Обречённые любить

Кесем устало опустилась в кресло и позволила девушкам освободить себя от тяжелых украшений. Наконец этот день закончился. — Султанша, была ли на этой свадьбе женщина, способная сравниться с вами по красоте?! — Хаджи, ты знаешь, я не люблю ложной лести. — Как я могу себе такое позволить? Это чистая правда. С бриллиантами или без, своей грациозностью, величием, шармом вы всегда притягиваете все взгляды вокруг. — Я предпочла бы быть далеко от этого безумия, в котором вынуждена участвовать. Ты прекрасно знаешь. Прикажи принести мне стакан молока перед сном, как обычно. Хаджи скрылся за дверью, но уже через несколько минут ворвался обратно с багровым лицом. — Султанша, там такое! — Что ещё? — Толпа ломает засов Серединных ворот и рвется внутрь. Убиты несколько янычар! — О, Аллах! Помоги нам! Стража! Быстро! Поднять всех янычар во дворце! Чтобы через пять минут были в Алай Мейданы с оружием в руках! — скомандовала Кесем, при этом заметалась по покоям, понимая, однако, что нужно взять себя в руки. Сколько бунтов она пережила, и почти всегда удавалось выйти из ситуации с победой. Силой. Оружием. Словом. Решительным шагом она направилась в султанские покои. Ибрагим уже был извещен о случившемся и нехотя натягивал на себя кафтан. Вместо радостей первой брачной ночи ему предстояло заниматься этими никому не нужными проблемами. Кесем даже не постучала, уверенно зашла внутрь. — Валиде, вы весьма кстати. — Видимо этого ты добивался всеми своими действиями, так? — Не преувеличивайте и не сгущайте краски! Это всего лишь разъяренная толпа. Плебс. Вы и не такие восстания подавляли. — Я — да. Но теперь Султан этой Империи ты! И ты должен нести ответственность за то, как поступаешь, должен думать о последствиях каждого своего шага! — Как вы смеете повышать на меня голос? — Смею! Ты ребенок, которому я дала жизнь. Мальчишка, боявшийся собственной тени, которого я вытаскивала из темных углов, чтобы утешить. Юноша, которого я посадила на трон. Я это сделала, слышишь? Где бы ты был, если бы не я и Кеманкеш? Поэтому ты будешь слушать то, что я буду тебе говорить. Более того, ты будешь делать то, что я решу. Иначе потеряешь всё! — Валиде! — Ты выйдешь со мной к толпе и пообещаешь, что со временем возместишь все, что забрал. И даже больше. — Но это унизительно! Кем я буду в глазах собственных подданных? — Об этом раньше надо было думать. Пока ты в их глазах вор, обобравший свой народ, безумный Падишах, не способный думать об Империи. Сегодня они пришли одни, а завтра придут с улемами, сипахами и городской знатью. И тогда и Совет Дивана, и янычары перейдут на их сторону. — Валиде, может быть, вы сами сделаете это? — спросил Ибрагим, так до конца и не осознавший происходящего. — Я? Ну уж нет. Сколько я билась за это государство, сколько сил положила, чтобы сохранить умирающую династию! Теперь пришло твое время! Стань, наконец, мужчиной не только на ложе с безропотными девушками, но и перед лицом опасности. Имей мужество взять на себя ответственность за ошибки и тогда я во всем поддержу тебя. Через несколько дней после отправления из Стамбула Хасан и Гевхерхан подъехали к небольшому городку в провинции Конья. Почти ничто во внешности женщины не выдавало в ней Султаншу османских кровей: простое темное платье без украшений и вышивки, такая же неброская накидка сверху, почти полное отсутствие украшений, никаб, на людях скрывавший лицо и аккуратно уложенные волосы. Никто и никогда не опознал бы в этой красивой женщине дочь и сестру Султана. На ночь они останавливались на постоялых дворах и Хасан, боясь за безопасность возлюбленной, обычно до утра дежурил под дверью её комнаты, а днем мирно дремал в карете. Гевхерхан часами могла рассматривать спящего мужчину, который вот-вот должен был стать её мужем. Не верила своему счастью. Теперь, как никогда, она понимала чувства своей Валиде к Кеманкешу. Забота, понимание, теплота, которыми её окружил Хасан, казались чем-то волшебным. Он жил лишь для неё и каждая минута рядом была тому подтверждением. Много раз он мог воспользоваться её слабостью, повинуясь той горячей страсти, которой кипела в них обоих, но всегда сдерживал себя, показывая в первую очередь свое уважение к ней как к женщине. — Проснулся? — улыбнулась она, сжимая его сильную руку. — Да. Кажется, уже подъезжаем. Мы остановимся в доме моего друга Акифа. Должен предупредить, что там достаточно аскетичная обстановка, но есть все необходимое. Акиф монах-дервиш, суфий и много времени проводит в монастыре, а за домом присматривает его сестра. Лучше если они оба не будут знать, кто вы. — Мой брат Мурад не любил суфиев и много вреда причинил ордену, настраивая против них традиционных исламских улемов. — Все мы ошибаемся, Султанша. Зато ваш отец, Султан Ахмед Хан был членом суфийского тариката. Говорят, он очень любил Конью и почитал Мавляну как великого. — Тоже верно. — Завтра я поговорю с имамом и мы назначим дату никяха. Ему придется сказать правду, но думаю, он нас не выдаст и не откажет. Кесем была опустошена. Ибрагим хоть и поступил, как она требовала, дал обещание вооруженным людям снизить налоги до конца года и вернуть отнятое, она чувствовала, как он слаб и беспомощен. «Империя стоит, пока я стою за его спиной. Его обещание, не подкрепленное моим словом, ничего не значит. Ему не доверяют. Считают безумным, деспотом, развратником. Если я оставлю своего сына, разъяренная толпа однажды убьет его. Прощу ли я себя тогда? Но могу ли я ему еще помочь?» В ту ночь она вышла к народу вместе Повелителем, защитила его. Дала гарантию, что он сдержит свое слово. И люди опустили оружие, дав безумцу последний шанс. — Вот видите Валиде, ничего страшного не случилось. Не стоило так беспокоиться. Мы вообще могли обойтись без этого всего, имея поддержку янычар. — Разве ты не понимаешь, что если бы схватили их всех и отправили в темницу, к утру у ворот Топкапы стоял бы весь город? И никто бы тебя не защитил, не янычары, не улемы. Однажды твоего брата Мурада чуть не вынесли отсюда за его кровавые деяния! — И вы, как тогда, так и сейчас, встали на защиту Султаната. Я должен вас благодарить? — Нет. Я сделала это не ради тебя. Ради себя, чтобы искупить вину. Я не смогла воспитать своих сыновей достойными династии. Утром весть о неудавшемся бунте разлетелась по Стамбулу. Разгневанная Турхан со злостью швырнула чашку чая о стену своих скромных покоев в Старом дворце. Но будто бы этой досады было мало, к обеду навестить её пожаловал Силахтар. — Твой брат не захотел прислушаться ко мне. Пока Кесем Султан у власти и рядом с Повелителем вы никогда не свергните его. Она обладает уникальным даром убеждать людей. За ней идут, ей верят. — Ты тоже проиграл вместе с нами. Почему же так спокоен и доволен, словно поражение потерпела только я? — Неужели ты тешила себя иллюзией, что можешь использовать меня, а потом выбросить в сточную канаву мой труп? Наивная. Вы с Юсуфом не на что не годитесь. Без меня вы пустое место. Я сам все сделаю, но не ради тебя и твоего сына, а ради себя и Османа. — Посмотрим, не тонка ли у тебя кишка, Силахтар. Или может ты годишься лишь на то, чтобы насиловать женщин? Мужчина ушел, а Турхан вновь ощутила дрожь в теле и то отвращение, которое она не забудет никогда. Ни разу за все годы она не испытала удовольствия в постели с Ибрагимом. Всегда заставляла себя, убеждала, что так надо. Любовь, страсть, привязанность к мужчине так и остались для неё ничего не значащими словами. Она любила только своих детей и ради них была готова на всё. — Халиль, скажи, как обстоят дела в государстве? — Очень плохо, Кесем Султан. Повелитель за короткое время сменил половину Визирей. Про должность Великого Визиря я вообще молчу. Нам очень не хватает Кеманкеша Паши. Никто как он не может так влиять на Султана. Чаще всего ему ничего не приходилось доказывать, средства казны были всегда распределены так разумно, что недовольных не было. А Повелителю не было необходимости глубоко во все вникать. А вдруг он вернется? — Нет, не думаю. Он не может и не должен возвращаться, даже если жив. Я сама во всем разберусь. Позови мне последнего Великого Визиря. Это ведь Давуд Паша? Церемония никяха прошла спустя два дня. Жениха представлял друг Хасана Акиф, невесту — его брат. Гевхерхан была в скромном жемчужном платье из атласа и изящной диадеме. Когда имам читал молитву и задавал свидетелям традиционные вопросы, она не сводила глаз со своего любимого, теперь уже мужа. Сердце радостно трепетало, теперь уже ничто и никто не сможет их разлучить до самой смерти. После никяха Акиф пригласил молодоженов посмотреть на церемонию сема, вводящую в транс не только танцующих дервишей, но и тех, кто за ними наблюдает. Высокие шапки-колпаки, белоснежные кафтаны с широкими юбками, взмывающими в воздух, словно в невесомом полете. Гевхерхан и Хасан стояли за решеткой и смотрели будто завороженные. — Зачем они так кружатся? — спросила она после. — Таким образом они отрекаются от всего земного, очищают душу от ненужной суеты и тревоги и возносят свою молитву Создателю прямо из сердца. Вечером они остались в доме одни. На улице шел дождь и врывавшийся через окно ветер раздувал пламя свечи. Совершив традиционный совместный намаз, молодожены приготовились ко сну. Несмотря на третье замужество и то, что она так долго ждала этого дня, Гевхерхан чувствовала нескрываемое волнение от предстоящей первой близости. Хасан почувствовал это и угостив молодую жену медом и молоком, отвел к открытому окну. Они какое-то время смотрели на капли дождя, ударяющиеся о землю и думали о том, что, несмотря на все прегрешения, Аллах благословил их, даровав свою милость. Руки мужчины начали скользить по спине Султанши и её тело мгновенно ответило на ласки. Не желая больше медлить, она спустила плечи ночной рубашки и та медленно сползла на пол, очертив её стройный силуэт. Первое прикосновение обнаженных тел, первый глубокий поцелуй, потом — чувство подступающего жгучего желания, когда каждый уже не владел собой. Он подхватил её под ягодицы и плавно опустил на белоснежные простыни. Она успела только прошептать: «Хасан! Муж мой», когда он слился с ней воедино в танце страсти. Они, словно дервиши, выполняющие ритмичные монотонные движения, очищали свою душу от всего, что в ней накопилось за эти годы ожидания — боли, переживаний, тоски и приближались к состоянию транса, превознося свою молитву любви без слов, идущую прямо от сердца. — Силахтар, какая неожиданность! Давно ты ко мне не заглядывал. — Повелитель, я прошу прощения, но не могу больше молчать о том, что знаю о вашей Валиде. — О чем ты? — Вот, прочитайте. — Силахтар протянул Ибрагиму написанное Эбру признание. — Если нужно, ваша сестра Атике может все подтвердить.