Летопись страсти

— Останься, — мой шёпот тонет в кромешной темноте комнаты. В последний момент, на ощупь, я успеваю ухватиться за запястье Тины и притянуть к себе. Она падает в мои руки, ойкает и замирает, когда я со знанием дела обвиваю хрупкие плечи ладонями. Слышу, как она сглатывает свои очнувшиеся от дремы страхи, и инстинктивно обнимаю сильнее. Помню, что Тина даже на ночь оставляет свет включенным. Знаю, как не любит терять контроль над ситуацией. Она прерывисто вздыхает, ёрзает у меня на груди, предпринимает неубедительную попытку выбраться наружу, но стоит мне отыскать во тьме её тёплые губы, как сопротивление прекращается. Целую её жадно, глубоко — так, чтобы она забыла обо всём на свете. И она отвечает мне с той поразительной чувственностью, которая привычно, но каждый раз по-новому кружит мне голову. — Нужно пойти узнать, что там… со светом, — горячо выдыхает мне в губы и, кажется, всерьёз ждёт, что этот аргумент меня убедит. Но я лишь сильнее прижимаю Тину к себе, чтобы всем телом ощущать её сердце, сбитое с привычного ритма моими запрещёнными приёмами. Оно отстукивает чечётку мне по рёбрам, мечется пугливой птичкой, пока пальцами я медленно веду вверх по желанному телу. Тина выгибается, подставляя себя моим рукам. Знаю, что прикосновения обжигают её даже сквозь одежду. Добираюсь до нижней границы топика и нагло ныряю под ткань, и Тина ахает в ответ. Дрожащими ладонями хватается за мои плечи, сжимает, пока я методично раскручиваю в ней возбуждение. Вздрагивает, когда я задеваю грудь, набирает побольше воздуха, чтобы, вероятно, снова попытаться усмирить мой пыл, но лишь шепчет моё имя, запутываясь языком в буквах, а пальцами — в моих волосах. — Не отпущу тебя, — бормочу, прижимая рот к ямочке над её ключицами, и слышу, как Тина тихонько смеётся в ответ. Гладит мой затылок и качает головой, а я всё целую и целую её кожу, и никак не могу надышаться. Она пахнет моей мечтой, которая взяла и сбылась. — Ну Дан, — наклоняет голову, предугадывая моё следующее движение, и успевает спрятать губы от моих очередных бессловесных аргументов. Я медленно плавлюсь в бешеной чувственности происходящего. Не сдержавшись, провожу кончиком языка по тёплому местечку, где её шея встречается с плечом, и Тина вздрагивает от щекотки, хихикает, как ребёнок, — Дракула, я боюсь оставаться в темноте! — В этом вся суть, — жгу дыханием нежную кожу и даже в кромешной тьме знаю, что прямо сейчас она покрывается мурашками. Пускаю поцелуи по каждой из них под аккомпанемент Тининых неровных вздохов, — мы можем видеть друг друга даже сейчас. Сглатывает и ведёт руками по моим плечам, добирается до шеи, берёт лицо в ладони и вдруг замирает так. Подушечками больших пальцев нащупывает улыбку, не покидающую моих губ, и поглаживает их с такой потрясающей нежностью, секрет которой известен только ей. — Ты меня с ума решил свести? — интересуется тихо, и сгустившаяся вокруг нас тьма придаёт её вопросу все нужные мне подтексты. По-хозяйски накрываю её грудь ладонью и немного сжимаю плоть. — Око за око, — плотоядно облизываюсь, и Тина усмехается так, словно видит выражение моего лица. Вдруг тянется руками вниз и хватается за края футболки, скручивая ткань в кулаки. С удовольствием осознаю, что сегодня никто из нас уже не узнает, в чём причина отключения света. — В таком случае… — шепчет едва слышно, пока проворные пальцы стаскивают с меня футболку. Кажется, планирует чем-то закончить фразу, но я успеваю найти её губам лучшее применение. Сминаю их, прикусывая нижнюю, и Тина стонет мне в рот, взрывая мои нервные окончания, пуская ток по нашим телам. Стискиваю её бёдра и разворачиваюсь так, чтобы вдавить мурчащую от ласки Тину в простыни. Она обнимает меня ногами, льнёт ко мне, вытягивает руки над головой, помогая себя раздеть. Нарочито не тороплюсь, хотя внутри все горит и пульсирует от желания немедленно ощутить больше. Топик капитулирует и отправляется на противоположный край кровати. Моя девочка, горячая и возбуждённая до предела, выгибается, чтобы подставить грудь моим собственническим поцелуям, и дрожит от каждого из них. Удерживаю её руки над головой, перехватив запястья, и Тина мычит от удовольствия, как только мои губы заканчивают путешествие по её коже и смыкаются на соске. Ёрзает подо мной, обдавая жаром собственного нетерпения. Сжимает бёдрами крепче, одобряет каждое моё движение. Пускаю в ход зубы, задеваю самые чувствительные точки на её теле, и Тина ахает, замерев под моим ртом. Коктейль из боли и наслаждения — наш с ней любимый напиток. Она нетерпеливая и требовательная, но я планирую держать её на грани долго. Кончиком носа веду дорожку вверх по горячей коже, ныряю к ложбинке между грудей, поднимаюсь к холмикам ключиц. Тинино сердце бьётся бешено, и я ощущаю губами его гулкие удары на её теле всюду, куда бы ни отправился. По памяти нахожу каждую её родинку и целую до того самозабвенно, что в какой-то миг совершенно утрачиваю связь с реальностью. Тьма придаёт всем нашим движениям особую чувственность и остроту восприятия, и я уже забываю, где мы, пока Тине не удаётся выпутать руки из моего хвата. Обнимает меня за шею, прижимая к себе максимально близко, и целует меня до того пронзительно откровенно, что снова кружит голову. Власть этой маленькой женщины надо мной не имеет ни правил, ни границ. Её язык обводит мои губы, чуть надавливает на кожу и проникает внутрь, грозясь разорвать в клочья мою сдержанность. Она мучает меня с тем же пылом, что я её, и эта игра с пределами удовольствий, правила которой так хорошо изучены нами, теперь приобретает новые краски, позволяя ощутить более глубокий спектр. Ладони, только что мучившие чувствительные струнки на Тининой груди, устремляются вниз по телу и провоцируют новую волну мурашек. Моя девочка несдержанно стонет, когда мои руки добираются до низа её живота, и я повторяю их маршрут мокрыми поцелуями. Ласкаю кончиком языка кожу под пупком, пока пальцы расправляются с её спортивными штанишками и тянут их вниз по бёдрам вместе с бельём. Тина дрожит от напряжения, судорожно выдыхает от каждого моего касания. Нащупывает в темноте мой затылок и вновь путается ладонью в кудрях, приглашая меня к более активным действиям. Так нелюбимая ею тьма раскрепощает мою девочку все больше с каждой секундой этого чувственного безумия. Она натянута, как струна, заведена до предела моей лаской. Сжимает пальцами мои волосы, отказываясь ждать ещё хоть одно мгновение, и я послушно опускаюсь поцелуем на внутреннюю поверхность бедра. Тина дёргается, будто от разряда током, и стискивает кулачок у меня на затылке. Пытается притянуть меня ещё ближе, но руки не слушаются её, а тело бьёт мелкой дрожью от моей пытки. Губы смыкаются на клиторе и успевают сделать всего одно движение по влажной плоти, и Тина вдруг кончает — так резко, что это становится неожиданностью, кажется, для нас обоих. Провожу по складкам, надавливая на хорошо знакомые мне чувствительные места и продлевая её наслаждение, а девочка всё дрожит, подо мной, сжавшись от острого удовольствия. Не помню, чтобы когда-то в прошлом её оргазмы были такими, но этот мне определённо нравится — длю его движениями языка, отслеживаю каждое сокращение мышц, каждый неровный вздох, срывающийся с любимых губ. Тина силится что-то сказать мне, но никак не может оправиться от последствий своего внезапного финала, а я даже не пытаюсь что-нибудь с этим сделать. Ударяю языком по клитору снова и снова, прекрасно зная, насколько остро сейчас в ней отзывается каждое моё касание. Дрожащие пальцы чуть разжимают хват на моей голове, и я тут же пользуюсь предоставленной свободой. Вталкиваю в Тину палец, продолжая выкручивать её наслаждение ртом, и вновь ощущаю её приближающуюся разрядку. Чувственность этой девочки какая-то феноменальная, находящаяся за пределами всех законов. Она реагирует на меня так, словно была рождена именно для этого. Словно была создана для того, чтобы познать все грани удовольствия вместе со мной. — Дан! — выгибается и ахает, добравшись до очередного предела, и то, как звучит моё имя из её уст, когда она шепчет его на пике наслаждения — определённо лучшее, что я слышал за всю свою жизнь. Распахиваю губы, чтобы сказать это Тине, но она порывисто обхватывает моё лицо трясущимися ладошками и поднимает к себе, и врезается в меня таким поцелуем, под натиском которого все слова и мысли рассыпаются на части. Наши языки сплетаются, перемешивая её вкус, пока Тина прижимается так крепко, как умеет. Цепляется за меня, будто от этого зависит её жизнь, пускает электричество по моей коже каждым своим прикосновением. — Словно во сне, — хрипло озвучивает, когда я даю ей пару мгновений отдышаться. Гладит мою спину, пересчитывая родинки на позвоночнике, целует мои щёки. В её голосе дрожит столько наслаждения, что на миг всё происходящее между нами тоже кажется мне лишь сном. И я улыбаюсь ей, хоть Тина и не может разглядеть моего лица. Почему-то не сомневаюсь в том, что она всё равно видит всё, что я хотел бы ей показать. — Не будем просыпаться, — шепчу ей, и ласковые пальчики тут же нащупывают мою улыбку. Знаю, что её губы растягиваются от удовольствия мне в ответ, и накрываю их своими, больше не находя причин держаться от них так далеко. Не успеваю проследить, в какой момент Тина вдруг оказывается сверху. Растягивается на мне, мурлычет, обводит ладошками мышцы у меня на груди. Её сердце барабанной дробью бьётся по моим рёбрам, и я обнимаю девочку крепче, слушая и чувствуя эту мелодию каждой частицей себя. А затем Тина меняет положение тела, и трепетность момента вновь сменяется пламенеющим желанием. Ощущать её вот так — сидящей на мне, дрожащей от тактильного наслаждения — и правда похоже на сон. Настолько хорошо, что я действительно отказался бы просыпаться, окажись всё это не реальным. Но она скользит руками по моей шее, взбудораживая кровь, наклоняется, чтобы приземлиться мокрым поцелуем у меня на подбородке, и дурман рассеивается, оставляя после себя только удовольствие — острое и почти болезненное, жаждущее взрыва. Ёрзает бёдрами, устраиваясь поудобнее, и каждое её движение отзывается новым разрядом у меня внутри. Тело горит и плавится, оголяя напряжение до пределов, которых я не знал раньше. С Тиной всё иначе — словно вся жизнь, чувственность и страсть, которые были мне знакомы до неё, принадлежали кому-то другому, не могли даже теоретически сравниться с тем экстазом, в который меня погружает наша с ней близость. Не вижу её лица и вздрагиваю, когда Тина рассыпает ворох поцелуев по моему животу. Она донельзя влажная и горячая, и сводит меня с ума каждым своим прикосновением. Её губы проводят дорожку вдоль линии пресса, то и дело останавливаются, чтобы запечатать нежность. Мрак помещения стирает все запреты, и моя девочка теряет, кажется, всю свою привычную сдержанность. Её резкий выпад — и вздох рвётся у меня в горле, так и не достигнув лёгких. Она опускается на меня стремительно, не оставляя между нами ничего, кроме кипящей страсти. И мы оба замираем, прислушиваясь к новым ощущениям. Всё вокруг будто пропитано электричеством — бьёт током наши оголённые нервы снова и снова, взвинчивая градус напряжения до максимальных значений. Это становится чем-то большим, чем просто занятие любовью — глубже, острее и отчаяннее, чем всё, что мы познавали раньше, когда становились целым. Тина ведёт бёдрами, срывая стон с моих губ, и тут же вторит ему. Насаживается до упора — так, что я чувствую её всю, каждую клеточку, каждый крошечный отзвук её дрожащего желания. Оно проникает мне под кожу и пульсирует под ней, и я окончательно проваливаюсь в бездну. Следую за Тиной всюду, откликаюсь на каждое её касание, и этот ритм — почти сумасшедший, грозящий разорвать нас обоих штормящей чувственностью — обращает нас в единый организм. Её губы продолжают мои поцелуи, мои руки подхватывают её ласку. Поднимаюсь с простыней, чтобы оказаться ещё ближе к источнику своих жизненных сил, к смыслу, который я столько лет безуспешно пытался найти. Он окутывает меня подобно этой раскалённой темноте вокруг, взрывается мириадами звёзд под кожей. Обнимаю Тину, меняя нас ролями, и девочка послушно хватается за меня, отзываясь на каждый толчок. Запрокидывает голову, подставляя мне горло, то и дело сбивает дыхание, не справляясь с ритмом страсти. Стискивает пальцами мои плечи, притягивает всё ближе и ближе, так, чтобы пульсации наших тел продолжали друг друга, сливаясь в одну неделимую мелодию. А затем рассыпается, уткнувшись губами в мой покрытый испариной лоб, и целует, целует меня без остановки. — Ты был прав, как и всегда, волшебник, — шепчет и гладит меня по волосам, пока мы оба медленно собираем друг друга по частям после оглушительного оргазма. Поднимаю лицо к ней в ожидании пояснения, и тёплые пальчики вновь ложатся мягкой лаской аккурат на уголки моей улыбки, — мне не нужен свет, чтобы видеть тебя. Он у меня внутри — благодаря тебе, Дан. Я распахиваю губы прямо под её нежными подушечками, собираясь ответить, и тогда Тина целует меня — осторожно, едва касаясь. Беззвучно рассказывает мне о том, что нам с ней, вообще-то, и слова не нужны. В этом мире, существующем только для нас двоих и сотканном из нашей любви, мы давно научились знать друг друга иначе — на другом уровне, уходящем корнями в самый центр наших душ, к точке начала нашего общего измерения, нашего особого космоса. Я смотрю на неё, объятую темнотой и напоенную моей любовью, и она улыбается мне спокойно и счастливо. Она и правда меня видит.