Летопись страсти

Глубокий вдох. Выдох. Повторить ещё раз. Соберись, Балан, это несложно. Всего лишь ёбаная вечеринка, на которую приглашена половина съёмочной команды «Голоса» и, разумеется, она. Запах её духов царапает рецепторы, и я машинально сглатываю. Снова и снова пытаюсь отвлечь себя короткими разговорами с соседями по столу и очередными бокалами, но всё без толку. Чёрт побери, почему это настолько сложно? Почему даже спустя два месяца одиночества я продолжаю реагировать на неё вот так? Невпопад киваю в ответ на чью-то историю, хмурюсь и перебираю пальцами стекло, пока рассудок перебирает более-менее адекватные объяснения тому, зачем я вообще принял приглашение и приехал сюда. Знал ведь, что она будет здесь. Знал, что наверняка рухну в пропасть, как только встречу глазами её лёгкий румянец и как только её испугано-вопросительный взгляд вновь коснётся моего нутра. Она сидит на максимальной дистанции и режет меня без ножа. И я, блять, знал, что так и будет. Чёртов мазохист. Я не должен был приезжать. Не должен был так отчаянно цепляться за возможность увидеть её после того, как она вышвырнула меня из своей жизни. Не должен был, в конце концов, пытаться обманывать самого себя и искать причину быть здесь. Эта причина снова выпускает предупредительный выстрел в мою сторону. Я стискиваю зубы и поспешно отворачиваюсь. Кажется, за два часа застолья игра в гляделки уже успела здорово заебать нас обоих. Пробую отвлечься, и в память врезаются обрывки нашего с ней последнего разговора. Того самого, после которого я напился, разнёс полквартиры и уехал из страны, а Тина заблокировала меня везде, где смогла, и принялась усердно делать вид, что у неё всё в полном порядке. Мы — просто идиоты, и я бы мог отнестись ко всему произошедшему с пониманием или хотя бы с юмором, но давно уже перестал разбираться в том, что между нами происходит, а ресурса улыбаться и отшучиваться попросту не осталось. Перед тем, как исчезнуть, она, кажется, сказала, что не сможет дать мне всё то, что я заслуживаю. Несла какую-то чушь про свой график, сына, сцену, но я был убит первым же её виноватым взглядом и почти не помню, какие причины для расставания она придумала на этот раз. Помню только, что зачем-то сказал ей, что всё понимаю. Пиздец. Что вообще можно было понять? Однажды я даже думал, будто действительно знаю её. Будто выучил амплитуду колебаний, высоту штормовых волн и все оттенки её вечных сомнений. Но Тина вновь и вновь изобретала что-нибудь новенькое, а я просто не успевал за той скоростью, с которой она наращивала напряжение и недосказанность вокруг нас. Разумеется, мы оба виноваты — и в том, что произошло два месяца назад, и в том, что сидим теперь за одним столом и глядим друг на друга дикарями. А ещё в том, что оба приехали на одну вечеринку, хотя не должны были искать поводов пересечься. И ладно я — у меня от неё давно уже напрочь съехала крыша. Но Тина…. Какого чёрта она здесь делает? Настя барабанит по моему плечу, отвлекая от роящихся под черепом вопросов, и тащит за собой, показывая дом. Весело щебечет о том, как прошёл их недавний отпуск, а я мрачно перебираюсь за ней из комнаты в комнату, стремительно пьянею, но всё равно не могу сбежать из плена собственной головы. Спустя полчаса Настя замечает, что мыслями я брожу где-то совсем далеко, вздыхает и по-хозяйски советует мне чувствовать себя, как дома. Киваю из вежливости, но чувствую себя так, словно вот-вот взорвусь от внутреннего напряжения, усталости и пронзительного отчаяния. Приехать сюда — официально самая тупая идея, которая только могла меня посетить, клянусь. Прислоняюсь затылком к стене и медленно выпускаю воздух из лёгких. Сердце тревожно отбивается по рёбрам, глаза стелет хмель, а я всё прокручиваю в голове смутные события двухмесячной давности, будто бы не разбирал каждое из тех, что запомнил, по микрочастицам, будто бы воспоминания о той боли доставили мне недостаточно мучений. Какого чёрта я всё ещё здесь? Чтобы что? Убедиться в том, что у неё и без меня всё прекрасно? Что она смеётся над чужими шутками, улыбается кому угодно, кроме меня, и выглядит так, словно не пережила ничего страшного? Готов ли я принять мысль о том, что её жизнь после нашего расставания не разделилась на до и после? Готов ли я признаться самому себе, что без меня она всё так же радуется, краснеет и светится удовольствием, словно меня никогда и не было? Словно только для меня эти шестьдесят четыре дня стали персональным адом… Стискиваю зубы, отгоняя мысли. Они колотятся о череп, отзываются ноющей болью и заставляют прикрыть глаза, чтобы не завыть от отчаяния. Я ведь ожидал, что так будет. Знал и боялся того, что она с потрясающей легкостью вышвырнет всё, что связывало нас вместе, продолжит жить, как ни в чём не бывало, пока я буду медленно подыхать в собственном одиночестве. Нужно валить отсюда, пока я не допился до белой горячки. Нужно было вообще отказаться от приглашения и заняться чем-то более полезным, а не слоняться по чужому дому и жалеть себя, вливая в горло водку. Свободная от стакана рука нашаривает за спиной дверную ручку, и я с облегчением надавливаю на холодный металл. Предвкушаю, как проведу полчасика в изоляции, немного протрезвею и придумаю более-менее весомую причину покинуть этот праздник жизни. А затем перед моими глазами возникает она, и почва уходит из-под ног. Дважды моргаю в попытке рассеять галлюцинацию. Допился, всё-таки. Вижу её на каждом углу. До боли знакомый образ поворачивает голову на звук открывшейся двери, распахивает губы, но не произносит ни звука. Лишь кусает меня растерянным взглядом, хватается за бортик бильярдного стола и никак не желает растворяться в воздухе. Ну же, чёрт возьми, исчезай уже! Вселенная ведь не может настолько изощрённо издеваться надо мной?.. Зачем-то машинально закрываю дверь, и тихий скрежет, с которым она отрезает мой путь к отступлению, пробирается неприятными мурашками по спине. Таращусь на Тину, застывшую в двух метрах от меня, и с ужасом понимаю, что этот день только что стал ещё хуже. — Блять… — мой вымученный тихий стон слетает с губ самопроизвольно. Резко шагаю назад, врезаюсь лопатками в дерево за своей спиной и стискиваю зубы от боли, отчаяния и приступа истерического смеха. Такая жесть могла случиться только со мной. Зачем, ну зачем я дёрнул эту ручку? — И тебе привет, — Тина чуть щурится, рассматривая меня с ног до головы, и её хриплый голос так резко контрастирует с легкомысленным хохотом, который я слышал от неё буквально час назад за общим столом, что я хмурюсь. — Ты что тут делаешь? — без понятия, зачем я это спрашиваю. Прикусываю язык сразу же, как мой последний отзвук разрезает пространство между нами, и Тина вскидывает бровь. Всего на секунду задумываюсь о том, что сделать этот день хуже уже просто невозможно, но, похоже, только что я превзошёл самого себя. Замечаю, как Тина нервно расслабляет кулачок, сжимавшийся на бортике, и кончики её пальцев касаются бильярдного кия. Мы оба машинально опускаем взгляд на поверхность стола, не в силах продолжать буравить друг друга дикими взглядами, и я слышу, как громко она втягивает в воздух. Так долго катает на языке варианты ответов, что я уже совсем забываю о том, что задал тот идиотский вопрос. — Играю? — заикается, озвучивая наименее вероятное из всего, что я мог бы от неё ожидать, и настаёт мой черёд удивлённо поднять брови. Только теперь замечаю, что она пьяная, грустная и напряжённая, и внутри заворачивается тревога за исход нашей глупой беседы. Чёрт, надо валить, пока мы не испортили всё ещё больше, валить, пока я ещё могу стоять на ногах! — Одна? — вместо того, чтобы прислушаться к голосу разума, зачем-то продолжаю таращиться на Тину, пока она ведёт плечами. Кажется, не собирается мне отвечать, и я зачем-то выпаливаю: — Ох, прости, совсем забыл, что это твоё любимое состояние. Она тотчас поджимает губы и на мгновение замирает, словно поражённая тем, что мне хватило наглости это озвучить. Да, я в курсе, что говорю, как грубый обиженный ребёнок, но не собираюсь за это извиняться. Как минимум, я не сказал ничего оскорбительного. Как максимум — мне вообще не должно быть дела до того, как она отнесётся к моим словам. Меня ведь она не пощадила, когда вывернула мою душу на изнанку, а затем оставила мучиться одного. А может, всё-таки, нужно было держать язык за зубами?.. Словно в замедленной съёмке наблюдаю за тем, как радужка её глаз покрывается метровым слоем льда, и, клянусь, что мысленно могу в точности воспроизвести Тинины слова ещё до того, как она их озвучит, но всё равно вздрагиваю, когда она медленно и холодно чеканит мне: — Иди. К. Чёрту. Злость на неё вспыхивает так быстро, что я едва успеваю осадить рвущееся изнутри желание заявить, что я уже там. Вместо этого залпом допиваю водку, потеплевшую от долгого плена моей ладони, и с усилием растягиваю губы в ухмылке. — Раз уж ты играешь, забей шарик в лузу, и я уйду, — слегка наклоняю голову, и комната чуть плывёт перед глазами. Замечаю, как зрачки Тины опасно сужаются, а пальцы, застывшие у кия, вновь вворачиваются в кулак. Похоже, я веду себя, как эгоистичный идиот, мало чем похожий на прежнего Дана. Но что поделать, если всё остальное во мне растоптано и уничтожено? — Я тебя сейчас забью, Балан, — звучит грозно и уверенно, но я лишь пожимаю плечами в ответ. С деланным равнодушием приваливаюсь спиной к двери, скрещиваю руки на груди и продолжаю улыбаться, нервируя Тину ещё сильнее, — я сказала — проваливай. — Настолько сомневаешься в себе? — спрашиваю с явной издёвкой, и готов поспорить, что Тина сжимает челюсти от раздражения. Намеренно не смотрю на неё, прекрасно зная, как вывести её из равновесия. И она ожидаемо ведётся на мою провокацию. Хватается за кий, тихо матерится и пронзает меня колющей яростью в глазах. Наверное, я бы мог рассыпаться на части от такого её взгляда, но внутри меня не дёргается вообще ничего. То ли я успел обрасти панцирем за два месяца своего одиночества, то ли мне до сих пор так больно, что это чувство напрочь затмевает все остальные. Я лишь облизываю пересохшие губы и продолжаю гипнотизировать зрачками опустевший стакан. — Одно попадание — и ты свалишь? — прищуривается, когда я поднимаю на неё взор. Всё ещё вижу мир размыто, на всякий случай крепче приваливаясь позвоночником к спасительной опоре за спиной, и растягиваю ухмылку шире. Тина, может быть, и способна удивлять меня своим переменчивым настроением и глубиной страхов, но некоторые её особенности остаются неизменными. И то, как предсказуемо она ведёт себя сейчас, отдаётся сладкой истомой где-то в животе. Мне всё ещё нравится её дразнить. И я всё ещё веду себя, как полный придурок. Ну и плевать. — Разумеется, — киваю для пущей убедительности, прекрасно зная, что даже будучи трезвой Тина через раз отправляет шары в цель. Почти не сомневаюсь в её провале, и моя сияющая улыбка, похоже, становится для девочки тревожным сигналом. — А если я промахнусь? — удивлённо моргаю, не совсем уверенный в том, что она действительно сказала это вслух. В качестве вариантов в голову как назло лезет сплошная похабщина, и я кусаю щеку изнутри, пока мозг конструирует более-менее безопасный для Тины ответ. Мне страшно хочется посмотреть, как она промажет. А может, я просто всеми силами стремлюсь задержаться рядом с ней подольше, словно влюблённый мальчишка. Хотя кого я обманываю? Я и есть мальчишка, влюблённый в неё наглухо. Бесповоротно. Отчаянно. — А если промахнёшься, то просто честно ответишь на то, о чём я спрошу, — произношу с деланным равнодушием, пока внутри всё замирает в предвкушении. Вдруг потребность задать вопрос, крутящийся в моих мозгах с того момента, как наши с Тиной глаза упёрлись друг в друга за одним столом, кажется чрезвычайно важной. Она шумно вздыхает, цепляясь пальцами за кий, и я внутренне сжимаюсь от нетерпения. Сглатываю, старательно изображая отсутствие заинтересованности, и осторожно наблюдаю за тем, как девочка медленно обходит бильярдный стол. Её невозможные бёдра, как и всегда, описывают идеальную восьмёрку. Моё любимое число. Рот мгновенно наполняется слюной. Тина опирается руками о бортик, растерянно выискивает самую лёгкую мишень, а мой предательский взгляд уже стягивает с неё одежду. Проклятье, пора избавляться от привычки раздевать её глазами… Сглатываю подступающее возбуждение и пытаюсь сконцентрироваться на движении её рук по поверхности стола. Плавно, как кошка, она опускается корпусом на край стола, прогибается в спине, и моя голова теперь кружится совсем не от водки. Я хочу её до одури. Трясу головой, отгоняя последнюю мысль, но эта зараза цепляется в меня мёртвой хваткой, ускоряет сердцебиение и разгоняет кровь по венам. Да что со мной не так, в самом деле? Стоит Тине вжаться в стол, чуть поводя бёдрами, и я сразу же перестаю соображать. Какого чёрта накопленные за два месяца обида и злость так легко уступают рвущемуся из штанов возбуждению? «Это совершенная дичь»,— думаю я, поворачивая голову так, чтобы получше рассмотреть её обтянутые узкой юбкой ягодицы. «Это ненормально», — ставлю себе диагноз, пока ноги сами несут меня ближе. «Остановись, пока не поздно», — слышу на обочине сознания тревожный сигнал рассудительной части меня, но плюю на все предупреждения. Я. Охренительно. Сильно. Её. Хочу. Замираю в полушаге, и рецепторы тотчас реагируют на её запах. Втягиваю в себя всё, что могу, а затем повинуюсь порыву и наклоняюсь к Тине, обдавая горячим воздухом её обнажённое плечо. В тот же миг она вздрагивает, дёргает пальцами и отправляет шар в бортик. Мы оба наблюдаем за тем, как он весело отскакивает от стенок стола и замирает в отдалении, так и не добравшись до лунки, и я снова слышу, как с желанных губ срывается тихое ругательство. — Ты, похоже, промазала, — с явным усилием удерживаюсь от того, чтобы придвинуться ближе. Тина цокает, выпрямляется и снова хватается за деревянную поверхность, словно боится упасть и нуждается в поддержке. Уже начинаю фантазировать о том, как именно я мог бы её поддержать, но девочка резко поворачивается ко мне лицом, и все мысли рассыпаются на части. — Ты специально меня отвлёк, — цедит тихо и возмущённо. Выглядит так, будто бы вовсе не опасается нависшей над ней угрозы в моём лице. А может, она действительно не догадывается о том, как сильно у меня чешутся руки прямо сейчас припечатать её к этому столу и как следует… — Дан, какого чёрта ты это сделал? — Кажется, сейчас моя очередь задавать вопрос, — вновь растягиваю ухмылку, пока Тина закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Смотрит на меня с нескрываемой досадой, и я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы звучать ровнее. — Зачем ты приехала сюда сегодня? Она распахивает губы, словно собирается сразу что-то сказать, но так ничего и не произносит. Озадаченно хмурится, оценивая жалкое полуметровое расстояние между нами, перебирает в уме ответы, а я, как дурак, безостановочно втягиваю в лёгкие её аромат. Блять, она всё ещё пахнет всем моим. Без понятия, сколько времени мы проводим, прогоняя в головах ворох мыслей. Успеваю забыть о том, что задал вопрос, а Тина мнётся и жуёт губу, видимо, так и не сумев сконструировать ничего достойного. — Меня пригласил Лёша, — вдруг озвучивает самый наивный вариант из всех, которые я ожидал, и я не могу удержаться от смешка. Растерянное лицо напротив меня мигом принимает воинственный вид, — я ответила, так что теперь вали! — Но ведь мы не договаривались, что я уйду после твоего ответа. К тому же, правду ты мне так и не сказала, — медленно протягиваю и наслаждаюсь процессом, пока Тина щурится и сглатывает раздражение. Должно быть, я всё-таки сошёл с ума, раз мне доставляет такое звериное удовольствие издеваться над единственным человеком, который всё ещё способен вернуть меня к жизни. Может, поэтому и издеваюсь. — Тогда уйду я, — она фыркает и пробует меня обогнуть, но моё привыкшее к её выпадам тело мгновенно реагирует на этот манёвр. Выставляю вперёд обе руки, припечатывая Тину к краю стола. Она шипит, ударившись поясницей о бортик, а мой пустой стакан жалобно звенит от жёсткого приземления на деревянную поверхность. Внезапно её лицо оказывается так близко, что у меня захватывает дух. Сердце пропускает пару ударов, пока я, не моргая, всматриваюсь в проступающий румянец на Тининых щеках. Как давно она в последний раз краснела из-за меня? Кажется, это было чуть ли не в прошлой жизни… Вижу, как она судорожно сглатывает и безуспешно пробует отстраниться от меня хотя бы на несколько сантиметров. Нервно выдыхает и облизывает губы, словно тоже хочет меня подразнить, а я еле контролирую себя в той запретной близости, которая образовалась между нами. От Тины пахнет вином, ванилью и моей самой большой проблемой. И я, чёрт возьми, безумно скучал по этому запаху. — Ты что творишь? — вновь выгибает бровь. Знаю, что она изо всех сил пытается казаться сильной и храброй, но её предательски дрожащий голос выдаёт истинное напряжение с потрохами. Чувствую, как губы сами собой вновь растягиваются в торжествующе-издевательской улыбке. Мысль о том, что даже спустя два месяца вдали от меня Тине так и не удалось научиться контролировать свои реакции на моё присутствие, согревает лучше водки. — Ты ведь не думала, что я так просто тебя отпущу? У нас, вообще-то, партия, — Тина недовольно фыркает, но не спешит отвечать. Молча наблюдает за пляшущими в моих зрачках бесенятами, и я клянусь, на секунду мне кажется, что в её глазах я вижу отражение собственного возбуждения. Всего на миг замечаю так хорошо знакомый блеск, а затем девочка прячет взгляд в складках моей рубашки. — В таком случае, ты уйдешь, если не сможешь забить шар в лузу, — посмеиваюсь над наивной уверенностью, с которой Тина озвучивает своё условие, и послушно отступаю назад, забирая кий со стола. Как бы сильно я не бесил эту девочку, её любовь к играм и азарту всегда крепче раздражения. Неторопливо обхожу по периметру, поглядывая на Тину с любопытством. Неужели она вправду рассчитывает, что я не смогу отправить дурацкий шарик в цель? Или как раз наоборот, хитрит и ждёт, что я закачу его в лузу и продолжу её дразнить? Впрочем, причина её удивительно лёгкого согласия проясняется, стоит мне только склониться над столом. Тина, стоящая аккурат напротив, вдруг как бы невзначай опирается ладонью о бортик, томно вздыхает и располагается так, чтобы предоставить мне лучший вид на своё кружевное бельё. Пиздец, вот спасибо… Кусаю щеку изнутри в попытке сконцентрироваться. Нельзя позволять этой девчонке выиграть, используя такие грязные приёмы. Возвращаю внимание к блестящему шарику и чувствую, как стремительно тело наливается свинцом. Отчего-то начинаю переживать за исход нашей игры, хотя никогда прежде не сомневался в своих способностях. Но стоит Тине чуть наклониться, ровно настолько, чтобы блядская лямочка сползла с её плеча, и всё во мне каменеет, отказываясь слушаться. Будто заворожённый наблюдаю за тем, как тонкая чёрная полоска скользит по бледному предплечью, и сглатываю, когда в штанах становится совсем невыносимо. Так вот, какая у тебя тактика, малышка? Не могу сказать, что удивлён её приёмами, но вот мои реакции, совершенно не поддающиеся контролю, настораживают всерьёз. Ладно, Дан, соберись. Всего-то нужно загнать чёртов шар в лузу. Ты же делал это тысячу раз в менее стабильных состояниях, значит, сможешь и сейчас. Надо только перестать пялиться на проклятую родинку на её груди, вспоминая, как охуительно её нежная кожа чувствуется под моим языком. Тина томно вздыхает, наклоняя голову, и упирается в меня горячим взглядом из-под полуопущенных ресниц. И, чёрт подери, я напрочь забываю о шарах, кие, нашем идиотском диалоге, вообще обо всём на свете. Нутро пульсирует единственным желанием сгрести её в охапку и оттрахать так, чтобы даже на ногах не могла стоять. Похоже, я крепко влип. И она, разумеется, знает это не хуже меня. Усмехается едва заметно, прекрасно осознавая свою власть над моими реакциями. Упивается тем, каким беспомощным я становлюсь под прицелом её льдистых глаз. Наслаждается зрелищем, маленькая ведьма… Собираю в кулак всю силу воли, собранную по крупицам, и вкладываю в удар всё своё отчаяние. Жалобно стукнувшись о поверхность стола, шар влетает точно в центр соседнего и отправляет его прямиком в лузу. Пару секунд я наблюдаю за пустотой, в которой только что скрылся свидетель моего триумфа, а затем слышу, как Тина нервно постукивает пальцами по бортику. Распрямляюсь и замечаю застывшую на её лице растерянность, которую девочка не успевает спрятать за раздражением, и вальяжной походкой устремляюсь ближе. — Даже не порадуешься за меня? — застываю в шаге от неё, и Тина опять закатывает глаза. Сердится и нервничает, но продолжает буравить меня так, словно и правда способна выжечь дыру у меня на лице. — В таком случае, вернёмся к первому вопросу. Зачем ты приехала? — Я уже сказала, что меня пригласил Лёша, я вообще не понимаю, почему ты… — Я не спрашивал, кто тебя пригласил, — обрываю её резко, и девочка вздрагивает от скользящего в моём голосе металла. Прищуривается, рассматривая моё лицо, и злится всё сильнее, — я спросил, зачем ты приехала сюда, Таня. Она едва заметно дёргается, когда я называю её по имени впервые с того дня, как мы разошлись. Облизывает губы, растирая языком ответы, но так ничего и не озвучивает. — Это настолько сложный вопрос? — выгибаю бровь, когда воцарившееся между нами молчание становится просто невыносимым. Тина безостановочно гоняет в голове какие-то свои мысли, уносящие её далеко за пределы этой комнаты. А потом она вдруг тяжело вздыхает, поднимает ко мне глаза, кристально чистые от искусственного раздражения, и снова жмёт плечами. — Ты сам знаешь, зачем, — произносит неожиданно тихо, и всё во мне замирает от неожиданности. Я, вообще-то, готовился к какому угодно её ответу, кроме такого. Чувствую, как сердце делает кульбит, а по телу разбегается дрожь. — Знаю. Хочу, чтобы ты сама сказала это, — отчего-то звучу низко и хрипло и замечаю, как Тинины ключицы покрываются мурашками от моего голоса. Она сглатывает и качает головой, так и не отводя глаз, и сквозящее в её зрачках желание, теперь уже не прикрытое никакими колкостями, уничтожает всю мою осторожность, — в таком случае, я сам скажу. Сокращаю дистанцию между нами, вталкивая её тело в край бильярдного стола, и слышу, как Тина выпускает из лёгких весь воздух. Приоткрывает губы в ответ на мой нахальный манёвр, вытягивает руки, чтобы упереться мне в грудь, но я перехватываю тонкие запястья и завожу их за поясницу, блокируя все попытки помешать моему наступлению. И Тина вдруг сдаётся. Не произносит ни звука, но я готов поклясться, что улавливаю в мимолётной тишине щелчок, с которым вырубаются её тормоза. И уже в следующий миг девочка покорно запрокидывает голову, предоставляя пульсирующую шею моим губам. — Ты приехала, потому что хочешь меня, Таня. И ты знаешь, что дело совсем не в сексе, — едва не стону от удовольствия, когда кончик носа протягивает обжигающую дорожку вдоль пульсирующей на её горле венки. Вслед за моим прикосновением по её коже разносятся мурашки, и Тина сглатывает то ли от наслаждения, то ли от желания повторить эту пытку. — Да, — шепчет сдавлено и выгибается, чтобы прижаться ко мне. Между нашими телами — жалкий сантиметр, но в мою голову вдруг ударяется осознание, мешающее разрушить последнюю хлипкую дистанцию, разделяющую нас двоих. Я тоже хочу её. И дело совсем не в сексе. — И ты соскучилась по мне, ведь так? — перехожу на шёпот, щекоча губами нежную кожу на шее, чтобы после спуститься ниже, к плечу. Тина судорожно ловит ртом воздух, дрожит от напряжения, которым пропитан горячий воздух между нами. — Так, — признаётся с отчётливой мольбой и перебирает ногами, ёрзая между моих разведённых рук. Закусывает губу, когда я с наслаждением втягиваю её запах, и прогибается сильнее. — Но ты не можешь гарантировать, что не сбежишь снова, даже если прямо сейчас я трахну тебя на этом самом столе? — Не могу, — кивает, сглатывая возбуждение, и я повторяю её жест, подтверждая собственные догадки. Пора уже перестать пытаться понять эту женщину, Балан. Она, небось, сама в себе до сих пор разобраться не может, куда уж другим… Резко отпускаю хват на её запястьях, и Тина от неожиданности заваливается на бильярдный стол, подставляя локти и смягчая встречу с поверхностью. Смотрит на меня растерянно, виновато и до одури соблазнительно, и этот противоречивый коктейль пьянит меня едва ли не сильнее, чем выпитая недавно водка. Пробую собрать мысли в кучу, чтобы привести нас хоть к какому-нибудь общему знаменателю, но все мои логические доводы плавятся и растекаются под натиском бешеного желания. Снова и снова напоминаю себе о том, что даже лучший секс нихрена между нами не решит и не исправит, и что нашу проблему необходимо решать ртом, но, чёрт побери, с каждой секундой мне все больше наплевать на всё, кроме вожделенного тела. — И что же нам предпринять в данном случае? — выдыхаю, так и не сумев сконцентрироваться на сути разговора. Тина приподнимается на локтях, награждая меня недовольным взглядом, и вдруг с поразительной лёгкостью подаётся вперёд, застывая в миллиметре от моего рта. — Заткнуться, например, — рявкает, цепляясь пальцами за ворот моей рубашки, и уже в следующий миг впивается в меня глубоким поцелуем. Не церемонится, собственнически раздвигает языком мои губы, и её утробный стон становится моим спусковым крючком. Хватаюсь за её шею, надавливая на бешеную пульсацию под горячей кожей, и Тина вжимается в меня так, словно хочет срастить наши тела в одно. Трётся об меня грудью, плохо слушающимися пальцами дёргает за пуговицы, кусает мою нижнюю губу с почти животной яростью, до боли, головокружения и абсолютной потери ориентиров. — Таня, подожди… — из последних сил шепчу ей в губы, получив секунду на то, чтобы глотнуть воздуха, и девочка хватается за мою одежду крепче. Трясёт головой, пробует вновь поймать меня в поцелуй и подчинить лихорадочному желанию, но я успеваю отстраниться и опять перехватываю терроризирующие рубашку руки, — мы не можем… — Ты нужен мне, — теперь уже она обрывает меня на полуслове, сглатывает, и я замечаю, как в льдистых глазах скапливаются слёзы. Запястья, пойманные моими ладонями, пробивает мелкой дрожью, пока Тина закусывает припухшую от схватки наших ртов губу. А затем она обрушивает на меня всё, что так долго держала внутри, — и ты прав, дело совсем не в сексе, я просто… я думала, что у меня получится быть без тебя, но эти два месяца… я не могу и не хочу больше пытаться. Хочу тебя. Всего. Всегда, Дан. — Ты сумасшедшая, ты в курсе? — вся плещущая внутри обида вдруг испаряется, оставляя после себя лишь бешеную необходимость касаться, чувствовать, перечеркнуть нахуй всё потраченное нами время и забыть о нём, как о страшном сне. И Тина, кажется, хочет того же самого. Опять подаётся вперёд, впечатываясь грудью в моё солнечное сплетение, захватывает мои губы с первобытным остервенением, будто может умереть, если прямо сейчас не поцелует меня. Выдёргивает руки из моего хвата, опирается ладонями о бортик и подсаживается на край бильярдного стола, тут же обнимая меня бёдрами. Притягивает ближе, снова принимается за пуговицы, пока я дрожащими от нетерпения руками собираю её юбку складками на талии. Можно было бы ненадолго отвлечься и избавиться от мешающей одежды, но мы и так уже просрали столько времени на всякую ерунду, что мысль медлить теперь кажется полнейшей дичью. Тина стонет, когда я подхватываю её под ягодицы и резко дёргаю на себя, вжимая в собственное возбуждение. Даже сквозь три слоя ткани чувствую, насколько она горячая и влажная, и всё моё тело сводит судорогой от желания немедленно оказаться внутри, стать одним и любить её снова и снова. Вздрагиваю, когда её подрагивающие пальцы сжимают член сквозь ткань брюк. Припухшие губы растягиваются в блаженной улыбке, пока Тина по миллиметру вспоминает меня, возвращает к жизни после двухмесячной комы. И я вжимаю её в себя неистово, бешено, без устали вдыхаю горячий воздух вперемешку с родным запахом своей женщины. И она, будто уловив мою последнюю мысль, порывисто отстраняет лицо, чтобы посмотреть на меня серьёзно и пронзительно. Так, что почва уходит у меня из-под ног. — Я твоя, — не спрашивает. Утверждает. И собственнически накрывает ладонью моё возбуждение, пока я впопыхах избавляюсь от своей одежды, — скажи мне. — Моя, — цежу сквозь зубы, прежде чем оттянуть её бельё в сторону и врезаться в податливое тело жёстким властным толчком. Тина ахает и впивается ногтями в мои плечи прямо поверх рубашки, которую так и не сумела расстегнуть до конца. Но нам обоим сейчас плевать. Замираем, наконец, разрушив мучившие нас преграды, и от ощущения кромешного блаженства у меня кружится голова. Быть с ней, в ней — самое правильное и естественное, что случалось в моей жизни. Как я, блять, вообще мог подумать, что сумею жить без неё? Подаюсь назад, почти полностью лишая нас необходимого контакта, но лишь затем, чтобы вновь собрать нас по частям в одно — так, как нужно. И она ловит все толчки, обвивая ногами мою талию, забирает мои губы в безумные поцелуи — именно такие, какие нужны нам обоим. Прижимает меня к себе отчаянно, собственнически, обхватывает ладошками мои лопатки, и я чувствую, как наши слетевшие с ритма сердца в бешенстве бьются навстречу друг другу. Чертит языком одной ей понятные узоры в том месте, где моя шея встречается с плечом. Шёпотом зовёт меня по имени, словно вспоминая все интонации нашего сумасшедшего удовольствия, и её тихие стоны и горячие объятия залечивают раны в самых потаённых уголках меня. И когда она всхлипывает, разбиваясь в оргазме и цепляясь за меня руками и ногами, я понимаю, что, наконец, действительно вернулся к жизни. И следую за ней, выдыхая едва слышное «моя». Её ладони привычным жестом ложатся на моё трепещущее сердце, будто бы нуждаются в подтверждении того, насколько сильно я люблю их обладательницу каждой частицей себя. Накрываю их своими, чуть сжимая пальцы, и Тина поднимает на меня взволнованный взгляд. Всё ещё тяжело дышит и подрагивает от ошеломительной разрядки, и мне вдруг так хочется её поцеловать — снова, затем ещё раз и ещё, пока последние крупицы кислорода не покидают наши тела. А вместе с ними исчезает и всё моё болезненное одиночество. И я осознаю, что готов проживать его вновь и вновь, каким бы удушающим и продолжительным оно ни было. Осознаю, что, как бы мы ни пытались держаться друг от друга подальше, где-то наверху нам определённо написали другой финал — и там мы всё равно будем вместе.