Самое опасное искушение — то, что запрещено вдвойне

Прошла неделя с выпускного. Неловкость первых дней после их «договорённости» постепенно начала рассеиваться, уступая место чему-то новому — настороженному, но невероятно сладкому любопытству друг к другу. Они всё ещё были соседями, куратором и трейни, но теперь между ними висела невидимая нить, которая то натягивалась, то слабо провисала, постоянно напоминая о себе. Однажды вечером, поднимаясь в лифте к своим квартирам, Юнги, глядя на светящиеся кнопки, негромко спросил: — Чимин, а что ты любишь есть больше всего? Вопрос был настолько простым и бытовым, что Чимин на секунду запнулся. — В смысле? — Ну, вообще. Не то, что ты ешь, потому что нужно есть после тренировки, а то, от чего ты по-настоящему получаешь удовольствие. — Юнги посмотрел на него, и в его глазах плескалась тёплая, живая заинтересованность. Чимин задумался. Его жизнь в последние месяцы состояла из протеиновых коктейлей, варёной куриной грудки и салатов без заправки. — Пирожные, — наконец признался он, чувствуя лёгкий стыд. — С большим количеством крема. И рамен. Тот, что продаётся в маленькой лапшичной на рынке, с жирным бульоном и вязким яйцом. Но... сейчас нельзя. — Сегодня можно, — неожиданно заявил Юнги, когда лифт остановился на их этаже. Он не пошёл к своей двери, а остался стоять в коридоре. — Если, конечно, ты не против провести вечер со мной. Мы можем сходить в то место на рынке. Как на... первое свидание. Он произнёс эти слова чуть громче, словно проверяя, как они звучат вслух. «Первое свидание». Чимин почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, но его улыбка сказала всё за него. — Просто сбрось вещи и переоденься во что-нибудь сухое, — улыбнулся Юнги. — Я подожду тебя здесь. Чимин буквально влетел в свою квартиру, скинул рюкзак и натянул чистое худи. Его сердце бешено колотилось. Свидание. Настоящее свидание с Юнги. Лапшичная оказалась крошечной, затерявшейся в рядах ночного рынка, заставленной столиками, за которыми шумно и с наслаждением трапезничали люди после рабочего дня. Воздух был густым и влажным от пара кипящих бульонов. Они нашли свободный столик в углу, зажатый между стеной и витриной. — Здесь... очень тесно, — смущённо пробормотал Чимин, чувствуя, как его колено нечаянно касается колена Юнги под узкой столешницей. — Зато аутентично, — улыбнулся Юнги, изучая меню, написанное от руки на потрёпанной доске. — И пахнет потрясающе. Это пахнет тот самый рамен, который ты имел в виду? — Да, «Особый рамен с свининой тондкацу», — сразу указал Чимин пальцем. — Он здесь божественный. — Тогда два таких, — Юнги сделал заказ, и в его движениях, в том, как он оглядел это неказистое, но уютное место, Чимин с удивлением увидел не Agust D и не строгого учителя, а просто человека. Человека, который повёл его на свидание в дешёвую лапшичную. Пока ждали заказ, возникла лёгкая пауза. Было странно сидеть друг напротив друга не как соседи или коллеги, а как два человека, которые... встречаются. Чимин нервно теребил край бумажной салфетки. — Неловко? — тихо спросил Юнги, как будто читая его мысли. — Немного, — признался Чимин. — Я не знаю, о чём говорить. Вроде бы мы знаем друг друга, но... сейчас всё по-другому. — Мы можем говорить о чём угодно. Или не говорить вообще. В этом и прелесть, — Юнги откинулся на спинку пластикового стула. — Например, я могу рассказать тебе, что в семнадцать лет я сбежал с уроков, чтобы посмотреть живое выступление Epik High, и мне потом влетело от родителей так, что я месяц сидел под домашним арестом. Чимин рассмеялся. — Правда? А я думал, ты всегда был образцовым учеником. — Боги, нет! — Юнги засмеялся в ответ, и это был такой лёгкий, свободный звук. — Я был ужасным. Бунтовал, как мог. Музыка была моим единственным спасением. А ты? Ты ведь, наверное, был пай-мальчиком до... ну, до определённого момента. — Да, — вздохнул Чимин. — Учился, слушался родителей, ходил на дополнительные курсы. И думал, что так и будет всегда. Пока не понял, что задыхаюсь. Но потом я начал танцевать. И... встретил тебя. Последнюю фразу он произнёс почти шёпотом. Юнги не ответил, лишь посмотрел на него с такой тёплой, глубокой серьезностью, что Чимину снова стало жарко. В этот момент принесли их рамен. Дымящиеся огромные миски, наполненные наваристым бульоном, лапшой, нежнейшей свининой в хрустящей панировке и идеально приготовленным яйцом. — Это выглядит потрясающе, — с благоговением произнёс Юнги. Они ели, и неловкость постепенно растворялась в ароматном пару. Они говорили о музыке, о глупых школьных историях, о планах на шоу. Чимин рассказывал о своих товарищах по группе, а Юнги делился закулисными байками из мира продюсирования. Это было легко и естественно, как будто они наконец-то нашли тот самый ритм, в котором могли существовать вместе за пределами своих привычных ролей. — Знаешь, — сказал Юнги, отодвигая пустую миску. — Когда ты танцевал на том фестивале... ты был совершенно другим. Не тем испуганным парнем из школьного коридора. Ты был... цельным. И я понял, что допустил ужасную ошибку, видя в тебе только жертву моего поступка. Ты был сильнее, чем я думал. Сильнее, чем я сам в твои годы. — Я был сильным, потому что ты поверил в меня, — тихо ответил Чимин. — Твоя песня... твои слова... ты дал мне понять, что я не один. Что мы в одной лодке. — Мы и сейчас в одной лодке, — Юнги протянул руку через стол и на секунду прикрыл своей ладонью его руку. Прикосновение было тёплым и быстрым, но оно заставило сердце Чимина бешено заколотиться. — И она, кажется, становится только прочнее. Они вышли на улицу, когда уже совсем стемнело и рынок начал потихоньку затихать. Воздух был наполнен ароматами специй, жареной еды и наступающей летней ночи. Они шли обратно к своему дому не торопясь, их плечи иногда почти касались. — Спасибо, — сказал Чимин, когда они уже подходили к своему подъезду. — За... за всё. За рамен. За разговор. — Это я должен благодарить, — Юнги остановился у двери. — Я давно не проводил такой... простой и настоящий вечер. Они стояли друг напротив друга в свете уличного фонаря. Напряжение снова вернулось, но на этот раз оно было сладким и полным ожидания. — Значит... — Чимин посмотрел на него снизу вверх. — У нас всё-таки было первое свидание? — Да, — улыбнулся Юнги. — Похоже, что так. И, думаю, оно прошло довольно успешно. Он сделал шаг вперёд. Чимин замер, предвкушая поцелуй. Но Юнги лишь мягко сжал его плечо. — Не стоит торопить события, — тихо сказал он. — У нас есть время. Давай... давай просто наслаждаться этим. Каждой минутой. Чимин кивнул, чувствуя одновременно и лёгкое разочарование, и огромное облегчение. Он боялся испортить всё одной ошибкой. — Тогда... спокойной ночи, Юнги, — сказал он. Глаза Юнги мягко блеснули в темноте. — Спокойной ночи, Чимин. На следующее утро Чимин проснулся с ощущением лёгкости, которого не испытывал, кажется, никогда. Он шёл на тренировку, и мир казался ему ярче и дружелюбнее. Однако эта эйфория длилась недолго. Как только они с группой начали репетицию, Юнги-куратор снова взял верх. Он был требовательным, даже жёстким. — Соён, твой вход на восемь тактов позже! Чимин, ты сбиваешь дыхание на втором куплете, когда поднимаешь руку! Снова! — его голос гремел по студии, не терпя возражений. Они репетировали до седьмого пота. Пак чувствовал, как горят мышцы, а голос срывается от усталости. В перерыве он, тяжело дыша, прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Юнги подошёл к нему с бутылкой воды. — Вот, пей. Малыми глотками. — Спасибо, — прохрипел Чимин, принимая бутылку. — Ты сегодня... особенно суров. — Потому что шоу через две недели, — ответил Юнги, и в его глазах не было и намёка на вчерашнюю мягкость. — И потому что я верю, что вы можете быть лучше. Все вы. И ты — особенно. Я не могу позволить тебе выступать вполсилы, Чимин. Никакие... личные чувства не должны влиять на работу. Понял? Эти слова прозвучали как удар холодной воды. Но это был не грубый удар, а отрезвляющий. Чимин выпрямился и кивнул. — Понял. — Хорошо. Тогда отдохни пять минут и снова на точку входа перед припевом. Они отработали ещё три часа. Когда Юнги наконец объявил об окончании репетиции, все пятеро были готовы рухнуть без сил. — Собирайтесь, — сказал Юнги, уже собирая свои вещи. — Завтра в девять утра. Не опаздывать. Ребята молча поплелись в раздевалку. Чимин задержался, чтобы попить воды. Юнги подошёл к нему, когда в зале никого не осталось. — Ты в порядке? — его голос снова стал тихим и заботливым. — Да, — Чимин вздохнул. — Просто... тяжело. Иногда я забываю, насколько ты бываешь строгим. — Это моя работа, — Юнги положил руку ему на затылок, и это простое прикосновение сняло часть усталости. — Я твой куратор. И я должен быть тем, кто выжмет из тебя всё лучшее, даже если тебе будет больно. Потому что я знаю, что ты сможешь. Потому что я видел, на что ты способен. На сцене и в жизни. Он помолчал, глядя на него. — Ты не злишься? — Нет, — честно ответил Чимин. — Я понимаю. Просто нужно время, чтобы привыкнуть... к переключению. — Мне тоже, — признался Юнги. — Но мы справимся. Договорились? — Договорились. Выйдя из здания лейбла, они обнаружили, что на улице начался настоящий ливень. Дождь хлестал с неистовой силой, превращая улицы в бушующие потоки. — Великолепно, — мрачно констатировал Юнги, глядя на водяную стену. — Машина на другом конце парковки. — Бежим? — предложил Чимин. — Бежим. Они рванули под проливным дождём, но через несколько секунд промокли до нитки. Добравшись до машины, они ввалились внутрь, тяжело дыша и смеясь, с них текли ручьи. — Выглядим как утопленники, — фыркнул Чимин, отряхиваясь и разбрызгивая воду по салону. — Зато весело, — Юнги завёл двигатель и включил печку на полную мощность. — Держи, — он протянул ему салфетки из бардачка. Пока они отогревались и пытались хоть как-то высушить волосы, в машине стояла уютная, почти интимная атмосфера. Шум дождя по крыше заглушал всё остальное, создавая ощущение их собственного маленького мира. — Я сегодня получил письмо, — вдруг сказал Юнги, глядя на залитое дождём лобовое стекло. — От организаторов шоу. Они хотят, чтобы мы... то есть ты и твоя группа... подготовили ещё один номер. Кавер на известную песню. Это будет сюрприз для зрителей и жюри. — Какую песню? — насторожился Чимин. — Они оставили выбор за мной. И я уже решил. Но это будет сложно. Очень сложно эмоционально. Песня... о потере. О сожалении. О том, как рушатся мечты. Чимин посмотрел на него, пытаясь понять. — И ты думаешь, мы справимся? — Я знаю, что справитесь. Потому что вы все прошли через что-то подобное. У каждого из вас была своя боль, своя потеря, своё сожаление. — Юнги перевёл на него взгляд. — И у тебя... есть своя. Ты сможешь пропустить это через себя. Я помогу тебе. Мы сделаем это вместе. Он произнёс это с такой непоколебимой верой, что Чимин почувствовал, как его собственные сомнения отступают. — Хорошо, — твёрдо сказал он. — Мы сделаем это. Юнги улыбнулся, и в его улыбке была гордость и та самая, редкая нежность, которую он позволял себе показывать только в такие моменты. — Тогда завтра начнём с разбора песни. А сейчас... — он взглянул на ливень за окном, который начал потихоньку стихать, — похоже, мы можем наконец-то поехать домой. Они ехали в тишине, под мягкий шум дождя и вентилятора печки. Чимин смотрел в окно на размытые огни города и думал о том, насколько странной и непредсказуемой оказалась его жизнь. Всего несколько месяцев назад он был запуганным школьником, а теперь он сидел в машине с человеком, который был ему и учителем, и куратором, и... чем-то большим. И впереди у них была сложная работа, шоу, которое могло всё изменить, и эта хрупкая, новая связь между ними, которую им предстояло бережно выстраивать. Когда они подъехали к дому, дождь почти прекратился, оставив после себя чистый, влажный воздух и блестящие тротуары. Они снова поднялись на лифте, на этот раз в комфортном молчании. Когда лифт остановился, они вышли в знакомый коридор. — Значит, до завтра, — сказал Чимин, останавливаясь у своей двери. — До завтра, — кивнул Юнги. Он сделал шаг в сторону своей квартиры, но задержался. — И, Чимин... не переживай насчёт завтра. Всё будет хорошо. — Я знаю, — улыбнулся Чимин. — Потому что ты со мной. Он повернулся, чтобы открыть дверь, чувствуя на спине взгляд Юнги. Он не оборачивался. Он просто знал, что тот смотрит ему вслед. И в этом знании была тихая, уверенная сила, с которой он мог свернуть горы. Или, по крайней мере, спеть о самой глубокой боли так, чтобы она превратилась в нечто прекрасное.