Летопись страсти

Я открываю дверь своим ключом. По привычке вслушиваюсь в гнетущую тишину твоей квартиры и вздрагиваю, когда тяжёлый металл громким хлопком отрезает меня от остального мира. Сглатываю и понимаю, что от нервного напряжения у меня трясутся руки. Расшнуровать кроссовки удаётся только с третьей попытки, потому что я раз за разом упираюсь стеклянным взглядом в пол под ногами и зависаю в пространстве. Утопаю в ворохе своих тревожных мыслей, а их концентрация, как назло, растёт в геометрической прогрессии. Зачем я пришла? Что я тебе скажу? Что я вообще могу сказать тебе сейчас? Возомнила из себя великую спасительницу, а сама дрожу от страха у тебя в коридоре и тяну время. Как ребёнок, ей-богу… Ты ведь меня не звал. Ты привык справляться со своей болью один. Зачем же я так рвусь разрушить твоё одиночество? Почему не могу дать тебе столько времени, сколько нужно? С какой стати потакаю своим желаниям и неврозам? Я же даже с собственной головой подружиться не могу, разве я сумею чем-то помочь тебе сейчас? Почти уверена, что нет. А ещё, не сомневаюсь в том, что я — грёбаная эгоистка и просто сойду с ума, если проведу ещё один день в тревоге за тебя. Зачем-то крадусь по коридору и опасливо прислушиваюсь. Будто пришла вовсе не за тем, чтобы надоедать тебе своим сочувствием и попытками сгладить острые углы твоей моральной тюрьмы. Замираю у входа в гостиную и закусываю губу от страха и злости на саму себя. Почему же не могу взять себя в руки? Чёрт возьми, Тина, ты ведь уже здесь! Ты уже наделала глупостей, приехав без приглашения, так теперь хотя бы соберись с мыслями! Замечаю твой сгорбленный силуэт у окна и чувствую, как по спине ползут неприятные мурашки. С каждой секундой всё сильнее корю себя за то, что решила быть здесь. А потом взгляд улавливает сигарету, зажатую в твоих пальцах, и меня пронзает таким отчаянием, что хочется плакать. Сколько ты уже не курил? И насколько всё плохо, раз ты вернулся к никотину сейчас? Глаза туманятся наплывающими слезами, и я даже не могу определить, сколько времени провожу вот так — застыв в арке, вцепившись в нее дрожащими руками, стараясь не разреветься от страха за тебя и ощущения собственной никчёмности. Бессилие — худшее из чувств. Жизнь была достаточно суровым учителем, чтобы обозначить эту истину, оставив меня вдовой в 28. И сколько бы я ни храбрилась, сколько бы ни пыталась убедить себя в том, что смерти нет, стоит ей только показаться поблизости даже тенью, мимолётом, как во мне всё сжимается от горечи и боли. Пробую не думать о том, как сейчас справляешься ты, но проходит минута, потом ещё одна, и ещё — и я осознаю, что беззвучно рыдаю, хватаясь за стенку, и даже уже не знаю, кого именно оплакиваю. Ты поворачиваешься на звук — медленно, надломано, словно каждое движение доставляет тебе мучения, и я в очередной раз проклинаю себя за то, что поддалась собственной слабости и приехала к тебе. Я ведь не могла не знать, что именно так всё и закончится, что я утону в своих посттравматических отголосках и утяну тебя за собой. Дура, дура, какая же дура! — Ты здесь? — твой голос срывается на свистящий шелест, и ты прокашливаешься. Рассматриваешь меня с болезненным неверием, будто сомневаешься в том, что моё присутствие реально. А я больше всего на свете хочу сейчас раствориться, провалиться сквозь землю и не мучить тебя своей жалостью и попытками помочь. Боже, я ведь даже себе помочь не могу, о чём я только думала? — Привет, — бормочу чуть слышно и сразу же мысленно одёргиваю себя. Не нужны тебе мои приветы, и присутствие моё сейчас сделает только хуже. Ну почему же я такая жалкая? — Ты в порядке? — тебя явно озадачивает моё зарёванное лицо, а я принимаюсь заливаться слезами пуще прежнего от понимания, что даже сейчас, когда тебе больно и плохо, ты находишь ресурс заботиться обо мне и принимать меня даже там, где мне совсем не следовало появляться. Всхлипываю, спешно киваю головой и чувствую себя полнейшей идиоткой. Какой там у меня был план? Приехать и быть рядом, чтобы придать тебе сил? Теперь это звучит совершенной дичью. — Извини, — обхватываю себя трясущимися руками и продолжаю реветь и ругать себя за слабину. Мне никак не удаётся подавить эту истерику, поднявшуюся откуда-то из давно забытых в моей душе глубин. Словно кто-то нажал на кнопку, и в одночасье вся пережитая и похороненная боль восстала из мёртвых, — не могу перестать плакать, я не знаю, как… — Иди сюда, — дымящийся окурок отправляется из твоих пальцев прямиком в пепельницу, и ты разводишь руки в стороны, приглашая меня в родную гавань. И я несусь к тебе, и падаю в объятия, рыдая ещё сильнее. А ты притягиваешь меня поближе к сердцу — нежно и крепко, и лишь теперь я осознаю, что безумно нуждалась в том, чтобы вернуться в твои руки. Хватаюсь за твою смятую футболку, лью слёзы на твоей груди, и ты размеренно укачиваешь меня, как ребёнка. Шепчешь что-то успокаивающее, жмёшься губами к моему затылку. Снова и снова втягиваешь запах моих волос, пока я размазываю по тебе собственное вырвавшееся наружу отчаяние. — Должно было быть наоборот, — мямлю, касаясь губами твоей груди сквозь намокшую ткань, и слышу, как ты тихонько усмехаешься в ответ. Поднимаю лицо, чтобы увидеть тебя, и взгляд цепляется за отросшую щетину, за синяки под глазами, за выцветшую от бессильной боли кожу. Собираю дни твоего одиночества, как мозаику, и снова хочется плакать, — я хотела приехать и помочь, но только всё порчу. Прости меня. — Ш-ш-ш, — оставляешь у меня на лбу поцелуй, и всё тело пронзает привычным электричеством от твоей нежности. Господи, как же я скучала по твоим рукам, губам, голосу — по всему, что даёт мне чувствовать себя живой… — ты ничего не портишь, не говори так. — Дерьмовая из меня группа поддержки, — шмыгаю носом, рассматривая тебя опухшими от слёз глазами с такой жадностью, будто не видела десять лет, а не дней. Так сильно хочу тебя коснуться, что эта потребность отзывается в теле болезненными покалываниями. Ты, словно почувствовав меня, берёшь моё лицо в ладони и улыбаешься, даже несмотря на сквозящую во взгляде грусть. — Это не так, — гладишь мои мокрые щёки большими пальцами, и тревоги всех этих дней вдали от тебя медленно рассеиваются под натиском ласки, — я рад, что ты приехала. — Как ты себя чувствуешь? — под прицелом твоих зрачков я стремительно покрываюсь румянцем, но даже не пытаюсь спрятать взор. Гляжу на тебя, словно пытаюсь компенсировать то время, что мы провели порознь, словно хочу насмотреться на целую жизнь вперёд. — По-разному, — твой голос дёргается, выдавая скрытую внутри болезненность, и я машинально обнимаю тебя крепче, как будто это может хоть немножко тебе помочь, — сейчас — лучше. — Я так переживала за тебя, что не смогла не приехать, — прижимаюсь пунцовой щекой к твоей горячей ладони и судорожно втягиваю воздух. Рядом с тобой я млею и растекаюсь от нежности, как и всегда, и смущаюсь, совсем как девочка. — Теперь я в надёжных руках, — ты прикрываешь глаза, наслаждаясь нашей близостью не меньше моего, и идея появиться здесь без спроса и приглашения больше не кажется мне такой уж дурацкой. Да, возможно, я не смогу быть тебе такой твёрдой опорой, как хотела. Но когда мы вместе, мы и правда придаём друг другу сил. И я откуда-то знаю, что ты тоже об этом думаешь. — Доверься мне, — зачем-то прошу о том, что даже не требуется озвучивать, и твои губы вновь трогает несмелая улыбка. Позволяешь мне взять тебя за руки и вести за собой, не задаёшь вопросов и просто следуешь за мной подальше от открытого окна и этой наспех потушенной сигареты, и мне почему-то кажется, что с каждым шагом, уносящим нас от неё, идти становится всё легче… Завожу нас в ванную и включаю воду, пока ты с интересом наблюдаешь за моими действиями. Позволяешь мне раздеть себя, не спуская глаз с моего взволнованного лица, а я понятия не имею, как помочь тебе почувствовать себя хоть чуточку лучше. Закусываю губу, осознавая, что когда-то давно уже лечилась от боли подобным образом, но мгновенно одёргиваю себя. Не хватало только снова разреветься перед тобой. Сажусь на бортик у твоей головы и по привычке пропускаю спутавшиеся кудри сквозь пальцы. Слушаю твоё ровное дыхание, подстраиваюсь под него, и мы проводим маленькую непростую вечность, перемешивая в молчании что-то более глубокое, чем все слова, что мы можем сказать друг другу. Ты утыкаешься затылком мне в ладонь и прикрываешь глаза. Выглядишь смертельно уставшим и растерявшим все свои краски, и я сглатываю подступающий к горлу ком. Не могу найти в голове ни одной фразы, ни одной мысли, которая бы значила достаточно для того, чтобы озвучить её тебе сейчас. Да и существует ли на свете хоть что-нибудь, способное избавить от такого груза? Время ничего не лечит. Но пройдёт день, а за ним наступит следующий, и на один рубец наложится другой — и однажды все они станут воспоминанием. Болезненным, тянущим, скребущим и царапающим где-то глубоко внутри, но лишь отголоском прошлого. Я не хочу говорить тебе этого. Всё об этой жизни ты давно уже знаешь сам. Только наклоняюсь, чтобы прижаться губами к твоей макушке, и мысленно прошу у небес, чтобы это испытание оставило в твоей душе как можно меньше ран. — Спасибо, — шепчешь ровно в тот момент, когда я завершаю молитву, и накрываешь своей ладонью мои пальцы, по-прежнему расплетающие твои кудри. И в первый миг я хочу узнать у тебя, как же ты научился читать мои мысли и почему всегда знаешь, о чём я думаю, но все мои вопросы почти сразу становятся не важными. Всё вокруг становится не важным, кроме твоего тихого «спасибо», отправленного прямиком к моему сердцу. — Моя бабушка говорила, что вода уносит печаль, — проговариваю, прижавшись щекой к твоему затылку. Голос дрожит от воспоминаний, и мне снова приходится сглотнуть, чтобы справиться с подступающими слезами. — Стало быть, так и есть, раз ты привела меня сюда. — Так и есть, — срываюсь на шёпот и жмурюсь, и ты сжимаешь мои пальцы крепче, словно и впрямь знаешь, о чём я думаю. — Так и есть, родной. Если веришь в это. — Я верю тебе. Этого мне всегда было достаточно, — слезинка всё-таки срывается вниз по щеке, щекочет влагой подбородок, но я не смею расплести наши руки, чтобы вытереться. — Мне тоже, — улыбаюсь сквозь слёзы и даже не пытаюсь уточнить, для чего достаточно. «Для всего», — мгновенно диагностирует моё нутро, и я не спорю. Распрямляюсь и поднимаюсь на ноги, нарушая целостность сплетённого нами организма, и ты поворачиваешь голову, чтобы проследить за моими намерениями. Немигающим взглядом наблюдаешь за тем, как я избавляюсь от одежды, и ничего у меня не спрашиваешь. Только смотришь так, как умеешь лишь ты — куда-то внутрь меня, в самую суть, глубже, чем я когда-либо смогу показать сама. Обхватываешь меня, прижимая спиной к себе, как только я опускаюсь в воду между твоих разведённых ног. Укладываю голову на твоё плечо и снова обнаруживаю внутри ощущение абсолютной гармонии — словно я наконец-то вернулась домой. Накрываю твои руки ладонями, и внезапно кажется, что остывающая вокруг нас вода и впрямь освобождает от всех тяжёлых мыслей. Чувствую, как они медленно покидают мой уставший разум, как растворяются, утрачивая силу, с которой цеплялись за моё существо. Твой глубокий вздох щекочет мне висок и отбивается эхом от кафельных стен, и я почти не сомневаюсь в том, что ты тоже ощутил облегчение — пусть мимолётное и совсем незначительное, но всё же… Я успеваю задремать в твоих объятиях и возвращаюсь в реальность лишь в тот миг, когда чувствую прикосновения твоих пальцев к своему бедру. Ласково и неторопливо выводишь подушечками одному тебе понятные символы на моей коже, и она тут же покрывается мурашками — как и всякий раз, стоит тебе задеть мои чувствительные точки. И, наверное, правильность моего решения можно поставить под сомнение, и сейчас совсем не тот момент, когда я могу позволить себе реагировать так, но я с шумом выпускаю воздух из лёгких и прогибаюсь, чтобы подставить шею твоим губам. И они обрушиваются на меня всей нерастраченной нежностью. Скользят по влажной коже, ощупывая каждую мою мурашку. Замирают поцелуями на пульсирующей венке, пускают жар по моему телу, находят все нервные окончания, соскучившиеся по ним за время нашей разлуки. Мгновенно подчиняют своему ласковому закону, и у меня не находится ни сил, ни аргументов для того, чтобы ослушаться. Чуть развожу бёдра, и твоя рука устремляется в путешествие по моему сверхчувствительному телу. Играет на струнах ощущений так искусно, будто знает мелодию моего удовольствия наизусть. Я поворачиваю голову, чтобы найти сомнение на твоём лице, но ты целуешь меня, и я больше не сомневаюсь. Не знаю, правильно ли это. Но нам это нужно. Вздрагиваю, когда пальцы добираются до главных клавиш на твоём музыкальном инструменте. Тянусь рукой к твоей шее и хватаюсь так крепко, что ощущаю ускоряющийся под подушечками пульс. А затем твоя свободная ладонь обхватывает грудь, и вся вселенная сужается до размеров нарастающего наслаждения. Оно вдруг заполняет собой весь мой мир, заглушая тревоги, мысли и вопросы, и подводит меня ближе и ближе к точке невозврата, после которой перестанет иметь значение вообще всё — кроме нас двоих. Кроме того, чем мы становимся, когда срастаемся в одно. Ты вталкиваешь в меня палец и встречаешь мой тихий стон поцелуем в висок. Касаешься губами снова и снова, пока движения твоих рук не обращают моё тело в полыхающий костёр. И я сгораю в собственных ощущениях, судорожно вышёптывая твоё имя. А после разворачиваюсь, выплёскивая воду на кафельный пол, соединяю нас, и мы замираем на целую маленькую вечность, заново учась чувствовать, дышать, двигать этим организмом, сотканным из нашей любви. Ты чертишь признания в ней на моих лопатках, пока я раз за разом оставляю их на твоих губах. Я ловлю каждый твой толчок, и ты держишь меня так крепко, так правильно, что всё в нас действительно становится общим. И в тот миг, когда мир вокруг разрывается и гаснет, я целую тебя, вкладывая в эту нежность всё то, чему найду слова позже. Мы обязательно справимся, родной.