Как мы спасали солнце

По груди Гарри, щекоча, стекали капли, походя, обжигая. Он выдохнул. Как же надоела приятная глазу плитка нейтрального чёрного цвета. Как только Луи вернётся — нужно попросить сделать ремонт. Так же наскучили и каждый раз одинаковые бутыльки с гелями и шампунями; каждый раз все то же тело — те же размеры, складки, формы, те же скучно чёрные ногти и обыкновенно зелёные глаза; приелось по-обычному жмуриться и промывать глаза, когда сквозь веки случайно просачивается пенка и вызывает раздражение, выключать струю тёплой воды и, отталкиваясь большими пальцами, открывать дверцу. Он промокнул лазурным полотенцем лицо, провёл по волосам, а после обмотал им все тело, начиная с ключиц. Гарри провёл ладонью по животу, на секунду представляя, что там живет ребёнок, но тут же одернул себя. Ведь он мог бы, черт возьми, заняться чем-то полезным. Но он не хочет, просто устал. Не сомкнув глаз всю ночь, Гарри, мягко говоря, чувствует себя не очень; вернее очень, очень опустошённым. Он гоняет ложкой дольку лимона по чёрному дну кружки и думает, но в голове его ни следа мыслей. Это просто то самое, когда тупишь взгляд на стене, и ты вроде здесь, но грезами так далеко. Гарри бредёт вновь в ванну, смотрит на силуэт в запотевшем зеркале и чувствует, как взмокает. Опять. Он нагибается, берет верх пижамы — серая майка с котом Томом из мультфильма. Уж не знал Гарри, что было в мозгах у Луи, когда тот купил вот это своему двадцатипятилетнему парню, но, — так или иначе, теперь — это дорогой сердцу подарок, особенно когда его нет рядом. Гарри валится на постель, но не может смежить очи. Он звонит. — Да, здравствуй, Гарольд. — Ты все ещё злишься? — Я злюсь лишь потому, что ты не здесь. Как дела? Как все прошло? — Все нормально, в почтовом индексе я указал дом Шарлотты, так что могу, смело ехать, но что-то держит меня здесь. — Что ты имеешь в виду? — Не знаю, у меня вызывает тревогу надобность выезжать из города. Зона комфорта? — Думаю, да. Не бойся, детка, с тобой ничего не случится, тут буду я, со мной ведь не страшно? — Да, ты просто небо, полное звёзд. Я, наверное, буду завтра, постараюсь, по крайней мере. У тебя все в порядке? — Конечно. Правда, крошка очень непослушная, но я пока справляюсь. Не хочешь пойти спать? Я очень устал, — он зевнул, полуоткрыв рот. — Ой… определенно! Спокойной ночи, любовь. — Спокойной, малыш. Напиши мне, как решишься приехать. Кстати, ты как планируешь добираться? — На автобусе меня очень укачивает, — Гарри поёжился, вспомнив последнюю поездку, когда его стошнило прямо на сидящего рядом лучшего друга Найла. — На машине боюсь, потому что плохо сплю в последнее время, мало ли что может произойти по пути, к тому же, паром еще — столько мороки. Наверное, я возьму билеты на самолет. — Хорошо! Тогда позвонишь еще, как сядешь, а потом как долетишь, и я встречу тебя. Договорились? — Окей… тогда спать? — Ещё раз сладких снов. — Сладких. Уложив ноутбук на скрещенные ноги, Гарри сначала полистал Твиттер, ни на что интересное, впрочем, не наткнувшись, кроме бездны глупых ‘жизненных’ мемов и новых ‘гениальных’ дум знакомых. Он заходит на сайт с авиабилетами и, взяв один на без четверти восемь утра завтрашнего дня, решает подготовить квартиру и мозги к предстоящему перелету, раз уж очи он смежить не в силах. Перемыв всю посуду, которой, кстати, накопилось немало, Гарри достаточно надумался о вечном, так что снова взял книгу с полки. Маленькая — размером, примерно, как шоколадка с лиловой коровой, но более квадратная. На молочного цвета обложке астронавт, лежащий в обнимку с голубой планетой и надпись: «Уильям Остин», ниже, большими буквами: «Торг за мир». Гарри перелистывает титульную страницу и первое слово, которое он запомнил навсегда: «месяц». Первое действие — главный герой, отставной астронавт Тутти соскребает остатки кофе с ржавчиной и преподносит жене, что совсем исчахла от регулярных приступов туберкулёза. Он говорит ей, что тоже опустошил кружечку, но он врет. Никто будто не знает, что в прошлом Тутти спас Землю или, как говорится, победитель не получает ничего? Гарри заснул, но спустя два часа вновь распахнул глазки, вздрогнув. Он почувствовал что-то. Быстро схватив телефон, однако, успокоился — ещё есть время. Гарри собирает рюкзак — больше не нужно, — две пары носков, три футболки, двое джинсов, электронная книга и наушники. Конечно, нельзя забывать и о нижнем белье, и чтобы красивое, — наверняка Луи сыщет время для очередной волшебной ночи.

***

Гарри чертовых полчаса не мог дозвониться Луи, а когда, наконец, вылез на линию, тот извинялся радушно, но словно бы и совсем без раскаяния. — Где тебя носило?! Я позвонил ещё в семь утра! — он хлопает дверью так, что вся машина сотрясается. — Малыш, ну же, успокойся. Да, извини, я припозднился, и признаю свою ошибку. Луи вставляет ключ в зажигание, и Гарри кажется, будто он делает все так неторопливо, и от этого его тянет блевать. — Как дела, детка? — А сам как думаешь, — Гарри нервно хмыкает. — Мой рейс задержали, багаж чуть не посеяли, а парень не хотел меня забирать. — Ну не дуйся на меня, любовь. Я заезжал за кофе, ты будешь? Гарри поёжился, вспомнив сцену из «Торга за мир». Кофе с ржавчиной. — Нет, спасибо. — Но это латте, ванильный, твой любимый. — Спасибо, нет. — Как скажешь. Проведя ещё три часа в смутных и, по большей части, лишенных резона разговоров, они, наконец, добрались до крошечного частного дома сине-белой расцветки, и Гарри высадился из машины, но, почуяв четкий подступ дурноты, облокотился на дверцу, чтобы не повалиться. В глазах поплыли чёрные кляксы. — Гарольд? Все в порядке? Эй! Гарри, любовь? Тебе плохо? — Я в норме, — он простонал сквозь стиснутые зубы и сжал морозными пальцами переносицу, тщась унять мигрень. — Может, я могу как-то помочь? — Нет, все хорошо, — ощутив, как тошнота медленно отступает, Гарри вышел из положения ‘в три погибели’ и поймал блуждающую ладошку Луи, ища в ней поддержки и опоры. — Уверен? — Да, просто головокружение, наверное, это все из-за твоей неземной красы. — Гарольд, это не шутки. — А я и не шучу, — он накренился в сторону Луи, как треклятая Пизанская башня, и звонко чмокнул в губы. Они растянулись в улыбке. — Знаешь, Гарри, ты чертовски особенный, — лепечет Луи, вытягивая из багажника рюкзак. — Ты тоже особенный! — Твой паспорт скомкан в клочья, разве так можно? — Я любовался на самолеты и пихнул его в первый встретившийся карман. Ты знаешь, я люблю самолеты. — Да, да, да, мне ли не быть в курсе. «Это А380, Луи, это F22». Все уши прожужжал, ей богу. Откровенно глупое увлечение. Гарри улыбается. Но, в самом деле, неприятно очень. — Устал? Голодный? Мама оладьев напекла — так себе, непорочно, могу заварить тебе лапши, если хочешь. — Нет, спасибо, я не голоден. — Отлично. Тогда, пойдёшь спать или намереваешься посмотреть со мной игру? Сегодня Донкастер Роверс против ЛА. Американцы такие лохи, если честно. Луи поставил вещи у входа осторожно, куртку свою и на Гарри расстегнул. — Да, я, конечно, не против. — Ты как-то притих. Все в порядке? — Меня задело то, что ты сказал. — Да? Что именно, малыш? — Ну, про то, что мое увлечение — дурацкое. — О, я не хотел тебя обижать, детка… — Ничего, — Гарри спрятал улыбку в ключицах. Он любил их. Они персиковые и острые, а в точеном разлете запуталась бесконечность. Луи прыгает на диван и дожидается Гарри к себе, предварительно крикнув, чтобы захватил баночку пива из холодильника. Тот только качает головой с ухмылкой, но безропотен остаётся. Луи целует в щеку и принимает из рук, включает свой неясный для Гарри футбол и мерно потягивает алкоголь, глоток за глотком. — Тот, чёрный, это защитник, да? — Нет, Гарри, это полузащитник, а вот тот, с длинными волосами — защитник. — А… Донкастер в зелёном, да? — Да-да. — Луи? — Что ещё? — Ты классный. Представь, как бы продвинулись Донкастер Роверс, будь ты их защитником, а не этот лузер. — Хэй, следи за языком, Мишель не лузер! — Но ты круче всех! — А ты был бы капитаном. Вот тогда любой бы продул команде Донкастера. — Я правил даже не знаю, — он хохочет. — Какой из меня футболист? — Да они там все не знают, — Луи смеётся тоже. Гарри притирается ближе, и плед натягивает на ноги. Запах Луи маковый и немного горький. — Ты точно не хочешь спать? Дома сейчас только четыре… но ты наверняка очень вымотался. — У меня бессонница, солнце, не запамятовал? Ты слишком печёшься. — Что поделать, если ты чересчур пренебрежителен к себе. И, всё-таки, я скучал. Сан-Франциско уснул вечностью в коробке под моей кроватью, а ты лежал под боком и тёрся розовым носиком о шею. — А я летал на облаке. Я ухватил его за хвостик, вот так, и оно унесло меня к звезде, а звезды обняли меня за плечи. — Звёзды не обнимают, Гарри! Они холодные и одинокие. — Я читал книжку, она как шоколадка с лиловой коровой, ну, чуть больше, — он закатывает глаза, вспоминая обложку, безупречно белую. — «У кого большая любовь, у того большое испытание» — такая цитата, вот. Думаешь, правда? — Думаю, правда, — Луи чмокает в щеку снова. Но Гарри нравится по-другому. — Давай, как я люблю! — Хорошо, — он хихикает и в приподнятый уголок губ хрустальных целует. Любимый поцелуй. — От тебя пивом пахнет, не хочу целоваться. — У меня жвачка в кармане куртки, мятная. Принесёшь? — Не хочется вставать. — Хорошо. Тогда… о боги, ты видел, какое пенальти! Король… — Это ты король, — Гарри посерьезнел — он вырвался из объятий, умчался в другую комнату, что-то мастерил и ладил минут пять — принёс. Корона из картона, склеенная наспех. — Короли носят короны, — с ювелирной осторожностью, будто сто карат золота в руках, нацепляет на макушку. — А я думаю, некоторые не нуждаются. Ты странный сегодня. Все нормально? — Не знаю, просто… пытаюсь отвлечься. Все это так нелепо… ну… я спал от силы часов двадцать за неделю и больше ни секунды не могу выдавить. Ещё и эти мысли все время… — Какие мысли, малыш? — Необычные… ну знаешь, навязчивые и без смысла. Слепил корону из картона, воображал облака розовые и звёзды тёплые… Луи кивает и кудряшку зажимает меж пальцев, как сигарету. Проезжается, выпрямляет, оттягивает. Накручивает сызнова. — Ничего. Скоро результаты будут ведь, там видно, а пока… на полке верхней в шкафу на кухне есть снотворное, если нужно. Вообще, оно для Клиффорда, но ты можешь пользоваться тоже. — Кстати, где он? И малышка? — Мама забрала их сегодня, чтобы мы могли… ну, знаешь… Гарри пробурчал под нос что-то и выдохнул неохотно. — Ты так жаждешь покувыркаться? — Вообще… да, но если ты устал, может, не хочешь, я… — Давай же сделаем это, твою мать. Нет, он не устал, просто не алчет. Может, устал, но и не алчет тоже. Гарри проводит носом по животу к груди, задирая футболку, Луи усмехается только. Дойдя до шеи, касается языком и прикусывает слегка, тот прикрывает глазки. — Звезда лучи акварелью в небе растворяет, — Луи шепчет сипло. — Она не боится отдать всю себя.

***

Гарри встаёт с кровати, блуждает по коридору — там Луи рюкзак его бросил. Роется, будто ищет мир затерянный, наушники вынимает с телефоном вкупе. Качает головой глупо, улыбается — глупо тоже. Это хорошая песня, он любит ее. Ziggy played guitar, jamming good with Wierd and Gilly, And The Spiders from Mars. He played it left hand, but made it too far, Became the special man, Then we were Ziggy's Band. Она похожа на тёплые вечера, когда Гарри и Джемма садились близко и Поттера смотрели, а вокруг целая галактика раскрывалась. На смену Джемме теплым вечером пришёл Луи, а Поттеру приставка, но, всё-таки, вечера не потеряли теплоту. Да — это дом, и, не зная, куда сориентирует звезда, Гарри никогда не забудет место, которому он принадлежит. Порой чувствуя себя одиноким, он мнит, что ни в жизнь не был один. А Зигги все поёт на чертовой гитаре, пальцы пляшут его в полукруг, но песня другая — про звездного мужчину. Он ждёт в небе, он хочет прийти и познакомиться, но боится снести нам крыши. Это точно про Луи. И Гарри чувствует, как захлёбывается в этом угаре, сил лишь хватает на то, чтобы трек перелистнуть. Ах, мерзавец Зигги, наследил и сбежал. Боб Дилан только — уговаривает не взрослеть, оставаться вечно юным. Но Гарри не может, не может вечно оставаться молодым и прекрасным. Проклятый Меркьюри хочет это все. Гарри тоже хочет все. Весь мир на ладони и положить у ног, перешагнуть горы и усмирить горную реку. Джаггер, подонок, Бог даёт ему то самое, все. И Леннон примкнул — тот читал газету сегодня о счастливчике, — у него было все, но он не заметил, как меняются цвета светофора. Вот так — иметь или не иметь. И рассказ такой у Остина есть — «Шерстяное одеяло» называется. Про Пита, у которого было… все. И про Герду, у которой не было… ничего. Касания Остина всегда были нежными и острыми, а мысли близкими и недостижимыми, как люди в окнах по ночам и пепел, осевший прахом на подоконнике. А Гарри лежит на груди, вздымающейся медленно и тяжко, и воображаемые огоньки считает на потолке — а тот — ну просто лавка пыльных солнц. А вот лошадь, взмыленная, среди огоньков мчится, наверняка, разносит сны самые добрые, и к Луи залетит — чтобы увидел рассвет сквозь смеженные очи, самый красивый. А вдруг все это и есть сон? А может, Гарри шизофреник и купол ветхих грёз окрест — выдумка? И лошадка — за окном заплутала, траву, будто первый раз в жизни видит. Ей нравится трава. И ямочка чуть выше линии ключиц, в которой сердце бьется… Гарри, разглядывает тело под собой так, будто вот-вот ослепнет и силится запомнить все. Ресницы пушистые, на крылья бабочки похожи, «78» чернильное на левой половине груди, губы тонкие, плечики фарфоровые, и родинки на них — складываются в Млечный Путь, не охмурённый клубами дыма, как на Родине, на периферии страны. Луи вздыхает, рвано, и глазки озорные открывает, глядит сонно — Гарри стушёвывается — очи голубые, островок вокруг зрачка зелёный — карниз их дома и цвет собственный глаз. — Малыш? Снотворное не помогло, да? — Нет… я… — Ну, ты хоть немного поспал? — Нет… Я лошадку видел! Там, за окном… — Нет там никакой лошадки, детка, — он хмурится. — Она красивая была: стройная, бурая в белое пятнышко, шерсть лоснящаяся, глаза умные; проскакала по потолку, а потом во двор скользнула. Луи приподнимается на локте и укладывает рядом, в одеяло укутывает, глядит по щеке налившейся, смеясь беззлобно. — Хорошо, Гарольд, лошадка так лошадка. — Я серьезно, Луи! Почему ты смеёшься? — Лошадки не живут свободно в больших городах. — Но я видел! — Хорошо. Укладывайся, закрывай глаза. Вот так. — Спой мне Зигги. — Я не умею петь, малыш. — Луи, спой мне Зигги! — Гарри хнычет. — Хорошо. Time takes a cigarette, puts it in your mouth, You pull on your finger, then another finger, then your cigarette. The wall to wall is calling, it lingers, then you forget. Oh how how how, you're a rock 'n' roll suicide Нет, помогло, безусловно, но только на полтора часа, после Гарри вскочил снова, в холодном поту, а Луи сидел уже на кухне — цедил чай из чёрной кружки с Iron Maiden неспешно. Гарри метнулся, головой к груди прижался и, что было силы в руках, обхватил, а Луи по кудрям гладил, «все хорошо, любовь» шептал и тихо Зигги напевал, притопывая в такт ногой. — Я люблю тебя, Луи. — Да, я тоже. Все хорошо, любовь. …Am I sitting in a tin can? For above the Moon? Planet Earth is blue, and there’s nothing, I can do…