И вновь цветёт сирень... 2: Возвращение в прошлое

Ранее… Сухаревская башня.

«За мно-ой… Или сюда-а…» Может это, конечно, и не самая лучшая затея, следовать неизвестно куда и непонятно за кем, или чем, но обычно дремлющая интуиция активно намекала, что на этот раз мне следует довериться этому неизвестному нечто. Так что, повинуясь странному голосу, который словно пробирался прямо под кожу, я и не запомнила, как очутилась внутри башни. Что самое странное, внутри она оказалась намного больше, чем выглядела снаружи. Да и откуда в ней вдруг взялся этот лабиринт из коридоров, где всё освещение состояло из непонятно откуда тянущейся нити лунного света? Я вообще там где надо?.. «Зде-есь… Дотронься». — Здесь… А где это «здесь»? — проворчала я, смотря то направо, то налево. — Да и зачем? Раз уж есть голос, можно было бы и уточнить! Ладно, попробуем так… Я принялась ощупывать каменную стену по правую руку от меня. Ничего не произошло… Что ж, перейду ко второй. Когда уже начало казаться, что и на этот раз ничего не произойдёт, пальцы вдруг наткнулись на едва ощутимый бугорок. Повинуясь чутью, я посильнее надавила на него. И тут случилось то, чего я совершенно не ожидала — меня засосало. В прямом смысле этого слова! Без приукрашивания. Втянуло как макаронину прямо в стену, в этот бугорок! Испугаться я успела изрядно, прежде чем меня выбросило на каменный пол по другую сторону стены. Когда зрение пришло в свою не идеальную норму, я, продолжая жадно хватать ртом затхлый воздух, выкрикнула в пустоту: — Это что вообще такое, а?! Да я… Но мне не дали всласть покричать. Прямо над ухом раздалось тихое, но пробирающее до мурашек: «Т-с-с…» Вздрогнув, я поспешно обернулась, но никого не увидела — хотя в этой небольшой комнатке, где я оказалось, как и в коридорах не было окон, но в ней почему-то какими-то волнами передвигалось бледно-голубое освещение. По форме напоминало нити краски в воде, когда художник только что ополоснул кисть. Тут я заметила краем глаза движение сбоку у стены. Каково же было моё удивление, когда там, где ещё секунду назад было пусто, появился небольшой выступ, а на нём виднелась небольшая книжка в чёрном переплёте. «Неужели это то, о чём я думаю?» — тут же пронеслось у меня в мыслях. В два шага преодолев расстояние, отделявшее меня от выступа, я, словно боясь, что она вот-вот исчезнет, схватила книгу, тут же принявшись её листать. — Ну и шрифт!.. — протянула я озадаченно, где-то спустя минуту захлопнув книгу и убрав её в карман на юбке. — Хорошо хоть название на латыни соизволили написать. Что ж… Вот она, та самая знаменитая реликвия. И что теперь делать дальше? Вопрос был задан просто в воздух, никакого ответа на него я, разумеется, не ожидала. И потому легко представить охвативший меня испуг, когда за спиной вдруг раздалось: — Здравствуй, милая. Вот ты и добралась до меня. Голос был приятный, мелодичный… И всё же у меня волосы встали дыбом. Круто развернувшись на каблуках, я едва удержала равновесие, попутно воскликнув: — Проклятье! Это что ещё за шутки такие?! Хотите, чтобы меня хватил удар? Правда последние слова едва не застряли в горле, когда я увидела, кто стоял напротив меня. Ведь это была я… Только у этого отражения был куда более величественный вид. И одеяние другое совсем, чем-то напоминало костюм древнеегипетской царицы. И волосы намного длиннее… Аж до пола достают. «Это она! — я невольно задержала дыхание. — Это — та самая королева! Коей я была когда-то. Но… как? Она же мертва…» — Трижды ты пыталась возродиться, — продолжила она в это время, продолжая мягко улыбаться мне, словно своему ребёнку. — Три девушки, три эпохи… Вот только первой не было даровано сердце, что смогло бы любить кого-то больше, чем себя. Второй же не хватало силы пойти против кого-то сильнее неё и стоять на своём до конца. А вот третья высшей милостью подошла по всему… «Такое ощущение, что это чем-то напоминает запись на видео, — пронеслось у меня в мыслях. — Она смотрит на меня, но будто не замечает. Неужели это место… что-то вроде временного вакуума, где был запечатан этот её образ? Мне о подобном как-то рассказывала Мария». — …Вот только тот, ради кого она возродилась, остался в одном времени с той, первой девушкой. Но их встреча всё же состоялась… Но не бывать вместе тем, кто из двух разных эпох. Таков закон. И до той поры будет так, пока оба не докажут, что их встреча была волей судьбы, а не случая. Тяжёлый путь предстоит обоим… Но какие бы жертвы не принесли они, ничто не поможет до тех пор, пока ты не отдашь свою жизнь по доброй воле, а твой возлюбленный не пройдёт по пути Орфея — ты наверняка уже знаешь кто это. «Я… Что?! — дыхание перехватило, и я судорожно ухватилась за горло. — Я что… Должна погибнуть? Нет… Нет, нет! Это невозможно! Нет!» — …И если храбро сердце твоего избранника, а любовь горит в нём ярче солнца, тогда сама Смерть отступит перед вами, и откроется путь в мир, где отныне никто и ничто не посмеет вас разлучить. «А вот это уже похоже на дешёвый разводняк, не находите?» — криво усмехнулась я и, так как ноги отказывались дальше удерживать меня, предпочла осесть на пол. — Это единственный шанс для обоих, дабы быть вместе. Ежели не сумеете пройти это последнее испытание, спустя века вновь возродитесь и начнёте весь этот путь с начала. «Да она что, заранее знала, что я буду думать об этом «великолепном» предложении?!» — я со злости хлопнула по полу. — Помни, дитя, ваша судьба находится в ваших руках, — при этом образ королевы вдруг безошибочно нашёл мой взгляд, буквально поймав его в плен — отвернуться я уже не могла. — И в ваших силах исправить то, что когда-то уже не смогли преодолеть в своей самой первой жизни. Вы уже совсем другие, хотя всё ещё остаётесь нами. Так дайте себе шанс на счастье, но сперва побудьте для этого смелыми. «Нет, нет, нет! — сумев наконец отвернуться, я быстро, в отчаянии, замотала головой. — Я отказываюсь принимать это! Я не верю тебе, нет!.. Это совершенно невозможно! Я не могу расстаться с жизнью по своей воле! Да и никто не может, если он в здравом уме! Я не могу… Не могу… — дорожки жгучих слёз обожгли лицо. — Ну почему всё должно быть именно так? Неужели нельзя иначе? Почему нельзя?..» В это время она продолжила говорить: — Это была первая часть послания, кое я оставила тебе, дитя, едва узнав о том, что будет со мною и моим уже погибшим любимым спустя множество столетий. Я видела, что вы можете всё исправить, и потому оставляю тебе эту страшную подсказку. Теперь выбор за тобой. Готова ли ты спустя столько веков снова пожертвовать всем ради своей любви? И пока ты ещё думаешь над ответом, послушай о том, что тебе ещё следует знать. Для начала о неких брате и сестре Овсовых… …Не знаю спустя сколько времени я покинула башню. Казалось, что здесь, снаружи, не прошло и минуты… В то время как там внутри я по ощущениям провела не меньше трёх часов. Недолго постояв возле башни, прислонившись к ней, я заставила себя сделать первый шаг. Потом второй, третий… Я ещё не смирилась с этой новой жестокой реальностью, но уже понимала, что решение мною принято. Оставалось лишь найти в себе силы сделать это… В помощь мне была полученная информация. Не только про Овсовых, но и про девицу Марью… Тут меня внезапно пронзило осознание: «Но как же Никита поймёт, что ему потом делать?..»

***

Сейчас

(С этого момента повествование пойдёт от третьего лица). Не твёрдой поступью, слегка пошатываясь, Никита переступил границу поляны, где расположилась община Рады. В руках юноша крепко сжимал бездыханное тело Агнии, словно боялся, что кто-то может её украсть у него. Покрасневшие глаза уставились мутным взглядом в одну точку… Он шёл, но словно бы не понимал куда. Бредущие впереди Белов и Корсак всю дорогу то и дело молча посматривали на Никиту, после чего неизменно обменивались мрачными взглядами. Замыкал их группу Самуил, в свою очередь несущий на руках обессиленную Марью. Девушка едва подавляла рвущиеся из груди рыдания, закрыв лицо руками… Во время переполоха, вызванного появлением Николая Овсова в тронном зале, Самуил, не теряя времени, бросился туда, где, как он знал, содержались пленники. На его счастье их не стали уводить в другое место. Да и из охраны осталось всего двое… Не проблема для довольно сильного колдуна. Освободив двух Мортамбров и шипящего Графа, юноша поспешил вместе с ними вернуться в тронный зал… Как раз чтобы застать момент, когда Овсов вторым выстрелом пробил насквозь грудь Брюса, но на самого охотника в этот же момент напали со спины… Помочь ему уже было нельзя. — Да что тут творится, чёрт возьми?! — процедил сквозь зубы Белов, едва не до треска сжав в руках непонятно откуда взявшийся меч. Такой же возник и в руках Корсака. — Похоже теперь нашей прежней службе действительно пришёл конец, — со вздохом отметил он, окинув взглядом то, что осталось от Высших — каменную статую Лилит и обмякшее дряблое тело Брюса, залитое кровью, с торчащей из груди стрелой. Тут юноши заметили Никиту, склонившегося на телом девушки в черной амазонке. Вокруг них прямо на глазах расползалось алое пятно… Их изумление моментально переросло в ужас — они не могли не узнать эту несчастную. А рядом с ними, упав на колени, находилась Марья, с безумным видом вцепившаяся обеими руками в свои волосы. К ней незамедлительно подбежал Самуил, сжав в объятиях. Девушка тут же дала волю рвущейся наружу бури… Пиджак юноши поглотил её крики, впитал безудержные слёзы… Ну а плечами, и не только, довелось испытать на себе силу её ударов. Сжав челюсти, Самуил молча терпел всё, понимая, что сейчас ей это необходимо. Зато оставшийся на сердце шрам будет гораздо меньше… Граф же, скрывшись из виду, издал не слышимый ни для кого пронзительный вой, полный разрывающего на части отчаяния. Он не видел ни двух уничтоженных Высших, ни творящийся вокруг хаос… Его взгляд был прикован только к мёртвому телу Агнии. Не замечая сжимающего её Никиту, Граф пробрался на грудь девушки, с содроганием взглянув на пронзившую её стрелу. Затем, жалобно мяукнув, кот, вернее дух, свернулся клубочком… А тем временем, среди толпы шокированных, обезумевших колдунов — кто-то пытался убежать, кто-то пользовался моментом и решил свести счёт с давними соперниками, кто-то просто впал в панику от страха, — искусно лавировали Белов и Корсак, в одиночку оберегая выпавших из реальности товарищей. Главная сложность состояла в том, что они могли только отгонять, но никак не убивать. А настроения в их адрес не становились дружелюбнее по ходу дела… Нападения стали чаще, и это был лишь вопрос времени, когда бывшая свита окончательно объединится против чужаков. — Плохо дело, — заметил Корсак, быстро вытирая взмокший лоб тыльной стороной ладони. — Да, помощь бы не помешала, — согласился Белов, покосившись на Никиту, Самуила и Марью. Нет, эти трое совсем не помощники сейчас… Тут в зале вдруг вспыхнул ослепительный яркий свет и возле них возник портал. — Быстрее, сюда! — повелительно прокричал им оттуда голос Рады. Не теряя ни секунды, Белов и Корсак бросились к Никите, помогая ему подняться. В руках он так и продолжал держать Агнию… Самуил же, подхватив Марью, уже сам двинулся к порталу. К слову, из остальных колдунов подойти к нему почти никто не решился… Но и тех быстро отогнали мечи юношей. Вот так они и оказались в общине Рады, провожаемые напоследок тяжёлыми взглядами исподлобья Филиппа и Кирилла.

Само собой, их появление сильно встревожило обитателей поляны. Люди всё ещё помнили, что произошло с ними совсем недавно, и потому каждый гость встречался настороженно. Но когда эти «гости» состояли из двух Мортамбров, двух колдунов и одного полуживого мужчины, мёртвой хваткой вцепившийся в тело молодой женщины, чья грудь насквозь пробита арбалетный стрелой… Тут невольно начнёшь волноваться, стремясь как можно скорее узнать в чём дело. Поднявшийся ропот не миновал ушей Григория Ильича и Гаврилы, кроме того, несколько раз был упомянут некий «тот самый молодой князь», так что Оленев-старший в сопровождении бывшего камердинера незамедлительно поспешили навстречу к виновникам этих разговоров. И настигли их уже после того момента, когда Добран по велению стоявшей поблизости Рады унес тело Агнии в один из дальних шатров, но перед этим Никита никак не желал отпускать её, едва не восклицая в слух подобно одержимому: «Нет! Не отдам! Она моя!» Но бурлящие где-то в глубинах эмоции с каждой секундой становились всё более блёклые. Пока не затихли вовсе… Но продолжили приносить ничуть не меньшую боль. Никита даже подумал, что если бы они вырвались у него наружу криком, слезами или же любыми другими проявлениями, то стало бы хоть немного легче. Тогда он смог бы вдохнуть хоть чуть больше, чем на четверть от возможного… Но ничто не облегчало сдавивший грудь железный обруч. Ничто не могло заставить истязающие изнутри шелестящие голоса умолкнуть… Никите казалось, что со смертью Агнии он потерял и свою собственную душу… И теперь оставшаяся пустая оболочка медленно, в тяжёлых муках, погибала. Как бы он не цеплялся за Агнию, сил удерживать тело девушки у него почти не оставалось, так что уже вскоре внушительная фигура Добрана вместе со скорбной ношей скрылась за пологом. Туда же мрачной вереницей зашли несколько девушек. А Никита, не решившись последовать за ними, так и остался на месте, с безвольно опущенными руками, и продолжал мысленно шептать: «Отдайте мне!.. Верните мне!.. Она моя…» Но кого же он молил? И, главное, о чём? Имел ли в виду только тело несчастной или же… эти слова подразумевали нечто иное, выходящее даже за рамки возможностей большинства богов? — Никита! — возможно, громкий возглас Григория Ильича очень вовремя ворвался в разум юноши, недоступный в этот момент даже для него самого, и оттого совершенно неуправляемый, даже чуть-чуть. — Батюшка? — с трудом произнёс Никита, обернувшись, и тут же встретился взглядом с не верящим в своё счастье князем. Что-то ёкнуло в сердце сына, который совсем недавно в какой-то момент потерял всякую надежду на встречу с родителем. — Батюшка… С этим словом, что едва слышно сорвался с пересохших губ, Никита нырнул в крепкие, жёсткие объятия отца. Старик стиснут его так, словно хотел через эту боль донести самую малую долю того ужаса, который ему довелось пережить за это время. Либо же он просто боялся, что если хоть чуть ослабит хватку, то Никита опять исчезнет куда-то… Сбоку от них, не решаясь вторгаться в этот миг, топтался Гаврила, то поднимая руки, то опуская, то раскрывая рот, то закрывая, так как любые слова казались не теми, какие нужно было произнести именно сейчас. Но тут цепкий взгляд Гаврилы заметил то, отчего у него опять всё похолодело, и он тут же воскликнул: — Ай, Никита Григорьевич! Что это такое?.. Кровь? Боже, да вы весь в ней! А теперь и Григорий Ильич… Вы ранены?! — Что? — князь тут же отстранился, с тревогой оглядев сына с ног до головы, а после уставился на свои руки, смотря на них так, словно эта кровь вдруг ни с того ни с сего начала сочиться из его кожи. — О куда это?.. — Не бойтесь, батюшка, это не моя кровь, — глухо ответил Никита. Крохотный огонёк радости от встречи с отцом потух от напоминания о жестокой реальности. — Фух… Но чья же тогда? — Агнии, — помедлив, выпалил Никита. — Агнии? — встрепенулся Гаврила. — Что с ней? Горло юноши свело судорогой… Он хотел ответить, но язык не подчинялся, не желал произнести эти страшные слова. Поэтому Рада, стоявшая всё это время молча и наблюдавшая за ними, ответила сама: — Она мертва. Верне убита. Гаврила ахнул и машинально ухватился за руку Григория Ильича. Князь, зашипев от боли, тут же резко стряхнул её. Никита же, рвано вдохнув, прикрыл глаза — ему было невыносимо слышать эти слова… Словно на кожу вылили ещё одну порцию кипящего масла. — Но… как же так? — дрогнувшим голосом спросил Гаврила, прижав затем по рту дрожащие ладони. И тут он каким-то образом сумел заметить, как Григорий Ильич в смятении переводил взгляд то на него, то на сына. Князю и самому стало невыносимо больно от этой новости… И всё же он не до конца понимал их реакцию. Это было видно по нему. А вот Никита… «Неужели… Неужели он вспомнил? Ай-ай, как не вовремя!» — запричитал про себя Гаврила. Рада же без промедления принялась рассказывать как и что было там, в тронном зале. Для Никиты это было уже слишком, поэтому он широким шагом направился прочь, бросив перед этим короткое: «Простите». — Не нужно, — остановила Рада порыв двух мужчин последовать за ним. — Дайте ему время наедине с собой. Он нуждается в этом. — Не понимаю, почему мальчик выглядит так, будто со смертью этой женщины он… словно сам начал угасать? — с неприкрытой тревогой спросил Оленев-старший. — Гаврила, в чём дело? — Эм-м… — кашлянув, бывший камердинер с сомнением, и в тоже время с мольбой покосился на ведьму. Он понимал, что Григорий Ильич не поверит ему, только обозлится. Вздохнув, Рада всё же решила прийти на помощь. — Сейчас вы сами всё поймёте, князь, без наших объяснений, — с этими словами она шагнула к нему, положив ладонь правой руки ему на голову. В это же время с той стороны, куда ушёл Никита, послышался надрывный, раздирающий душу на части крик… И лишь деревья в этот момент стали свидетелями тому, как Никита повалился на землю, уткнувшись в неё головой, и с размаху ударил кулаками по смятой траве, даже и не думая больше сдерживать рвущиеся на волю потоки обжигающих слёз.

***

Спустя несколько часов юноша, чьё лицо вновь стало подобным каменной маске, заставил себя зайти в шатёр. Агния, переодетая в чистое белое платье, лежала на деревянном столе. Тонкие руки были сложены на груди, густые чёрные волны длинных волос аккуратно тянулись по бокам вдоль тела. На бледном лице навек застыло безмятежное выражение, словно она только что прилегла, дабы вздремнуть, и вот-вот поднимется снова. — Но этого больше никогда не будет… — обречённо прошептал Никита, тяжело усевшись на стул, стоявший как раз возле стола. — Какое страшное слово «никогда»! Семь букв, а какая чудовищная сила сокрыта в их союзе! Ты этого не понимаешь, пока сам не сталкиваешься с тем, что никогда не сможешь исправить или изменить. Но самое ужасное то, что нам после этого остаётся жить с одной мыслью — а мог ли я не допустить этого?.. Умолкнув, Никита с трепетом чуть коснулся холодной руки Агнии. Полная горечи улыбка тронула его губы, и он, всеми силами загоняя обратно снова подступившие слёзы, заговорил чуть громче: — Даже сейчас ты прекрасна… Агния… Моя милая… Любимая… Прости меня, что не вспомнил тебя раньше. Прости, что тебе пришлось столько перенести из-за меня. Если бы я только был хоть немного умнее и сильнее духом… И ты не осталась бы одна со всеми свалившимися на нас бедами. Прости меня, если сможешь когда-нибудь… Ибо я себя никогда уже не прощу. Агния… Если бы ты могла открыть глаза, бросить на меня свой ясный взгляд ещё хотя бы раз!.. Если бы ты могла последний раз спеть мне, Агния… Я бы всё отдал, лишь бы ты вновь явила неземной свой голос! Ты моя гибель, Агния, мой рок. Моя душа, моя любовь… Неземная любовь несчастного грешника… — подняв покрасневшие глаза к потолку шатра, Никита прокричал: — Господи, чем же заслужило людское племя таких наказаний?! Отчего на нашем пути столько боли и страданий? На что дано нам сердце, коль я счёт бы высшей милостью, если бы мне его вырвали? — Помолчи, пока молнией по башке не получил, глупый! — рявкнул зашедший в шатёр Григорий Ильич. — Батюшка… — одинокая слезинка всё же скатилась по щеке Никиты. — Почему это так больно?.. Ведь мы же знаем, что не вечны, что рано или поздно путь каждого из нас оборвётся. Так почему мы никогда не готовы?.. — Не знаю, друг мой, — вздохнул князь, с усилием подняв со стула Никиту и заключив его в объятиях. — Видимо мы, люди, очень любим себя жалеть. Ведь кому сейчас плохо? Агнии? Нет, она уже ничего не чувствует, её душа далеко отсюда. Плохо нам, живым. Мы горюем по тому, что стало важной частью нашей жизни, и вдруг оказались лишены этого. Нам больно из-за самих себя… — Что же с этим делать?.. — глухо прошептал Никита, утыкаясь лицом в плечо отца. — Ничего, друг мой. Главное, не закрывайся от людей. Ты не остаёшься один, кого бы ты не потерял. Помни об этом. Сломанное срастётся, кожа восстановится, и ты со временем научишься жить с этим шрамом. Все мы такие, сынок, это наша общая боль, на этот рок обречено всё человечество. — Я не готов смириться с этим, батюшка… — И я, друг мой. И я… Григорий Ильич закусил щёку, невольно вспомнив о матери Никиты… И на что, спрашивается, Рада вернула ему все воспоминания?! Без них было менее тоскливо… С другой стороны, в них сохранено столько ценных мгновений!.. Нет, терять их снова он не был готов. — Просите… — вдруг, как будто услыхав своё имя в мыслях старого князя, в шатёр заглянула ведьма. — Вы уже закончили? Мне необходимо поговорить с Никитой. — Да, конечно… — немного растерянно проговорил Григорий Ильич, напоследок покрепче сжав сына. — О чём вы хотели поговорить? — с безразличием поинтересовался юноша, когда его отец покинул шатёр, и бросил на ведьму холодный взгляд. — Полагаю, ты мог и сам догадаться, — Рада с печальной улыбкой взглянула на Агнию. — Мне уже не хватает нашей Воды… Никита вопросительно изогнул бровь. — В нашу первую встречу я так назвала Агнию, — пояснила женщина. — Тихая, ласковая, но одно неосторожное движение — и всё, сразу начинается шторм. Да, судьба жестока… — Если это и есть то, зачем вы пришли, то вам лучше уйти прямо сейчас, — вновь отвернувшись, сказал Никита, складывая руки за спиной. — Я ещё не готов к таким разговорам. — Ты никогда не будешь готов, поэтому изволь слушать и не указывать мне что делать! — сурово перебила Рада, после чего протянула ему небольшой листок. — Но раз ты в таком настроении, проявлю понимание. Вот, возьми эту волшебную записку. В том смысле, что тебе будет весьма интересно и полезно это прочесть. Меня, если что, ты найдёшь в моём шатре. — Что это? — Читай, — коротко бросила Рада, уже выскользнув из шатра. Никакого любопытства эта «волшебная» бумага не пробудила в Никите, а вот поведение ведьмы его весьма озадачило, поэтому он нехотя развернул его. Написанный второпях текст гласил:

«Мой дорогой Никита!

Пишу в надежде, что ты сумеешь это прочесть, и к тому моменту у тебя уже восстановится память. И если ты держишь этот листок, значит всё сложилось так, как и должно было… Пожалуйста, прости меня за это. Уверяю тебя, я бы никогда не пошла на это, если бы не узнала только что одну деталь — это наш единственный путь, чтобы получить шанс быть вместе. Но сперва я должна была стать Эвридикой, дабы ты затем повторил путь Орфея. Надеюсь, в наших силах исправить финал этой печальной легенды… И да, ты правильно понял — отправься за мной в загробный мир. Помоги вернуться назад. И тогда мы, двое из разных веков, докажем своё право быть вместе. А иначе нас всё равно разлучили бы в конце-концов…

Я буду ждать тебя, любимый, где бы не оказалась моя душа. Буду ждать, даже если ты так и не придёшь никогда… Я понимаю, что такое может быть, ибо я не в праве требовать от тебя так рисковать, но сердце всё равно хочет верить, что надежда во мне не напрасно горит. И даже холод смерти никогда не сможет её погасить. А может… это любовь не даёт мне отчаяться? Ведь она была моей опорой все эти месяцы, даже когда я не помнила о ней. И она же будет моим якорем в том пугающем своей неизвестностью мире. Поцелуй за меня нашу дочку…

На веки

любящая тебя Агния.

P.S. Бумагу и карандаш я стащила со стола «дядюшки» Лидии, находясь при этом возле Сухаревской башни. А он за этим столом как раз сидел. Надеюсь, теперь он окончательно убедится, что сошёл с ума».

Дочитав до конца Никита, хоть и не смог не улыбнуться слегка одними уголками губ, выронил листок из будто окаменевших пальцев. — Так вот что ты имела в виду… Твои последние слова… Теперь я понял. Никита задержал долгий взгляд на лице жены. В памяти сами собой проносились картинки из их прошлого… Растянутого на три разные эпохи. Но то, что ждало их впереди, казалось намного более безумным. Да оно таковым и было!.. — Но разве мы не сошли с ума ещё тогда, когда впервые столкнулись на той улице? — Никита почувствовал, как в почти мёртвой душе загорелась… надежда. Опасное чувство, но благодаря которому даже самая засушливая почва обретает жизнь. Пусть даже на миг. И шатёр Никита уже покинул с горящими решительным огнём глазами. Он шёл прямиком к Раде, не замечая никого вокруг, и готовый, если понадобится, заставить её указать путь в те места, куда отправляются души…