УЗЕЛ ВРЕМЕН

Не дворец, а сумасшедший дом!.. Ричард быстрым шагом шел по аллеям, уходя в самую дальнюю, заросшую часть сада, подальше от любопытных глаз. Когда же спасительная листва надежно укрыла его своим зелёным плащом, он и вовсе сорвался на бег, на ходу освобождая грудь от стеснявшего ее тугого ворота дуплета. Ему снова не хватало дыхания, которое то и дело предательски прерывалось, начинало резко бросать то в жар, то в холод, и безжалостно зашкаливало пульс. Под ногами у него вертелся счастливый Брут, который носился вокруг любимого хозяина кругами, радуясь возможности побегать с ним за кампанию. Однако, хозяин был явно не в духе. Тогда Брут задумал напасть на его сапоги. Он припадал мордой к земле, прижимал уши, наскакивал и отскакивал одновременно, но не успевал на ходу прицелиться и впустую щёлкал зубами. Сад скоро плавно перешёл в парк, который так же плавно перешёл в лес. В эти заросли и влетел Ричард с одной единственной мыслью: никого больше не видеть и не слышать. Брут вертелся волчком, мешался под ногами, так что молодой человек об него, в конце концов, запнулся, в результате чего оба покатились в траву. Ричард трепал и таскал его за уши с таким видом, словно перед ним были не огромный матёрый волкодав, способный в одиночку загрызть кабана, а глупый щенок, хотя Брут успел уже как следует набрать вес и был в отличной боевой форме. Экстерьер его был уникален. Это был не только на редкость крупный, но и необычайно красивый зверь. Могучее тело его покрывала жёсткая черная шерсть. В обхват шеи же, копируя гофрированный воротник, тянулся пушистый белый ворс. Такой великолепный экземпляр не мог долго оставаться на втором плане и не заткнуть за пояс любого из сородичей. Одним словом, Брут заслуженно ходил в вожаках. И так эти два лидера находили обоюдное удовольствием в обществе друг друга. Это привело к тому, что Брут не только не признавал никого, кроме Ричарда, и при малейшем покушении приблизиться к себе отстаивал свою собачью независимость зубами, но и умудрился перенять от своего дорогого хозяина самое коварное – нрав. Он неизменно сопровождал принца всюду, неодобрительно рычал на дам и откровенно презирал мужчин, начиная с адъютанта. И упаси Бог кого-то в эту минуту было обратиться к принцу на полтона выше или вообще без должного уважения. Бдительный Брут тут же кидался на защиту чести своего кумира и отстаивал ее до тех пор, пока сам Ричард не оттаскивал его от неосмотрительной жертвы. Случалось, что в положении последней оказывался и сам король, стоило ему по рассеянности повысить на сына голос в присутствии Брута. После этого Ричарду было сделано официальное предупреждение не спускать свою сумасшедшую собаку с поводка, которое, естественно, было им проигнорировано. Положительно, решиться на такое мог только человек, катастрофически неустрашимый. Ведь, если до поры, до времени, Ричард ещё как-то мог управляться со зверским оскалом надвигающейся пасти, то и он не был застрахован от рокового случая, когда мир между псом и человеком мог обернуться враждой. В суматохе было не разобрать, что к чему. Но вдруг Брут, взъерошенный, с шерстью, вставшей дыбом, шарахнулся в сторону и, прижав уши, крадучись стал приближаться к молодому человеку – неподвижно лежащему на земле, без признаков жизни. Брут положил голову на лапы и стал ждать. Честный пёс никак не мог взять в толк, что же произошло с хозяином, почему он лежит на спине и ничего не делает. Скоро Брут стало скучно, он зевнул, тронул молодого человека лапой за плечо, потом упёрся обеими лапами ему в грудь и, подняв уши торчком, негромко гавкнул. И тогда общая неподвижность хозяина, слишком долгая и внезапная, окончательно испугала пса, и он поджал хвост. Верный Брут понял, что произошло что-то неправильное, чего происходить никак было не должно. В яростном несогласии пёс накинулся на Ричарда и принялся теребить когтями его одежду. Когда Брут добрался уже до его плеча и вонзил в него зубы, - молодой человек поднял веки. Брут, протяжно скуля, отбежал в кусты. - Ис-спугался?.. – засмеялся Ричард и тут же резко нахмурился. Оказавшись вместе с Брутом на земле, в самом что ни на есть естественном положении, он вдруг захотел представить собственную смерть, создав короткое подобие небытия. Он тихо разжал пальцы, запущенные в жёсткую собачью шерсть, расслабил мышцы и остался без движения. Теперь, когда его расшевелил Брут, он открыл глаза, однако, не спешил менять позу. Он лежал лицом в небо и изучал там что-то из жизни облаков. Мысли его вращались вокруг созвездий. Он умел чувствовать, как пружинит при каждом его шаге земной шар. Он умел ощущать космическую скорость, с которой планета мчится по своему орбитальном кругу, словно гоночный автомобиль. Он умел слышать, как при этом свистит в ушах космический ветер. Естественно, все эти способности были заключены в застывшей на конце иглы чужеродной жидкости под названием гидрохлорид морфина или просто морфий. Только он позволял ему хотя бы на время вырваться из душившей его реальности, забыть о том, что он болен и вычеркнуть из памяти тот страшный день. Все началось и закончилось в тот день, когда король вытащил его, десятилетнего, в тронный зал, чтобы показать двору. То есть, на самом деле король, конечно же, должен был представить двор – ему, юному принцу и наследнику, но сделал это так бездарно и бестактно, что вместо того, чтобы склониться перед ним, как было положено по этикету, двор вдруг начал над ним смеяться. Потому что король сопроводил его появления скабрезным замечанием на тему, что наследник так похож на девочку, что его надо переодеть в платье, да заодно проверить, какого он пола, вот, полюбуйтесь, кого родила ему эта испанка!.. Двор ответил дружным хохотом. Ричард отчётливо помнил, что по своей детской наивности принял слова короля за чистую монету и поверил, что он собирается устроить эту унизительную и жуткую проверку прямо тут, при всех. Его с головы до ног окатила жаркая волна стыда и позора, и от неожиданности он так растерялся, что не знал, что ему делать. И чем дольше он стоял, тем больше не знал, и тем сильнее терялся. Кончился этот кошмар тем, что он упал в обморок прямо посреди тронного зала, к полному восторгу двора. После этого он целый месяц не мог говорить, и все думали, что он останется немым на всю жизнь. Но постепенно речь к нему вернулась, однако, гладкой до конца так и не стала. И тогда он впервые понял, как это страшно и больно, когда нет матери. Когда не видишь ее глаз, не слышишь ее голоса, не чувствуешь прикосновения ее рук. Ведь если бы мама была рядом, она ни за что бы не позволила отцу так рано выводить его в огромный тронный зал и выставлять на всеобщее обозрение перед этим поганым двором. Или просто обняла бы его, стоя рядом, и он тогда не испугался бы этого огромного скопления незнакомых ему людей, и ничего бы этого просто не случилось. И ещё он понял тогда, что он ее безумно любит, любит до потери сознания. Это была не просто любовь к матери, это была дикая, катастрофическая тоска по ней, это была черная дыра в его душе в формате матери, которую он пытался заполнить хотя бы памятью о ней. Память о матери – это все, что у него было, все, что у него осталось от нее. Короля он боялся, как огня, и при первом же его появлении лез от него под одеяло с головой, поэтому вынужден был мириться с обществом лекаря и старых усохших сиделок, доводивших его до полного изнеможения своим аскетизмом. По прошествии определенного времени он встал с постели относительно здоровым и несколько отрезвленным. Утратив излишнюю сентиментальность, Ричард, сам того не подозревая, смог благополучно уберечься от новой, нависшей было над ним угрозы – чахотки, медленно, но неизбежно подтачивающей все чувствительные натуры. Но отныне в его темных глазах навсегда растворилось дно: они стали бесконечными, словно пропасть. С королем Ричард не разговаривал. Эдуард – первый и последний его палач, стал ему отвратителен. Поэтому из его лексикона также навсегда исчезло слово "отец". Это было сложное для Ричарда время, когда ломался его детский характер, а белый свет уже опротивел и померк для него, перечеркнутый нелепой болезнью, и он считал себя конченным человеком. Конец этому положил король, настояв, чтобы королевский совет объявил принца совершеннолетним. Затем он за руку вытащил Ричарда из его угла и отправил в Кённциг – царствовать над городом до настоящего взросления. Принц отправлялся под присмотром надёжного адъютанта, который был тремя годами старше его высочества и должен был опекать его в пути. Юный принц, вконец подавленный и теряющий смысл существования, мучительно искал для себя точку опоры. Он был рад учиться, учиться и учиться всему, чему его учили, и если бы кому-то пришло в голову сделать из него слесаря или свинопаса, он бы приобрел и эти профессии. Но его решили выучить «на короля», и он стал жить ради того, чтобы стать королем. И когда под распрямившимся и окрепшим взглядом юного принца в первый раз склонились головы, Ричард понял: отныне ему уже нельзя быть другим. Брови его научились грозно сдвигаться, и хотя по-прежнему хромала речь, - голос звенел уже властно и гневно. Он развернул плечи и поднял голову, заявив претензию на высокий рост. Его сумасшедшая ранимость была похоронена под цементной плитой воли. Ричард сам лично разрушил шатер своего гнилого романтизма и возвел на его руинах мощный бастион рациональной практичности. Сердце его оделись в броню, мысли заслонило забрало высокомерия. И хотя его по-прежнему посещали иногда мрачные мысли, это был уже не край, и Ричард уже умел заглушить их или скрыть под первой попавшейся маской. Он неизменно был в курсе всех государственных и домашних дел, слухам не верил, но принимал к сведению. Словом, из двадцати четырех часов у него почти не оставалось времени, чтобы киснуть. Конечно, за день набегало несколько скопившихся тоскливых минут, но приходились они, как правило, уже на вечер и заставали Ричарда уже в постели, в момент, когда страсти уже дремали, полусонное сознание было менее чувствительно по части душевных мук, и Ричард мгновенно засыпал, едва успевая коснуться головой подушки и отдавая ей все свои слезы. Таким образом, если Ричард и не был полновластным хозяином своей жизни, как это эффектно выглядело со стороны, то он с успехом создавал эту видимость, в которую, подчас, верил и сам. А помогал ему в этом – правильно, морфина гидрохлорид. А как бы он, по-вашему, смог выбраться из той черной бездны депрессии, которая засасывала его все сильнее?.. Вот и весь его секрет. Как видите, все очень просто и даже банально. И сейчас как раз самое время воспользоваться его помощью, потому что под лопатками все сильнее чувствуется противное покалывание, которое скоро разойдется по всему телу. Ричард уже вынул из кармана комплект одноразового шприца и приготовился заправить его смертельным, но таким необходимым ему раствором. Он знал, что эти опасные медитации не доведут его до добра, и надо кончать запускать себя в космос, как снаряд. Потому что рано или поздно ошибка в дозе приведет в тому, что его болтающееся где-то посреди солнечной системы сознание потеряет астральную связь с телом и улетит куда-нибудь само по себе, чтобы заблудиться среди чужих галактик на задворках вселенной, не в состоянии найти дорогу домой в свое родное тело. И при виде каждой новой иглы ему невольно приходила мысль, что не пора ли самому превысить дозу, чтобы улететь в никуда и больше не вернуться?.. Локтями Ричард опирался о колени, и лишь после того, как кто-то подтолкнул его под руку, он обратил внимание на приплясывающего в восторге Брута. Молодой человек притянул пса за уши и чмокнул в макушку. При этом взгляд его случайно скользнул поверх головы Брута и, раздвинув траву, он увидел самую прелестную картину в жизни. На поляне, под зреющими июльскими лучами, расцвело чудо. Это было совсем ещё юное чудо, по виду никак не старше пятнадцати лет. Шприц был отправлен обратно в карман до другого более удобного момента. Ричард поднял небольшой камень, обернул его носовым платком, размахнулся и забросил как можно дальше в сторону, противоположную той, в которой возникло это новое явление природы. Брут тут же унесся за трофеем, а Ричард занялся исследованием происхождения этого юного создания. Мальчик (с высоты своего двадцатидвухлетнего возраста Ричард никак не мог назвать его ни молодым человеком, ни даже юношей) стоял на поляне с закрытыми глазами и, обратив к солнцу свое очаровательное лицо, видимо, загорал. Он был достаточно высок для своего возраста и возмутительно строен. В нем не было еще настоящего мужского очертания, но не замечалось уже и той неопределенной угловатости, когда подростки не умеют ещё опираться на позвоночник и поэтому не знают, куда девать руки. Он был одет в обтягивающие трико и коротенькие штанишки-шортики, так что взгляд Ричарда сходу прокатился по его по-женски античным ногам. Он как раз отставил одну из них чуть в сторону, и под шелковой кожей обозначились упругие мышцы. Мальчик превосходил все самые смелые ожидания. Он был копия Диана-охотница. Богиня-амазонка могла иметь только такое лицо, как у этого юного амура. Из-под шоколадной челки, падающей на высокий лоб, выглядывали бархатные брови, и все черты, присыпанные благородными веснушками, поражали своей определённостью. Ричарду также бросился в глаза сложный наряд амура. Он состоял из невероятного количества оборок, пелеринок, бантиков и кружев. Все это весело пестрело и топорщились, и было совершенно непонятно, где кончается платье и начинается мальчик. Ко всему этому было прибавлено множество колокольчиков самой разной величины: от булавочной головки до грецкого ореха. Все было ясно: перед принцем стоял шут. Самый красивый и юный шут из всех шутов на свете. И хотя Ричард не ждал кого-то здесь встретить, и специально выбрал самый заброшенный участок сада, очаровательный шут неожиданно произвел на него странно благоприятное впечатление. В полном восторге от его нежного возраста и почти божественной внешности, Ричарду стало жалко каким-нибудь неосторожным движением разрушить этот волшебный мираж. Поэтому он осторожно приподнял пальцем один из колокольчиков на куртке шута и тут же отпустил. Послышался комариный звон, и получилось, что Ричард как будто позвонил в дверь. - Кто там?.. – немедленно поинтересовался мальчик, как и положено хозяину дома, но, к удивлению Ричарда, глаза открыть не пожелал. Он играл сам с собой в какую-то только одному ему ведомую игру, и ни за что не хотел нарушать правила. Ричард задумался не дольше одной секунды, после чего мигом включился в игру: - П-путник, - ответил он. - Вы пришли издалека?.. – задал второй вопрос мальчик, жмурясь от солнца. - Я вернулся из воспоминаний, - был ответ. - Из приятных?.. Странная игра начинала забавлять молодого человека: - Нет, из п-печальных, - намеренно усложнил он условия, чтобы проверить, как шут выберется из этой словесной ловушки и какую придумает ответную фразу. Возникла пауза: шут, видимо, искал подходящие слова, потом что его бархатные брови слегка нахмурились. Зато найденный ответ поразил Ричарда: - Могу я вам чем-то помочь?.. – наивно поинтересовался мальчик. После такого вопроса Ричарда обычно начинало трясти, потому что задавался он чисто из вежливости или формальности, отчего звучал лицемерно и фальшиво. Но сейчас его почему-то не затрясло, даже удивительно. Не затрясло первый раз. Интересно знать, почему? Чтобы это выяснить, Ричард решил продолжить этот странный диалог: - Можешь, если с-скажешь, что ты тут д-делаешь?.. - Скрываюсь, - признался шут, - сегодня приехал наследный принц. Все говорят, что он самый невозможный человек. Вот я и боюсь попадаться ему на глаза. Кажется, Ричард начинал понимать, чем ему нравится этот мальчик: в его словах он услышал искренние интонации, которых не слышал уже очень давно. Поэтому даже не сразу и узнал. - И как же т-тебя зовут?.. – продолжил он, чтобы проверить свое потрясающее открытие. - Генри, - просто сказал юный шут и, все ещё не разжимая век, наугад вытянул вперёд руку с растопыренными пальцами, предлагая познакомиться. Генри!.. Конечно же, Генри!.. Как он мог забыть? Что у него с памятью?.. Теперь Ричард вспомнил, как недели две назад, будучи в отвратительном настроении, он гнал машину по шоссе на максимальной скорости в наугад выбранном направлении и вдруг заметил, как какой-то человек впереди мечется по проезжей части, абсолютно не реагируя на его сигнал. Он чудом успел тогда нажать на тормоза и остановился буквально в миллиметре от перепуганного подростка, который почему-то беспомощно замер на месте в странном ступоре, глядя на автомобиль, несущийся на него на полной скорости, и даже не подумал отойти в сторону. Пришлось выйти из машины и хорошенько встряхнуть его, чтобы привести в чувство, а заодно помочь собрать с дороги его вещи, которые, как оказалось, выпали прямо на проезжую часть из чемодана, у которого оторвалась ручка. Они разговорились, вернее, это, естественно, Ричард вытянул из невезучего путешественника, пребывающего в шоке, что ему надо в город, что он не успел на автобус и что он сбежал из дома. Вот тогда и прозвучало его мелодичное имя: Генри. Проблему его инвалидского чемодана Ричард решил просто: перевязал дорожным ремнем с крепкой ручкой. Затем написал рекомендательное письмо дворцовому управляющему, которому давно уже требовался человек на должность шута, объяснил деморализованному подростку, куда и когда подойти, чтобы ворота были открыты, после чего довёз его до ближайшей остановки и посадил в автобус. На этом он счел свою миссию выполненной, и неожиданный протеже благополучно вылетел у него о из головы. И вот сейчас этот самый протеже стоял перед ним и протягивал руку, приглашая поздороваться. Что ж, приятно, что его рекомендация сделала свое дело и, кажется, сделала его неплохо. И Ричард с чувством удовлетворения спокойно взял протянутую мальчиком руку и пожал ее. - Что ж, всегда лучше один раз увидеть, чем с-сто раз услышать, - сказал он, - так что ты можешь с-сам оценить меня. Честь имею п-представиться: Ричард Норфольдинк. Генри ахнул и широко распахнул глаза: они оказались у него карие, причем, редкой оленевидной формы. Он был удивительно похож на девочку, похожую на мальчика. - Вы?.. Выше высочество?.. – воскликнул мальчик, хлопая своими обалденно длинными ресницами. - Вроде бы, да, - улыбнулся Ричард. У Генри же от испуга задрожали губы, а глаза стали наполняться слезами. - И как мне себя с вами вести, ваше высочество?.. – пролепетал он, совершенно растерявшись и не лишаясь сознания только потому, что его рука все ещё была в плену прочного мужского рукопожатия принца, - я совсем не умею быть при дворе… При этих словах мальчика у Ричарда вдруг неожиданно заныло сердце: в страхе Генри он узнал свое собственное отчаяние, охватившее его десять лет назад, когда рядом не оказалось никого, кто бы мог его поддержать. И Ричард решил сделать все, чтобы этот юный ангел никогда не оказался в том неловком положении, в которое когда-то поставили его. - С-сейчас я п-покажу, - снова улыбнулся Ричард, приходя на помощь беспомощному шуту, - ничего с-сложного тут нет. Принц отточенным движения сделал правой ногой шаг вперед, одновременно с этим его правая рука описала в воздухе изящный полукруг, после чего он слегка согнул левую ногу, оставив правую прямой. Правая рука его в это время направилась влево, и обе руки почти сошлись у сердца. Одновременно с этим последовал грациозный поклон вперёд, после чего обе руки плавно разошлись в стороны. Изысканный рисунок его рук, изящество движений и потрясающая пластика фигуры совершенно заворожила Генри. Он восхищенно смотрел на молодого человека, почти открыв рот. - Т-теперь ты, - привел его в себя голос принца. Генри вздрогнул и попытался повторить это божественное произведение искусства хотя бы приблизительно, но тело, ставшее вдруг деревянным и чужим, ни в какую не хотело подчиняться. Он сделал несколько угловатых и неуклюжих движений и остановился, сгорая от волнения и стыда. Тогда Ричард сделал совершенно невероятное: он подошёл к Генри сзади, взял правой рукой – правую руку мальчика, левой – левую, и сделал новый поклон уже вместе с ним. Генри было протестующе пискнул, но выпутаться из этих неожиданных и прочных объятий принца было нереально. Мальчик чуть не лишился чувств от смущения, но скоро заметил, что руки его высочества не причиняют ему никакого вреда, а просто спокойно держат и мягко направляют в нужную сторону. Как только он это понял, его паническое волнение плавно перешло в волнение удивленное, которое уже не мешало уроку, и он смог сосредоточиться на движениях, которые показывал ему принц. Генри даже показалось, что находиться в руках его высочества не только не неприятно, но, наоборот, даже как-то уютно, что ли. Хотя это, конечно, было глупо. И откуда взялось это странное ощущение?.. Скоро его неуклюжие и растопыренные жесты под руководством Ричарда стали медленно, но верно превращаться в довольно приличные поклоны, с которыми было уже не стыдно появиться на приёме у короля. - Вот и все, - удовлетворённо произнес Ричард, мягко снимая свои руки с рук пунцового от смущения Генри. - Спасибо, ваше высочество, - пробормотал взмокший от смущения шут, ещё не пришедший в себя после такого необычного занятия. - Обращайся, - пожал плечами Ричард, не видя в своем поступке ничего особенного. Генри хотелось как-то отблагодарить его высочество за его столь необычную любезность, но он не знал, как. Что он может сделать для принца такого, чего не может сделать для него любой из слуг?.. При этом, юный шут с тревогой посматривал на его высочество: с молодым принцем явно было что-то не то. Время от времени он как-то болезненно прикрывал глаза и сжимал веки при каждом движении, точно оно причиняло ему невыносимую боль. Наконец, Генри не выдержал: - Не знаю, смею ли я, но… если бы вы позволили, ваше высочество… Ричард посмотрел на него с подозрением: уж не собирается ли он делать ему укол?.. - П-позволил бы что?.. - Я могу сделать вам массаж!.. - храбро предложил юный шут и тут же прикусил язык, не зная, как отреагирует на это принц. Однако, после того, как он сам же сделал исключение из жёстких рамок этикета и научил его придворным манерам, была надежда, что его высочество не сразу отправит его на эшафот. - Массаж?.. – слегка опешил Ричард. – А ты что, умеешь?.. - Я через одежду, вы не волнуйтесь, - поспешил успокоить его мальчик, - я очень осторожно!.. Ричард замер в нерешительности. Он на пушечный выстрел не подпускал к себе всяких сомнительных целителей и шарлатанов. Ну, конечно, кроме Клары. Но этот ребенок?.. А, впрочем, почему бы и нет? Это так наивно, что даже интересно. Хуже уж точно не будет. Да и отказаться же всегда можно. - П-попробуй, - согласился он. Генри оглянулся по сторонам и заметил невдалеке старую беседку, заросшую диким вьюнком и плющом. - Может быть, вашему высочеству будет угодно пройти вон туда?.. – с лёгким, только что освоенным поклоном, произнес мальчик. Ну, как можно устоять перед взглядом таких замечательных глаз?.. Конечно, его высочеству будет угодно пройти хоть куда, когда его просят таким ангельским голосом!.. Генри осторожно притронулся кончиками пальцев к гордым царственным плечам его высочества и несмело провел ими вдоль его позвоночника. Ничего особенного не произошло: Генри просто гладил его по спине своими почти женскими руками, и на этом все. Это было очень мило, но совершенно бесполезно: видимо, мальчик робел делать что-то ещё или просто не умел. Вызвался из благодарности, и не знает теперь, как выйти из положения. Надо будет хотя бы сделать вид, что у него что-то получилось: все-таки, человек же старался. Но тут Ричард вдруг поймал себя на том, что манипуляции Генри с его спиной не совсем бесполезны: это было удивительно приятно. Просто приятно, и все. Точнее, не просто приятно, а чертовски приятно!.. Ричарду даже на долю секунды показалось, что какое-то смутное воспоминание вдруг забеспокоилось в его памяти, настойчиво пробиваясь сквозь толщу лет. Потому что от рук Генри исходило какое-то кроткое внимание и трогательная забота, что ли… Что за мистика? Как может от рук идти внимание? Что он опять себе придумывает? Куда опять его заносит?.. Но вот маленькие пальцы Генри неожиданно стали сильными: они словно бы раздвигали кожу и выталкивали из нее притаившуюся в клетках боль. Тянущее и режущее ощущение в области лопаток стало постепенно гаснуть, и Ричард смог вздохнуть полной грудью. В заключение, Генри чуть-чуть задержал свои виртуозные руки на его плечах и, с тревогой заглянув в его лицо, тихо спросил: - Все хорошо, ваше высочество?.. Все было даже больше, чем хорошо. Все было просто отлично!.. - Да, б-благодарю, - произнес Ричард, все ещё не веря, что юном шуту удалось совершить то, что не удавалось даже королевскому доктору. Выходит, не зря первым порывом этого маленького ангела было деликатное предложение помочь. Как все это странно!.. Молодой человек нашел удивительно маленькую, но так вовремя оказавшуюся рядом руку Генри и уже хотел было пожать ее ещё раз, но неожиданно для самого себя, вдруг с признательностью поднес к губам. - Что вы, ваше высочество…не стоит… - пробормотал вконец смешавшийся шут, не представляя, как ему выбраться из этой щекотливой ситуации. Однако, долго думать не пришлось. Генри вдруг издал отчаянный визг и, вцепившись в рукав его высочества, спрятался за спину молодого человека: через поляну прямо на них неслась огромная черная овчарка с платком в зубах. Ричард выставил вперёд руку с поднятой вверх ладонью, как бы преграждая ей путь, и скомандовал: - Брут, с-стоять!.. Овчарка замерла на месте. Тогда молодой человек достал из-за спины Генри, находящегося в полуобморочном состоянии, и поставил его впереди. - С-сейчас он тебя обнюхает, запомнит твой запах и будет знать, что тебя трогать нельзя, - объяснил он мальчику, которого шатало от страха, после чего велел Бруту: - С-след!.. Генри защищать всегда и везде!.. Собака подошла к зажмурившемуся от ужаса мальчику, которого Ричард на всякий случай поддерживал под руку, и стала его тщательно обнюхивать, а в заключении даже лизнула в руку. - Уже можно?.. – шепотом спросил Генри, все ещё не решаясь открыть глаза. - Д-давно, - усмехнулся Ричард. Неиспользованный шприц остался лежать в кармане до лучших времён. Вернее, до худших. А пока его заменили маленькие руки Генри.