Огонь страсти

— Что бы ты ни говорила, конечный результат будет один и тот же. -После паузы добавила Третьякова. Лаура слабо дернулась словно пытаясь убежать от еще одной волны удовольствия, захлестнувшей ее тело, когда Маша опять наклонилась и осторожно словно перышком провела губами от ее плеча до верхней части груди видневшейся в вырезе блузки.

***

— Ты можешь сразу смириться или сопротивляться мне до последнего, но это ничего не изменит. Потому что в итоге… Её губы с томительной неспешностью скользнули дальше туда, где под тонкой шелковой тканью виднелись четко очерченные соски, еще больше затвердевшие от её горячего дыхания. Лукина закрыла глаза и выгнула спину в бессознательной попытке сделать это легчайшее прикосновение хоть немного более ощутимым. Третьякова еще чуть-чуть наклонила голову, словно собираясь продолжить свои дразнящие ласки, но замерла за мгновенье до того, как её губы коснулись груди. — …ты все равно станешь умолять меня продолжать, — неторопливо закончила она. Маша слегка приподнявшись, окинула напарницу долгим взглядом. Осознав смысл её слов, Лаура резко открыла глаза. Ее напряженное тело разом обмякло, а с губ, как она ни пыталась сдержаться, сорвалось разочарованное хныканье. Ей пришлось несколько раз судорожно сглотнуть, прежде чем она сумела справиться с сухостью в горле и заговорить. — Я никогда не стану тебя умолять, — вызывающе заявила она срывающимся, охрипшим от возбуждения голосом.- Никогда! — «Никогда» это очень, очень долго Лаура Альбертовна… — насмешливо прошептала Мария и легонько провела пальцами по тыльной стороне ее ладони, с удовольствием отметив, как она задрожала.- Но это как раз то, что нужно. Очень, очень долго… вот чего ты хочешь, верно? Лаура вслушивалась в её вкрадчивую речь, замерев и широко раскрыв глаза от изумления. И чувствовала, как стремительно растет ее напряжение… словно невидимая струна, все туже натягивающаяся с каждым новым словом. — Никогда не станешь умолять? Вот как?.. Легко бросаться такими обещаниями, если ты никогда не сходила с ума от желания, — обманчиво-спокойно начала Маша. Наклонившись, она крепче сжала её запястья одной рукой, а другой плотно обхватила шею чуть ниже затылка не давая отвернуться. — Если ни одна женщина не доводила тебя до края, не заставляла одновременно сгорать в огне и леденеть от ужаса. Если ты не умирала от желания, чтобы она дотронулась до тебя прямо сейчас, сию же минуту и тебе не казалось, что иначе ты просто сойдешь с ума… Если тебе не приходилось рыдать в исступлении, делать и говорить немыслимые для тебя вещи только для того, чтобы тебе наконец дали кончить. Если ты не умоляла оттого, что не в состоянии больше терпеть ни секунды… Третьякова на мгновенье замолчала, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Если прежде никто не заставлял тебя полностью потерять контроль над собой…- Неумолимо закончила она. Лукиной хотелось отвернуться, чтобы не видеть больше этого властного гипнотического взгляда, но она не могла. И вряд ли смогла бы, даже если бы Третьякова не удерживала ее. Разумеется, она тоже это поняла. Еще пару секунд Маша пристально вглядывалась в ее лицо потемневшими, горящими глазами, а потом кивнула. С глубочайшим удовлетворением. — Но сегодня это произойдет, Лаура Альбертовна. Я хочу увидеть, как ты сгораешь в огне, и я это увижу, — уверила она обволакивающим бархатным шепотом. — Увижу, как ты теряешь контроль от того, что делаю с тобой я… услышу, как ты кричишь и умоляешь меня продолжать… Лаура ошеломленно вздохнула, заметив в её руке тонкий шелковый шарф. — Этой ночью, Лара Альбертовна, — пообещала Маша, стремительно одним ловким движением связав вместе ее запястья — ты будешь умолять.

***

Впоследствии Лукина так и не смогла вспомнить, как они очутились в спальне и каким образом Третьяковой удалось раздеть ее так быстро. Но вероятно она просто-напросто воспользовалась ножницами. Во всяком случае, плачевное состояние разбросанной по полу одежды намекало именно на это. И как Лаура ни старалась, она не вспомнила бы, почему не сопротивлялась и как вообще позволила белокурому анге…нет…уже дьяволу…привязать себя к кровати, да еще в таком ужасающе уязвимом положении. Что до Маши, то она явно не теряла времени даром и подготовила все необходимое еще до ее прихода. Иначе ей вряд ли удалось бы так ловко и быстро обездвижить ее при помощи пестрого набора подручных средств: нескольких шарфов, галстуков и какого-то странного металлического прута. Теперь Лукина лежала на спине, ее запястья были надежно привязаны к спинке кровати, а бедра широко разведены. Шелковые шарфы, обмотанные вокруг лодыжек и металлический стержень закрепленный ниже колен не давали сомкнуть ноги. В завершение Маша осторожно приподняла ее бедра, разместив под ними подушку. Теперь Лукина была не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Тем не менее, ей казалось, что в этих путах нет особой необходимости. Она и без того чувствовала себя целиком и полностью во власти белокурого…дьявола…нет наверное всё-таки ангела…. Настолько, что вряд ли отважилась бы пошевелиться без её разрешения. Казалось, собственное тело перестало принадлежать Лукиной с того самого момента, когда ее подруга и коллега стала нашептывать ей в ухо хриплым соблазнительным шепотом, что она будет кричать и умолять её до того, как закончится вечер. Еще ни один мужчина, ни одна женщина не доводила Лукину до полного исступления, но она почему-то ни капли не сомневалась, что Маше по плечу такая задача. В эту секунду она готова была бездумно подчиниться любому, самому странному её приказу. Даже если бы она велела ей прыгнуть в окно. В том, что касалось ее тела, бразды правления целиком перекочевали к Третьяковой. И та явно знала, что делала. «Боже мой… Что я натворила?» — Закрой глаза, Лаура. Она нерешительно выполнила приказ, задрожав от возбуждения и страха. Когда что-то мягкое осторожно прижалось к ее векам, Лукина судорожно дернулась. — Что ты… — Т-с-с… — прервала Маша и подсунула руку ей под шею, заставляя приподнять голову, чтобы аккуратно одеть маску для сна.- Просто маска, Лаур. Отлично. Вот теперь все готово… Кровать слегка скрипнула, когда она отстранилась. Третьякова больше не касалась ее, но Лукина физически ощущала, как взгляд Маши неспешно скользит по её обнаженному телу. Она с трудом перевела дыхание и нервно облизнула губы. — Маш… зачем ты… — начала она и беспомощно осеклась. Поразительно. Куда девались ее навыки связной речи? Закусив губу, Лукина глубоко вздохнула, пытаясь справиться с волной леденящего страха. А вдруг Маша затеяла все с одной-единственной целью… посмеяться над ней? Вдруг она сейчас просто встанет, уйдет и оставит ее в этом унизительном положении? Откуда ей знать, чего от неё ждать? Они не были любовниками, успевшими хорошо изучить друг друга и пожелавшими сыграть в щекочущую нервы игру разнообразия ради. Сегодня их первый раз во всех смыслах этого слова. Доверяет ли она ей? Или нет? Каким-то образом она сразу заметила ее страх… — Все, что тебе следует делать это чувствовать.— Мягко сказала она.- Остальное не имеет значения. Мой голос, мои руки, мои губы на твоем теле… Несмотря на кружащую голову дымку желания, Лаура не смогла не улыбнуться. — Только твои руки и губы, Маш? -Пока. — Её голос прозвучал у самого уха, так близко, что горячее дыхание щекотало и обжигало чувствительную кожу брюнетки. — Уверена, ты найдешь способ дать мне знать, когда захочешь большего. Она недоумевающее нахмурилась. — Но… разве ты сама не хочешь большего? В комнате вдруг повисла тишина. Словно она тщательно обдумывала ответ. — Я скажу тебе чего я хочу, — в конце концов прошептала Третьякова, наклоняясь еще ближе, так, что её губы слегка касались мочки уха. — Для начала я хочу видеть, как ты кончаешь. Хочу слышать, как ты будешь стонать, рыдать и умолять меня, когда я заставлю тебя кончать снова и снова. Хочу вдыхать запах твоего тела, хочу попробовать какая ты на вкус, хочу довести тебя до оргазма только губами и языком. Хочу чувствовать, как ты дрожишь когда мои пальцы входят в тебя все глубже. Хочу дотрагиваться до тебя так, как мечтала дотронуться все эти годы. Так, как еще никто не прикасался к тебе. Хочу дразнить тебя до тех пор пока ты не поймешь, что не вынесешь больше, а потом не останавливаться и дразнить тебя еще и еще. Хочу довести тебя до исступления, хочу чтобы ты была не в состоянии думать ни о чем и желала только одного …чтобы я, наконец, взяла тебя…