ «перезагрузить» мозг после интенсивной работы. Он незаметно потер пальцы друг о друга, чувствуя легкую дрожь. После полутора часов интенсивной работы Юнги отложил ручку. — Достаточно. Мозгу нужно отдыхать, иначе он взбунтуется, — он посмотрел на Чимина изучающе. — И телу тоже. Ты весь напряжен, как струна. Чимин почувствовал прилив смелости, подпитанный успехом в решении задач и желанием отвлечься от навязчивой мысли о сигарете. — Учитель… я хочу кое-что показать вам. Танец. Тот, что я ставил с Хосоком. Юнги с интересом откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Показывай. Чимин включил на колонке «Искупление» Agust D и погрузился в танец. Он не смотрел на Юнги, боясь сбиться, отдаваясь полностью потоку эмоций. Это была та же хореография, что и в студии Хосока, но теперь, после их разговоров, после записи песни, она наполнилась новым, глубоким смыслом. В каждом движении была не только его боль, но и отголосок боли Юнги, их общее падение и начавшееся прощение. Он вкладывал в танец всю свою тревогу, весь стресс, всю ту душащую неопределенность, которая заставляла его снова и снова тянуться к пачке. Когда музыка стихла, он стоял, тяжело дыша, и наконец посмотрел на Юнги. Тот сидел не двигаясь, его лицо было застывшей маской. Глаза, широко открытые, смотрели на Чимина с таким интенсивным, оголенным восхищением и болью, что у того перехватило дыхание. Казалось, Юнги видел не просто танец, а всю его внутреннюю борьбу, выплеснутую наружу. — Чимин… — голос Юнги сорвался на шепот. Он медленно поднялся и подошел к нему. — Это… это было самое сильное, что я видел в своей жизни. Ты не танцевал. Ты вырезал свою душу и показал ее мне. — Он замолчал, подбирая слова. — Я видел там не только прошлое. Я видел и то, что съедает тебя сейчас. Спасибо, что доверился. Он положил руку на плечо Чимина, и это простое прикосновение было весомее любых аплодисментов. В нем было понимание, которого так не хватало Чимину. — Мне сегодня в три нужно быть на просмотре в студии Хосока, — выдохнул Чимин, все еще опьяненный моментом и жгучим желанием выскочить на балкон. — Иди, — твердо сказал Юнги, и его взгляд стал острым, как лезвие. — И разнеси их в щепки. Ты — сила. Не забывай об этом. И... постарайся дышать глубже. Воздух в студии Хосока намного чище, чем тот, которым ты пытаешься дышать здесь. Эти слова прозвучали как удар. Прямой, безжалостный, но лишенный осуждения. Чимин только кивнул, не в силах ничего сказать. Просмотр в студии Хосока прошел в напряженной, но дружеской атмосфере. Кроме Хосока, там был старший тренер команды — суровый на вид мужчина по имени Джейсон. Перед выходом Чимин затянулся в последний раз, стоя за углом здания, пытаясь заглушить дрожь в руках. Запах табака, смешанный с его парфюмом, был настолько явственным, что Хосок, встретив его, поморщился. — Опять, Чим? — тихо спросил он, но Чимин лишь отмахнулся. Он исполнил тот самый танец под «Искупление» Agust D. Он делал это уже много раз, и с каждым разом танец становился только глубже, техничнее и эмоциональнее. В этот раз в нем была и ярость — ярость на себя, на свою слабость, на эту пагубную зависимость, которая стала его единственным убежищем. Он выложился на все сто, оставив на полу не только капли пота, но, казалось, и частичку своей измученной души. Когда он закончил, Джейсон несколько секунд молча смотрел на него, а затем коротко кивнул. — Сыро. Грубо. Но... бездонно, — произнес он на ломаном корейском. — Энергия есть. Боль есть. Это ценно. Но, парень, — он пристально посмотрел на Чимин, — чтобы танцевать так, нужны легкие. Стальные легкие. Ты их себе сжигаешь. Готов работать до седьмого пота? Без жалоб, оправданий и... без этого? — он сделал характерный жест, поднося ко рту воображаемую сигарету. Чимин почувствовал, как по его щекам разливается жар. Стыд и злость на себя смешались с диким желанием получить этот шанс. — Готов! — выдохнул он, сердце которого готово было выпрыгнуть из груди. — Тогда добро пожаловать в команду, — улыбнулся Джейсон. Хосок тут же подскочил и схватил Чимина в объятия с победным криком, но в его глазах читалась тревога. Следующей остановкой была студия Юнги. Чимин влетел туда, запыхавшийся, сияющий, но с трясущимися руками. Запах дыма от него шел почти осязаемым шлейфом. — Меня взяли! Я в команде! Юнги, сидевший за звуковой панелью, обернулся. И на его лице расцвела такая широкая, беззаботная улыбка, которую Чимин видел лишь раз — в тот вечер с пиццей и приставкой. Но уже через секунду она померкла, сменившись той самой пристальной, аналитической серьезностью. — Я никогда не сомневался, — сказал он просто. — Поздравляю. — Он подошел ближе, и его нос снова чуть заметно дрогнул. — Отпразднуем чаем. Мятным. Он хорошо очищает... рецепторы. В тот же вечер они начали работу над номером на фестиваль. Запись песни «Проводник» стала основой. Юнги, к удивлению Чимина, оказался весьма подвижным и схватывал хореографию на лету. Они решили сделать акцент на истории — учитель и ученик, их конфликт, непонимание и, в конечном итоге, взаимное спасение через искусство. Но во время перерыва Чимин не выдержал и, пробормотав что-то о том, что ему нужно подышать, вышел в соседний переулок. Когда он вернулся, Юнги ничего не сказал, лишь молча протянул ему бутылку с холодной водой. Незаметно пролетел месяц. Жизнь Чимина превратилась в бешеный калейдоскоп, который он уже не мог контролировать без своей «палочки-выручалочки»: Утро: Школа, где он из последних сил пытался не отставать, особенно по точным наукам. Перемены он теперь проводил не в столовой, а на пустыре за школой, где за пять минут выкуривал по две сигареты подряд, пытаясь «проснуться» и заглушить голод, который он все чаще пропускал. День: Интенсивные тренировки в студии Хосока. Джейсон был безжалостен. После особенно изматывающих комбинаций Чимин чувствовал, как его легкие горят огнем, а кашель становился все более сильным. Он видел осуждающие взгляды Хосока, но игнорировал их. Вечер: Репетиции с Юнги. Сначала в студии, потом, когда номер отточили, — в пустом школьном актовом зале. Юнги стал еще более требовательным. Каждую паузу, каждое движение он доводил до идеала. И каждый раз, когда Чимин возвращался с «пятиминутки», пахнущий дымом, Юнги заставлял его делать дыхательные упражнения, говоря, что «вокалу нужен воздух, а не смолы». Ночь: Подготовка к выпускным экзаменам вместе с Тэхёном, который, сам того не желая, стал его личным репетитором. Комната быстро наполнялась дымом, несмотря на открытое окно. Ведь в этой комнате курили двое. Чимин пытавшийся избавить себя от стресса и Тэхён который тайком от Чонгука курил в квартире Пака. Стресс не накапливался, он стал его постоянным состоянием. И сигареты были единственным клапаном, который, как казалось Чимину, не давал ему взорваться. Он перешел на крепкие, дешевые сигареты и выкуривал теперь почти по две пачки в день. Его пальцы пожелтели, утренний кашель стал привычным ритуалом, а в глазах поселилась постоянная усталость, которую не мог скрыть даже макияж. Переломный момент наступил, когда на совместную вечернюю учебу к Тэхёну и Чимину пришел Чонгук. Увидев, как Чимин на балконе, отгородившись от них, за считанные минуты выкуривает одну сигарету за другой, он не выдержал. Чонгук резко распахнул балконную дверь, схватил Чимина за руку и вырвал у него из пальцев дымящийся окурок. Его большие, обычно добрые глаза, полыели от гнева и боли. — Хватит! — крикнул он. — Ты губишь себя! Ты слышишь этот кашель? Ты уничтожаешь свои легкие! Ты же танцор! Ты хочешь через год не бегать, а ходить, задыхаясь? Мы можем помочь! Позволь нам помочь! «Мы» — это оказался он и Юнги. В тот же вечер они устроили небольшой «совет». Юнги принес целую сумку полезных, готовых обедов и контейнеров с едой, чтобы Чимин и Тэхён не тратили время на готовку и не пропускали приемы пищи. Чонгук, оказавшийся гением систематизации, разобрал их конспекты и создал идеальные чек-листы с карточки для запоминания, сократив время на подготовку вдвое. Они также установили жесткое правило: каждые два часа — пятнадцать минут интенсивной прогулки на свежем воздухе вместо сигареты. Это не избавило Чимина от стресса и ломки полностью. Он был раздражительным, злым и по-прежнему тайком курил, когда мог, но количество сигарет стало медленно, но верно сокращаться. Пачка теперь стала уходить за два дня, а не за один. Это была небольшая победа, но победа. И вот настал день фестиваля. Актовый зал школы был переполнен. Чимин за кулисами дрожал как осиновый лист. Его руки потные, сердце колотилось, и он отчаянно хотел закурить, но Хосок и Тэхён взяли его в плотное кольцо и не отпускали ни на шаг. Юнги, уже в сценическом костюме — элегантных черных брюках и белой рубашке с расстегнутым воротником — подошел к нему. Он посмотрел на бледное, испуганное лицо Чимина, на его дрожащие пальцы, и его взгляд смягчился. Он положил ему обе руки на плечи, заставляя того посмотреть на себя. — Дыши, — тихо скомандовал Юнги. — Глубоко. Через нос. Выдыхай через рот. Помни, кто ты. Ты — Пак Чимин. Танцор. Артист. Ты прошел через ад, чтобы оказаться здесь. И сегодня ты не просто выступаешь. Ты говоришь. Со мной. Со всеми. Ты будешь великолепен. Его спокойный, уверенный голос подействовал лучше любой сигареты. Чимин сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, и дрожь понемногу отступила. Объявили их выход. Гаснет свет. На сцене — два микрофона и прожектор. Звучат первые аккорды «Проводника». Юнги начинает петь. Его голос, бархатный и уверенный, заполняет зал. Он поет о сомнениях, о грузе ответственности, о страхе не справиться. И тогда на сцену выходит Чимин. Его танец — это визуализация текста. Он — тот самый заблудившийся ученик. Его движения резкие, угловатые, полные отчаяния. В них была не только боль прошлого, но и яростная борьба с самим собой, с той тенью, что душила его все эти недели. Затем музыка меняется. Голос Юнги становится мягче, в нем появляется надежда. И танец Чимина преображается. Он находит опору. Их взгляды встречаются на сцене, и в этом взгляде — вся их общая история, вся поддержка, все те бессонные ночи и тихие разговоры. Наступает кульминация — дуэтная партия. Они поют вместе, их голоса переплетаются в идеальной гармонии. И одновременно начинается танец, который они отрепетировали до автоматизма. Это диалог в движении. Юнги поддерживает Чимина в мощном прыжке, Чимин следует за его ведущим движением, они зеркалят друг друга с абсолютной точностью. Это уже не учитель и ученик, а два равных артиста, нашедших общий язык, две половинки, создающие единое, прекрасное целое. В этом номере не было ни капли стыда, ни капли вины — только чистая, мощная энергия творчества и взаимопонимания. Финальная нота. Чимин замирает на коленях, спиной к залу, а Юнги стоит над ним, его рука твердо и уверенно протянута в жесте поддержки и принятия. Свет гаснет. На секунду воцаряется оглушительная тишина. А затем зал взрывается овациями. Крики, свист, восторженные возгласы. Свет снова зажигается. Они стоят, держась за руки, тяжело дыша, и смотрят на море сияющих лиц. Чимин ловит взгляд Юнги. И в этих глазах он видит все: гордость, облегчение, бесконечную нежность и то самое чувство, которое они так долго боялись назвать, но которое теперь сияло между ними ярче всех софитов. Они поклонились и ушли за кулисы, где на них тут же набросились с объятиями Чонгук, Хосок и ликующий Тэхён, который кричал громче всех. Это был триумф. Абсолютный и безоговорочный. Но для Чимина, стоящего в объятиях Юнги, главной наградой была не грома оваций, а тихий, счастливый взгляд человека, ради которого он танцевал, и странное, новое ощущение в груди — будто тяжелый камень наконец-то сдвинулся с места. Ему все еще хотелось курить, но это желание впервые за долгое время не было всепоглощающим. Они сделали это. Вместе. И это было только начало их общего пути.