Как мы спасали солнце

Это Рождество Гарри проведёт в постели, потому как подняться не в силах, даже с помощью Луи, только слабо полуулыбаясь и на выдохе в стоне вытягивая «Лу, любовь» так нежно. Тот, в свою очередь, даже елку наряжать не стал, да и самого праздника в воздухе не витало — какое к черту Рождество, когда главную звезду, увенчавшую вовек празднество, не зажечь. Он все снуёт вокруг, исполняя каждую маленькую просьбу, силясь облегчить и сохранить, а когда окончательно выдыхается, ложится рядом, обнимает за грудь, берет за руку и целует ласково в лоб. — Гарри, — в этом доме с недавних пор говорили лишь шепотом. Не потому, что крик слишком тяжел для прелого воздуха, наполнившегося осколками былого счастья, но из-за головных болей. Из-за них же, кстати, и свет везде потушен. — Как ты? — Все нормально, — традиционно отвечает тот, уже не скрывая за порядком поредевшей челкой болезненный румянец. Хотя бы, потому что волос куда меньше: длинные кудри он срезал и отдал на благотворительность, а Луи горит в огне, когда не может намотать локон на палец, как раньше. Но все уже никогда не будет как раньше. Гарри клялся не ходить с короткой стрижкой, когда Луи из панических атак выводили только игры с волосами, а теперь он лежит — красивый, худой и бледный — и одной лишь виноватой улыбкой будто извиняется. Он выглядит крошечным среди океана одеял и подушек. Луи гладит розовеющей по щеке — она когда-то была мягкой, как облачко, теперь — впалые скулы. Раньше на ней были ямочки, но Гарри давно не смеялся, потому что болезнь забрала его зубы и сожгла израненную душу. Частой просьбой стала та, в которой Луи читает Гарри книжку, ту самую. Когда увидел закладку (почти в самом конце) свёл бровки на переносице восхищенно — так мечтал успеть закончить. Зигги он больше слушать не мог, зато по его инициативе, плакат с ним Луи перенёс в спальню, повесил напротив кровати — так, чтобы тот смог охранять Гарри беззвездными ночами, когда Луи спит. Он и в правду смотрелся как защитник, особенно вкупе с крохотным портретом майора Тома и фотографии Луи и Гарри на просторах огромного Бруклинского Моста на ледяной поверхности стены. Гарри не хотел бы с него сорваться вниз. На самом деле, он всегда любил ту поездку и то фото в аккуратной розовой рамке. На ней Гарри на спине у Луи, тот держит его бережно, и они такие счастливые вместе — вокруг их глаз расцвели лучистые морщинки, как символ эйфории. Они действительно были такими — Луной и Землей — в вечных поисках, но все же понимали, что самое важное под рукой. Может, с плотскими, даже животными желаниями, может, с ничтожной душой, зато юные и прекрасные. И ублажённые друг другом сполна. Раньше и трава под их ступнями казалась зеленее, и свет ярче, и ночи были волшебными, а теперь Гарри лежит в этой чертовой кровати и все, чего желает — смежить проклятые очи, но он ничего не может. Он бы не отказался от бонуса в качестве подарка на Рождество — хоть на минуту отвлечься от бренного тела, каждая клетка которого прогнила изнутри, и просто побыть сладким рядом со своей Бруклинской любовью, но эта цена слишком большая, и он не сумеет выплатить сполна, ведь все, что у него есть — это шрамы. Он ничего не может и ненавидит душевно это чувство. Когда ничего не может. — Луи, ты прости… у меня нет для тебя подарка на день рождения, — легкие рвались от обиды. Он получал все, и все же снова ничего не мог. И нечего было предложить взамен. — Возьми мою карточку и купи, что захочешь. — Может, ты не заметил, но я больше ничего не хочу. Разве что чуда — чтобы ты выздоровел, и все было как раньше, чтобы у нас все было хорошо. У нас была бы семья и маленькая дочка, у неё были бы озорные зелёные глаза и очаровательные кудряшки, — Луи знал, что эта тема имеет особенно большое значение. Гарри всегда мечтал о собственной семье, а секс приводил в аргумент. Но Луи по капле начинает чувствовать, как Гарри ничего не может. Они бы плакали навзрыд, если бы у Гарри были силы, а у Луи — здоровая печень, которую он не сгубил литрами успокоительного. Они оба чувствовали это — как Гарри ничего не может, а Луи окончательно сломался лишь в момент, когда нашёл себя отчаянно уговаривающим и даже умоляющим Гарри съесть хотя бы ложку. — Пожалуйста, позаботься о нашем завтра, когда я не смогу, — Гарри совершенно невпопад разбавил тишину. — А когда я не смогу… в твоем сердце будет дыра. И тогда я подарю тебя луну, чтобы заполнить ее. А Луи лишь тихо затворил дверь в его комнату, бросив, что ему нужно в уборную и, ни говоря ни слова, упал на колени, сложив ладошки в немой молитве. Он лбом доставал до пола, едва не разбивая голову, он чуял, как высохшие мозги в черепной коробке ездят по прямой траектории, он знал, на что шёл, но не знал, к чему это приведёт. Луи размазывал слёзы, как гарь, по щекам, он позволял им вытечь вместе с глазными яблоками — в противном случае, он бы выколол их сам, чтобы не видеть, как звёзды в глазах малыша меркнут, как улыбка превращается в грустную и как он стискивает голые дёсны от боли. — Ты — мое счастье. Ты самый близкий мне человек, — будто в пьяном угаре чеканил Луи снова, снова, снова и снова, сжимая ладошку и не находя смысла своим обетам. — Ты — моя радость, моя любовь и мое солнце. Солнце не умирает, оно только шипит и растворяется в море, а наутро возвращается вновь, — он конвульсивно выдыхает, и капли соленые падают на графитовые губы Гарри, остывают и замерзают, вечностью оставаясь в их складках. — Любовь не умирает тоже… обещай, что не умрешь! — Обещаю. — Скажи! Скажи это! — Я обещаю, что не умру. Луи не знал, что, совсем не напрягая голоса, можно вырыдать имя так громко, что звезда закатная такую горечь в себе хранит, когда Гарри больше не в силах расхохотаться ему в ответ, когда она лишь отбрасывает отблеск на его белое лицо, противореча законам лирики и драмы, непохожее на маску, а дымка, которую после себя оставляет, выедает воздух, забывая на все просторы комнаты один лишь только ад. Луи целует тыльную сторону ладони, как это любил делать Гарри, лепечет в неё невнятное что-то, слушает, как крупные слёзы шумно падают на простыню. Гарри любил ещё большой палец укладывать в лунку меж ключиц, где сердце бьется — Луи делает и это, но там лишь слабая вибрация, далеко не такая живая, как хотелось бы. Он оглаживает изгибы тела, чересчур динамичные и острые, но только в них его спасение. Луи опускает ватную голову на хилую грудь обессилено — на ней нарисованы картинки. Одну из них — двух птиц, друг на друга глядящих — Гарри сделал недавно совсем. Он сказал, что эти маленькие ласточки — это они с Луи. Бабочку на животе он объяснил чувством, когда видит Луи, и каждый раз заново влюбляется. На вопрос о сердце на фарфором плечике тактично промолчал. А, впрочем, оно и к лучшему. Луи и сам знал. — Луи? — Да? — Я хочу, чтобы ты знал… я люблю тебя. Сколько ещё осталось страниц? — Шесть, — сквозь сжатые зубы простонал Луи, бросив мимолетный взгляд на книгу на прикроватной тумбочке. — Хорошо! Значит, мы молодцы, да? — Да, малыш, мы молодцы. — Тогда почему ты плачешь?

***

Луи тоже ничего не может. У него даже язык не поворачивается проклинать Гарри хотя бы за то, что он так беспардонно ушёл в ночь, между его днём рождения и Рождеством. Три недочитанных страницы они так и не осилили, и Луи втройне себя ненавидел. Кто делает посвящения в конце? Да и разве он мог знать, что Гарри так нравятся эти книги? Луи провёл пальцем по шершавой поверхности страницы. «Эта книга — она для моего героя. Для моей маленькой радости и карманной вселенной. Гарри Эдвард Стайлс, весь мир у твоих ног. We can be heroes just for one day!». Наверное, это глупо, но Луи даже винил себя в том, что Гарри не сумел дожить до конца книги. Не мог ли чертов Уильям Остин, он же Луи Уильям Томлинсон дописать ее поскорее? Сделать на две проклятых страницы меньше? Но книга, конечно, — не главный аспект сожалений. Луи не должен был оставлять его на ночь. В этом была ошибка. Гарри, быть может, шептал его имя и всеми фибрами разума жаждал, чтобы ему не было страшно, чтобы боль утихла на мгновение, чтобы Луи был с ним. Да и еще под собой чувствовал вину — он так замотался с поездкой, что даже не послушал песню малыша, только Джемма, убираясь в их квартире, нашла бумажку с текстом, конечно, — все спрашивала Луи, что это, а тот лишь прижимал ее к себе так крепко, словно держал в руках маленькое солнце, прожигающее грудки насквозь. Но у Луи нос забит до предела, горло болит, и слёзы текут ручьём — он бы точно не хотел, чтобы кто-то наблюдал его в таком виде. Он вымаливал дать ему персонально день на то, чтобы попрощаться и, видя его состояние, Стайлсы в унисон кивнули головами. Так что Гарри, как весь последний месяц и, кажется, всю последнюю вечность, лежал на когда-то их общей кровати. Красивый и… мёртвый. В лунке между линией ключиц Луи обличил пустоту. Там не было пульсаций. Там не билось сердце. Он в губы сладко целовал, но Гарри не отвечал. Он больше не был в силах быть для Луи любовником. Он мог быть только мёртвым. Луи кончил жизнь в лечебнице для душевнобольных — задушил себя наволочкой, попутно карабкаясь на стену и крича в истоме строчки из песен Дэвида Боуи, мешая буквы в них. Любовь свела его с ума. Он знал, на что шёл, но не знал, к чему это приведёт. И теперь Луи точно ничего не мог. Он просто надеялся, что Гарри будет ждать его там, где другие не будут.