Как мы спасали солнце

По коже щекотливо стекают капли, оставляя мокрые тропинки, и Гарри снова просто смотрит. И весь мир, по мановению колдовской палочки, будто замедлился. Луи облизывает ярко-красные губы и поджимает, выгибается, словно гарпия, потянувшись за комком одежды на плетёной крышке бака с грязным бельём. Он клонится к ступням, и Гарри может очертить позвонки один за одним, счесть, и это видится гораздо проще счёта звёзд на небосклоне. Родинки на его плечах вновь увлекают его в неизведанные рубежи неделимой вселенной, гипнотизируют и затягивают в безмерность, но он держится, сфокусировав взгляд на ритмично поднимающейся чёрной резинке с надписью «Calvin Klein». Ее придерживают худые пальцы, они, скользя, тянут ее вверх, останавливаются на выпирающих бёдрах и хватко отпускают, складно перепрыгивая на хрупкую талию и, едва шевелясь, барабанят по ее линии. Гарри очарован. Луи перелицовывает футболку, порознь рукава. Она такая зелёная, что Гарри хочется плакать. Его прожигает трепет. Томлинсон бросает беглый едкий взгляд, и Гарри уличает его. Луи набрасывает футболку, на мокрое тело и отпускает, дозволяя ей низойти, но он поймает ее над самой землей. Надевает через голову, и она вбирает влагу, прилипает к телу и облегает формы. Гарри сражён. — Что же ты молчишь, детка? — он встаёт перед зеркалом и прикрывает один глаз, словно хочет рассмотреть себя лучше, как мальчик, никогда не видавший своей особы. Гарри не стремится сознаваться себе, а уж тем более Луи в том, что он просто соскочил с катушек. Он обнимает малыша сзади и прикладывается подбородком к его плечу. Без ума. — Все хорошо? — Луи педантично оглаживает теплую прядь волос Гарри. Не потому, что она измялась или мешала, Луи просто нравились его волосы. «Они такие коричные», — сквозь смех щебетал он. Черт ведает, что это значит. — Ты сам не свой последнее время. — Я не знаю… бессонница вернулась, атаки тоже. Смотрю на тебя, и только ты мое спасение. — Это не шутки, крошка, — он неумышленно повел бёдрами, — Гарри хочет упасть на колени и стиснуть в руке до упора. — Я запишу тебя на приём к Бекки, хорошо? — Нет, только не Бекки, — он захныкал — в его голове всплыли воспоминания о крашенной в темно-рыжий женщине с криво подстриженной челкой и рисованными агатовыми бровями. Она ни жизнь, ничего не понимала, только спрашивала о проблемах в семье и с общением, а когда таковых не оказывалось, то писала гелевой, скрипучей ручкой на салатовом стикере назначения, которыми завсегда оказывались какие-то успокоительные травы. — Она даже не слушает! — Мистер Чейн? — Ты смеёшься? Он меня больше загоняет, чем лечит! — Гарри зарывается носом в мокрые волосы Луи, пытаясь выбросить из головы раздражающе сияющую золотом лысину и устрашающий плотоядный оскал в бонус к тембру такой частоты, какой разве что слоны якшаются. — Хорошо, я попробую узнать о наличии в округе хорошего психотерапевта, но и ты тоже не ослабляйся. Терапия во многом зависит от пациента. — А, может, сначала просто к терапевту, а он уже посмотрит и выпишет направление? — Смотри сам, малыш. — Да, запиши меня к терапевту. — На следующей неделе, да? — Да, на следующей неделе. Эта очень тяжелая, ну, ты знаешь. — Знаю-знаю. — Ты всегда понимаешь меня лучше всех. Луи отрывает взгляд от своего отражения и глядит на отражение Гарри. Внимательно, собрано, фиксировано, вдумчиво, не стопорясь, изучая, будто запоминает все мелочи, чтобы составить портрет. — Ты любишь меня? — Конечно да. — Скольким ты уже сказал это? — Всем. Я всем сказал, что люблю тебя.

***

Гарри обволакивает мрак. Он со всех сил держится, чтобы не смежить зеницы, но чувствует, впрочем, как уставшие зрачки выпадают за глазницы. Меж сахарных губ зарождается пропасть, как огромный обрыв в огромный мир, с огромными голубокрылыми бабочками, синхронно взмахивающими крылышками, всякий раз чувствуя его. Луи укладывает студеный палец на хрустальные уста, чуть надавливает. И без того полные, они сплющатся, став больше самой вселенной. Он ведёт пальцем вниз, оттопыривая нижнюю губу, и целует нежно. Гарри хочет прикоснуться, но на запястье его цепь. — Тсс, — Луи бренчание и легкий натруженный сип слышит. — Не двигайся, детка. Я все сделаю сам. Услади только мои уши своим дыханием, — шелестит он, едва касаясь мерзлыми губами уха. Мочку облизал, слегка прикусил, форсировав звон серьги, попавшей на зуб. Луи задирает повязку. Он хочет увериться, что малыш в порядке и ещё раз взглянуть в тошнотворно зелёные глаза. В них сияют звезды. Он продолжает от места, где закончил — ведёт плавную черту от подбородка к острым ключицам и худой шее, стопорясь только для того, чтобы оставить очередную гематому на ветхой, как осенний лист, коже. Кадык взлетает кверху, но после возвращается к линии, ловко очерченной перстом, как бешеный спидометр, подсчитыващий километры до цели. К широкой прикладывается груди, обводит в кружок языком левый сосок и ниже, к животу. Тот как ладья на синих волнах вздымается, с барашками мелкими-мелкими и линией берега золотистого — не загоревшей кожи. Но ладья стихает, замирает, когда Луи прикусывает, и чует, как хриплое «а» комнату заполняет. Сначала короткое, почти неслышное «а», а следом тягучее и сладкое «а» с беглым намеком на «х», как горный мёд, что стенки горла облаками выстилает и приятно изнутри щекочет. «А~ах» в воздухе оцепенело. Оно пахнет латте с шоколадным сиропом, приторным, но до волшебного вкусным. Луи опускает язык во внутреннюю часть бедра и прислушивается. Гарри гортань закрыл, теперь в духе не «а~ах», а «м~м», не такое звонкое, но такое же блаженное и глубоко желанное. Он приподнимается на локтях и на головку дует, Гарри стонет протяжно, резко дёргается, влажный скрип кровати обнажая. Луи возвращается, в опухшие губы снова целует, о его своим естеством трется, но мешкает. Он хочет, чтобы малыш попросил. — Лу~и, — Гарри имя, еле шевеля устами, выдохнул и тихо-тихо умолял. Тот улыбается лишь, мягкосердечно и безвинно, и с полки глянцевитую пачку берет, но прежде, чем к делу, наконец, приступить, зубами повязку стягивает, в щелку глаз внимательно смотрит и, чуть дыша, входит аккуратно. Малыш вздрагивает вновь, матрас под ними ходуном ходит, Гарри кричит, и в криках его Луи чудится безумная молитва. Он двигается вкруговую медленно, протяжно, каждый стон слушает, как там его детка? Не больно ли ему? Нравится ли? — Быстрее, пожалуйста, Лу~и… Он ускоряется, лишь чуть-чуть. Громкое стенание — Луи понимает, что малыш все, парой смазанных толчков и себя до конца доводит, вынимает, вызвав один жирный долгий «м~м» и ложится рядом, дышит в темп, так же часто и тяжело. И, кажется, Гарри счастлив, и это все, что нужно, чтобы быть счастливым тоже.

***

— Как тебе ночь? — заталкивая вещи в чемодан, между делом интересуется Луи. — Было славно, но, все же, одной только смазки на презервативе недостаточно, да и за повязкой я не вижу прекрасного лица и потрясающего тела моей любви. — Да ну тебя, — кипа белья все никак не намеревается залезать внутрь, так что Луи отчаянно тщится впихнуть невмещаемое. — И потрогать не могу. Лучше уж без всего этого дерьма, — он усаживается на подлокотник дивана. — Ну, как скажешь. Но мы ещё долго не займёмся чем-то неприличным, — Луи глядит в глаза и мельком целует. — Я буду в Донкастере, пока Лотти не закончит лечение, а это целых три недели с кепкой. — Но мы ведь будем хотя бы созваниваться по фейстайму, верно? Я буду очень скучать. — Малыш, не смогу увезти тебя к врачу сегодня. Ты сам или мне вызвать такси? — Я разберусь, Лулу, а ты, смотри, не опоздай на рейс, а то, зная тебя, ты десять самолетов пропустишь. — Иди к черту, — он выдохнул. — Мне будет очень не хватать тебя.

***

— Итак, мистер… — врач — тучная женщина с копной чёрных волос, собранных в тугой хвост, стояла спиной к Гарри, ища что-то в пестрой картотеке. — Стайлс, — он неловко сжался на больничной койке, будто меловая стена ползла на соседнюю, а он посередине, да и к тому же, похоже, простужен. — Мистер Стайлс. Напомните, на что Вы жалуетесь? — она осела за стол и взяла в толстые пальцы ручку. — Ну… у меня бессонница, частые панические атаки и головные боли. — А в чем выражается Ваша бессонница? — Я ложусь ночью и смотрю в потолок, не могу уснуть, и так до утра. Порой бывает, задремлю на пару часов, но быстро просыпаюсь и больше не сомкну глаз, и состояние странное — полусознание-полубред — смотрю на себя в зеркало и не могу понять, то ли умер, то ли у меня шизофрения… — Так, а что насчёт панических атак? — Сначала очень холодно, потом начинаю дрожать, но дрожь эта будто… звучит, наверное, очень глупо, но она внутри, под кожей, и мне страшно. Кажется, что я вот-вот упаду навзничь, и я напуган. — Головные боли зависят от внешних ситуаций? То есть, они проявляются после каких-то действий или независимо от них? — Нет, не думаю, что это связано с этим. — Есть ли какие-то наследственные проблемы со сном? — Да… мамина сестра, насколько я знаю, умерла от недосыпа. — Хорошо. Вам нужно будет пройти обследование, я сделаю запись на среду, Вам будет удобно? — Думаю да, будет неплохо. — Славно, значит, в 106А кабинет, знаете, где это? Ниже по коридору в левую сторону от выхода, там стеклянная дверь и табличка, не пропустите.

***

Он листает контакты в фейстайме, разыскивая единственный и стержневой, на букву L, прямо под Лиамом, школьным другом. Lou и рядом сердечко, зеленое. Палец стопорится возле значка вызова. В голове размыто всплывают все разы, когда они с Луи болтали по видео, и тот всегда выглядел превосходно, будь он разбуженный даже среди ночи. Гарри выдыхает. Почему-то никак не отважится. Ведь ничего страшного не случилось, правда? Даже если и случилось — Луи поймёт. Он нажимает. Гудки на много-много тысяч лет. — Привет, малыш. Все в порядке? — он, противореча обычаю, изъяснялся неумолимо медленно. Так бывало, лишь, когда он возвращался со встреч с редакторами, а значит, очень устал. Да и выглядел он утомившимся — за его портретом изголовье кровати, а воротник — пижамный. — Привет, любовь, как ты? — У меня все хорошо, только отужинал, готовлюсь ко сну. Мама спрашивала о тебе, приглашала к нам, не хочешь приехать? Уверен, природа, и свежий воздух как раз пойдут тебе на пользу. — Да, пожалуй, но у меня обследование начинается послезавтра и… — Да, кстати, что сказал доктор? — Пока ничего, говорит, без анализов ничего точно вынести нельзя, выписала мне направление на осмотр, но, я не думаю, что это может быть что-то серьёзное, может, просто стресс или легкая депрессия. — Ты рассказал ей про боли? — Да, и про атаки, и про бессонницу тоже, — Гарри почувствовал, — мышцы лица напряжены до предела. Он выдохнул, и, досчитав до трёх, расслабил все тело, растянулся на диване, как чёртов кот. — А про потливость?  — Да, — с неким раздражением бросил Гарри. — А про сердце ты ей рассказал? — Да брось, — Гарри отмахнулся, ладошкой, чуть задев экран. — Это глупости. Просто единичный случай. — Количество не отменяет факта. Это нехорошо, малыш, это не нормально. Я переживаю на этот счёт. — Не разрушай свой мозг, все будет хорошо! К тому же, — у тебя тоже бывают напасти с этим! — У меня не с сердцем, а с легкими, и не фиброз, а простые осложнения после бронхита, малыш, и, тем не менее, я узнал это, когда сходил к врачу и рассказал ему о проблемах. — У меня тоже не фиброз! — А мы не знаем этого! Потому что ты не удосужился просто взять и сказать! Это что, так сложно? Нет! Гарри, не раздумывая, ткнул на красную кнопку завершения вызова. На экране высветилась информация о звонке, и он погасил его. Больше всего на свете Гарри ненавидит, когда Луи ругается, особенно, когда матами, и, судя по всему, все этим бы и кончилось. Может, сбросить было и не самым верным решением, но Луи нужно остыть, пока он не наговорил того, о чем после пожалеет. И Гарри в этом смыслит. Ему даже жаль, что все так глупо вышло. В смысле… Луи, наверное, в какой-то степени прав, но ведь не стоит бить тревогу, если ему ну один раз стало плохо. И Гарри все ещё списывал все на излишнюю возбужденность тем днём и терпкую духоту в автобусе. Он только отошёл на кухню за чашкой чая, но звук рингтона телефона отвлёк его. Гарри метнулся в спальню, в полной уверенности, что это Луи и никто боле, но это не был Луи. «Джоанна Т» — так гласил всплывший банер. До жути добрая и с юморком, но такая язва, та самая, что Гарри кликала либо сынком, либо подонком, и та самая, что сделала Луи тем, кто он есть, и сделала его в целом. Сладкая родительница. Потрясающая матушка потрясающего любовника. Джоанна Томлинсон. — Да, нянь? — Вы с Луи опять пособачились? — Ну… можно сказать, мы были близки. А что? — Этот дурак разобиделся на весь мир, заперся в комнате и ни с кем не говорит. Я спрашиваю: «дорогой, у тебя все в порядке?», он говорит: «да, мам», а я по голосу слышу, что нет. Да и как он кричал на тебя, наверное, весь дом зрел. — Он очень хороший, нянь, просто, думаю, излишне опекает меня. Нет, я понимаю все, он волнуется за меня, я его детка, и он приглядывает за мной, но это все становится уже… ну слишком. — Он просто любит тебя, — Гарри улыбнулся. Конечно, он любит, дурак. — Так, ты к нам когда? — Не знаю пока, нужно доделать кое-какие дела здесь. — Ну, смотри, потому что Лотти не будет ещё месяц — там сроки продлили, Луи будет здесь, с Джерри, я пока не могу остаться здесь на постоянку из-за малышей, но здесь бываю частенько, думаю, перебраться сюда вместе с детьми, но Луи, наверное, просто сойдёт с ума. — Я буду стараться приехать как можно скорей. Как там Луи кстати? Я знаю, он обычно хорошо справляется с детьми, но почему-то у меня плохие предчувствия. — О да, крошка замучила его до смерти, еле сдерживался, чтобы матом с головы до пят не укрыть. Вот же ты намучаешься, когда у вас дети появятся, — она рассмеялась. Джоанна, кажется, принимала как должное их отношения — в ее воображении они смотрелись лишь вместе — многодетной семьёй платонического характера и самыми преданными друг другу мужьями. — Нянь, я… Луи в порядке сейчас? — И это Луи гипер-опекун! Не смеши меня! Он, кажется, уснул, но ты не расстраивайся — завтра целый день у вас на созвон. — Передайте ему спокойной ночи и поцелуй в лобик от меня. Я очень скучаю. — И мы скучаем, любимый! Приезжай поскорее! — Обязательно, нянь, до свидания! Гарри повесил трубку и полуулыбнулся на выдохе. Любимый малыш. Ангельское создание. Он взял полку с книги, не выбирая, а, четко зная наперёд, чего он хочет. «Торг на мир». Уильям Остин. И это снова то, чего он так алчет. Проводит пальцами по обложке, все выпуклости, все вмятины, он отмечает все. Перечитав пару страниц, Гарри потерял всякую сосредоточенность, поэтому решил заняться кардинально другим. Да, он и не отрицал, что с особым трепетом сохранял каждое из тех фото, на чёрный день, и вот он, наконец, решил воспользоваться тайником. Он открыл альбом скрытых, и там скрывалась бездна неприличных фотографий милого маленького тела его милой маленькой радости. Гарри хищно осклабился. Листая вниз, вглядываясь внимательно во всякую, но, не останавливаясь на единственной, он почувствовал что-то. И это что-то побудило расстегнуть пуговицу и приспустить ширинку, потому что в штанах до ужаса тесно. Гарри остро ощутил, что этого не хватает, он снял штаны полностью, а после и нижнее белье и сжал стоящий член в ладони, не так сильно, чтобы закричать, но достаточно, чтобы почуять пульсацию. Гарри обернул его в кольцо из двух пальцев и вёл — сначала медленно, постепенно увеличивая темп и динамику, а значит и сладость и громкость стонов, вместе с тем и возмущение соседа, который итак был в ярости от самого факта существования Луи и Гарри, потому что не было ни разу, чтобы они не заставляли друг друга стенать так тяжко и так блаженно. Да, поэтому тот самый, из квартиры за стенкой нашёл в себе силы постучать в дверь, да так настойчиво и неустанно, что Гарри, едва закончив дело и приведя себя, в какой-никакой, но порядок, отворил ему, наконец. — Нет, я понимаю, у вас любовь и все такое, но это уже ни в какие ворота! — он чуть отшатнулся в сторону, глядя в щелку между плечом Гарри и дверью, видно, чтобы разглядеть виновника столь сладостных звуков, но никого, впрочем, не обнаружив, обратил взгляд в безвинные глаза. — Да, и Вам здравствуйте. Извините, не знал, что Вы одинокий мужлан, который своих гениталий и не касался ни разу, тьфу-тьфу, как безбожно! Хотя, мне ли говорить о набожности — я лишь тупой гей, стонущий в ладошку, в то время, как его нагло втрахивают в постель. В следующий раз, я постараюсь делать это тише, но Вы бы знали, какой у моего парня огромный член… — Гарри удовлетворенно выдохнул. Он явно издевался, а у соседа аж глаза на лоб полезли, перекувыркнулись и убежали, куда глядели. Ладно, пусть Гарри и было откровенно плевать, он все-таки разумел, что жить с парой, ведущей активную половую жизнь, с разделением в картонную стену не то, чего каждый мог бы пожелать. Он закрыл дверь перед его носом и свалился на кровать. Сообщение от Луи, две минуты назад. «Спи сладко, любимый малыш». Гарри улыбнулся. Разве кто-то так говорит? «И тебе спокойной ночи, Медвежонок Бу».