Эти проклятые глаза

Утреннее солнце мягко лилось сквозь бумажные стены приемной в Резиденции Хокаге. За круглым столом, устланным картой Стран, сидели четверо: сам Шестой Хокаге, двое послов от Даймё Страны Огня и один посланник из Суны, со знаком союзной деревни на мантии. Вокруг — промерзлая наигранная тишина, разве что шум от вентилятора жужжал в разные стороны. В лицах послов сокрытое коварство, в глазах раздражение, и все же — это их работа. Какаши, как обычно, был спокоен. Или, скорее наигранно спокоен — работа Каге порой отнимала самообладание. Одна рука небрежно лежала на коленях, другая придерживала раскрытый свиток — копия документа — с личными пометками. Лицо скрыто наполовину маской, такой же плотной, и уже надоевшей. Но взгляд — внимательный, цепкий, отмеряющий следующие действия каждого из присутствующих. Со дня на день прибудут и Адати — а это главное — которые не успевают на второй этап. Неважно, все это — формальность. Главное событие произойдет во время третьего этапа, желательно после выступления Сакуры.       — Вы правы, — начал он, мягко, но с ноткой сухости в голосе, — Экзамен в этом году отличается от привычного формата. Посол Даймё, плотный человек с золотой цепью на шее, наклонился вперед:       — «Некоторые считают, что ваши методы чрезмерны, милорд. Особенно— погружение участников в иллюзию без их ведома. Это выглядит… излишне радикально», — мужчина цитирует слова своего господина. Какаши не ответил сразу. Он посмотрел на карту. Затем медленно сложил руки.       — Выживание — не всегда вопрос силы. Это вопрос разума и хладнокровия. Он повернулся к послу из Суны:       — Вам это хорошо знакомо. Тот кивнул — сухо, без слов. Какаши продолжил:       — В прошлом экзамен на джонина был формальностью для тех, кто уже доказал себя в полях. Но мы живем в новое время. В мое время для джонина было достаточно просто уметь драться — и их отправляли на войну. Мир шаток, альянсы хрупки. Некоторые страны играют в союз, не снимая руку с рукояти. Он сделал паузу. Это было сказано не прямо. Но все поняли.       — Нам нужны джонины, способные мыслить, видеть ложь, действовать нестандартно — еще до того, как раздастся первый крик. Посол снова попытался возразить: — Но ведь были случаи… нервные срывы, попытки атаковать экзаменаторов…       — И все они были предусмотрены, — перебил Какаши вежливо, но твердо, — Каждого участника сопровождали специалисты из клана Яманака. Ни один не был оставлен без наблюдения. Мы ломаем не людей — мы проверяем, кто уже треснул сам по себе. Небольшая тишина повисла в комнате. Послы обменялись взглядами. Какаши встал.       — Если кто-то из этих кандидатов в джонины не может отличить реальность от давления — он не должен быть командиром. Он подошел к окну. Снизу открывался вид на Коноху — яркую, живую, и в то же время… напряженную.       — Я знаю, на что иду. Он обернулся.       — И знаю цену ошибки. Слишком много шиноби погибали не потому, что проиграли бой — а потому что не увидели его приближение. Ни один из гостей больше не заговорил. Кто-то записал что-то в свиток. Кто-то просто кивнул. Какаши вновь сел. На этот раз — расслабленно. Маска скрывала выражение лица, но в голосе прозвучала легкая ирония:       — Ну, а теперь — кто-нибудь хочет чаю? Или нам продолжить обсуждение уровня стресса участников?

***

Кабинет был пуст. Чашка с холодным чаем стояла на краю стола, а светильник отбрасывал длинную, искаженную тень на документы, свитки и протоколы. Какаши сидел один, опершись лбом о пальцы сложенных рук. За маской не было выражения — но спина его выдавала усталость, почти незаметную. Почти. День закончился. Снова. И снова — без конца. На столе лежала доска для сёги. Несыгранная партия. Белые фигуры застыли в глухой обороне. Черные наступали — методично, точно, с холодным умыслом. Он не помнил, когда её начал. Не помнил, почему поставил себя в роль проигрывающего. Но с каждым днем партия казалась слишком… похожей. Разговор с послами — только начало, но он надеется что возложил крепкий кирпичик. Изначально вся эта «война» из-за обвинений шиноби в том, что они живут по системе, заданной самими же Даймё. Какаши понимал это, понимали ли остальные? Хатаке хотел донести это до них, показать, что и шиноби не желают вечность жить в бою. Даймё считали, что причиной воин являются ниндзя, но помнят ли Даймё, что ниндзя становились с раннего возраста, чтобы отправиться на войну, которую они же, феодалы, и затеяли? Это был замкнутый круг, и оборвать его они решили не с той стороны. Какаши понял — стоит не сокрушить лордов, а показать намерение. Пожелание к миру. Он наклонился, взял пешку и поставил ее в тупик. Неправильный ход — сознательный. «Вот так я двигаюсь, когда хочу выиграть, но слишком устал, чтобы рассчитывать.» Стук двери. Он не отреагировал. Он думал о словах Даймё. О суетливых опасениях, о вежливо спрятанных угрозах. О союзниках, которые улыбаются и считают количество шиноби в твоей деревне. О мире, который держится не на клятвах, а на страхе возмездия. Он ненавидел это все. Ненавидел, что стал частью этой игры. Но знал: если не он — кто? Какаши откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Он знает, что не стал бы учавствовать добровольно, будь Хокаге кто угодно, но не он. Но он знает, так Сакура с ним не будет в безопасности. И он помнит реальность, где он, все же, является Хокаге и защитником деревни. Хатаке мнет глаза, головная — или, скорее глазная — боль настигла вполне ожидаемо, вот только Сакуру сейчас лучше не беспокоить. Утром Харуно ждет второе испытание, и он бездумно уверен, она пройдет на ура и его. Это почему-то вызывает на его лице улыбку — и на кого он похож сейчас? Сидит, лыбиться как подросток. В душе извечные терзания и тревоги, намешанные в безумный коктейль со вкусом радости. Хотелось поторопить часы, чтобы те наконец пробили час их свадьбы, хотелось поскорее отыскать Сенджу, чтобы переоформить все документы. Это дело вызывало у него особые эмоции. Вот-вот Старейшины лишаться всех полномочий, ему лишь нужна очередная официальная подпись Тсунаде — желательно в течении следующих 12 часов, иначе документы аннулируются. И кто это придумал? Хатаке с сожалением понимает, как прекрасно он варится в офисной чертовщине, но также искренне надеется, что это ненадолго. Следовало бы заняться подготовкой Наруто, вот только это никак не влезает в его нынешний график.       — Значит посидим в кресле Шестого чуть дольше… «Ты думаешь, что, пережив войну, ты заслужил покой. Но война — это просто открытая доска. Власть — вот настоящее поле боя. Здесь нельзя проиграть. Но нельзя и выиграть до конца.» Иногда он ловил себя на желании просто… уйти. Уйти, как Тсунаде. Исчезнуть, как Джирайя. Стать легендой без тела, мифом без обязанностей. Но он остался. Потому что Коноха нужна была кому-то, кто понимает цену каждого приказа. И все же… Он взял фигуру сёги и зажал ту в ладони — сильно, будто пытаясь что-то раздавить. Фигура — пешка. Самая бесправная. Самая нужная.       — Иногда, — твердит заученный с детства кодекс Воли Огня, — чтобы защитить короля, приходится жертвовать самим собой. Только вот… в этой партии он и был королем. И пешкой. Одновременно.

***

Когда Сакура ступила за порог тренировочной арены, мир словно стал другим. Это была не просто территория, а концентрированная зона риска: искусственно созданный участок с ловушками, природными препятствиями и возможными противниками, среди которых могли быть как реальные участники, так и подставные шиноби-наблюдатели. Какаши, вновь убеждается она, постарался на славу. Харуно кажется, что такими темпами в деревне останется крайне мало желающих переквалифицироваться на джонина. И вроде это казалось правильным. Условия объяснялись сухо и без подробностей:       — Задача: добраться до контрольной башни с заданным свитком. Время — ограничено. Команд нет. Сбор информации — запрещен. Задание — не только дойти, но и выжить. Экзаменатор был незнакомым ей шиноби лет тридцати — плюс минус. Образ его говорил о сдержанности и правильности, ровная осанка, ни одного лишнего движения и холодный взгляд. АНБУ? Они хорошо прячутся без масок, но долгие годы службы под фарфоровым ликом часто выдают их по поведению. Да, даже по одному лишь взгляду. Это был не первый случай, когда АНБУ оказывается среди рабочего класса — Сакура часто замечала незнакомые лица в больнице и ресторанах. Неважно: будь то официант, медбрат, уборщик или даже учитель. АНБУ стало больше — Какаши «вывел» их из тени и внедрил в обычную жизнь. Так безопаснее, надежнее и практичнее. Никто не говорил вслух, но, кажется новая эра уже началась. Харуно не может точно отметить плюсы этих изменений — с одной стороны это явная безопасность и поддержка Хокаге, с другой же… бесконечная слежка. Молодой мужчина в джонинском жилете секундно отмерил взглядом девушку. Сканировал? Холодный взгляд возвращал в реальность, напоминал, что за ограждением — цель. Никаких уточнений о ловушках. Ни слова о том, кто следит. Только шепоток: «Если первый этап — про голову, второй — про рефлексы. И страх. В настоящем.» Но Сакура вспомнила слова Какаши. «Нет ничего страшнее первого этапа. Потому что там ты сталкиваешься не с врагом, а с собой и своими переживаниями.» И теперь, когда сердце ее несло бой в себе, когда ум уже был натренирован отбивать сомнения, она почувствовала, как все… упрощается. Экзамен проверял скорость принятия решений, ориентацию в незнакомой местности, умение справляться с угрозами в одиночку, но самое главное — удерживать цель, не теряя рассудка. Все, что было на бумаге в прошлом этапе, воплощено в задачи здесь и сейчас. Теория — практика. Все просто. Сакура двигалась быстро. Против ветра. Песок хлестал кожу, солнце било в глаза, но каждый шаг она рассчитывала точно. Камни, кусты, тени — все подозрительно. Все может быть ловушкой. Это не было паранойей, но давило на разум. А говорили, что первый этап — моральная пытка. Куноичи прочесывает местность, двигается бесшумно и быстро, подобно лани — сама грациозность без преград на пути. Но одна все же была. Поблескивала на солнце. Тонкая проволока, натянутая между двумя ветвями. Почти невидимая. Только благодаря резкому отблеску света она уловила ее. Хитрая ловушка, но слишком очевидная — для тех, кто учился у Какаши. Хатаке каждую возможную тренировку использовал весь арсенал шиноби — в особенности ловушки, сенсей настолько грамотно расставлял те, что порой приходилось стоять на месте, чтобы не угодить ни в одну. Проволока ведет куда-то наверх, к самым верхушкам деревьев, Харуно убеждается — слишком очевидная ловушка. Это был кто-то из соперников? Похоже на то, что второй этап они восприняли за бой. Кто кого перехитрит? Через двадцать минут — первый противник. Парень из Тумана. Тот самый, с убийственным взглядом. Быстрый. Агрессивный. Он хотел запугать, заставить ее атаковать первой. Харуно не повелась. Второй этап — это не бой. Это ты — и путь. Все остальное — отвлекающее. Когда он бросился, она использовала минимальную силу — парировала, увела, даже не нападала. Это было важно. Потому что и он — тест, не враг. А может, даже подставной АНБУ. В любом случае — ее время ограничено, а потому куноичи лишь стремиться вперед. Оторвавшись, она отмерила — до башни оставалось меньше километра. И вот — дилемма. Перед ней — шиноби из Суны, лежащий с явным ранением. Он держит свой свиток. Потерян. Бредит. Кряхтит. Убрать его — легко. Взять свиток — безопаснее. Уйти — еще легче. Никто не узнает. Никаких свидетелей. Сакура почему-то уверена — тринадцатилетний Какаши так и поступил. Но Сакура знала, что это тоже часть испытания, и она помнила — в первую очередь она медик. Их испытывают по-другому? Она подошла. Наклонилась. Проверила пульс. Убедилась, что травма не опасна для жизни, стабилизировала дыхание с помощью простейшего медицинского приема, и оставила восстанавливающую пилюлю рядом. Чакры было потрачено минимум, помощи оказано — более чем достаточно. Свиток не взяла. Время в запасе еще осталось. Пошла дальше. Свой путь — без чужих решений. Осталось меньше ста метров. Башня вырастала на фоне пустынного горизонта, как последний гвоздь в крышку гроба — высокая, прямая, мертво-серебристая. Воздух был натянут, как струна. Каждый шаг — словно под прицелом. А перед башней ожидаемо препятствие. Даже не так — угроза. Экзаменатор с прямой спиной, его пока не видно, но она знает — он здесь. Земля под ногами моментально превращается в зыбучую грязь, тащит вниз на дно. Сакура резко остановилась. Сердце ударилось о ребра, но дыхание осталось ровным. Чакра уже сконцентрирована. Она ждала атаки. И знала — это не фальшивка. Этот будет бить в полную силу. Проделанный до этих пор путь не был полон страшных преград, она понимала, самое опасное оставили позади. Но Харуно не просчитала то, что он сразу же нападет на первого финалиста, коим сама и оказалась. Прояви хитрость, талдычит себе она — могла ведь дождаться его боя с кем-то другим. И тут — движение сзади. Обернулась — и увидела его: парень из Тумана, с которым она не вступила в бой. Он шел быстро, кровь на руке уже подсохла, взгляд стал злее. Он узнал ее. Видел цель. И знал, что она уже близка к победе. Сакура поняла: Сражаться — значит потерять время. Убежать — значит быть преследуемой. Нужно — третье. Она бросила внимательный взгляд на экзаменатора. Его поза — абсолютный контроль. Но он изучает. Он ждет. Он реагирует даже на дыхание. Куноичи подалась чуть вперед, выходя из лужи грязи при помощи чакры, как бы собираясь атаковать — и вдруг бросила кунай. Не в него, а чуть в сторону. Создала облако пыли. Предвидел ли? Харуно дает сама себе лишь четыре секунды, чтобы с усиленными чакрой ногами добраться до парниши. Раз, два, три, четыре. Пять. Куноичи впечатывает того в землю сильным ударом и убегает в сторону. Он молод и горяч — этого не отменят даже его видимая выдержка и отсутствие как таковых эмоций. После подобного удара следует ждать ответ. Сакура прислушивается — облако дыма ей на руку — и обнаруживает сзади слева металический лязг. Экзаменатор наступает сзади — уворот, уворот. Никакой атаки. Две секунды. Шорох со стороны парня — встал на ноги. Уворот в его сторону, уверенная стойка, сжатый кулак, она замахивается. Уворот. Активированная водная техника шиноби из Тумана направляется прямо на экзаменатора, что молча метил в нее. Он, даже если и понял замысел, не стал отступать. Его реакция была молниеносной — блок, контратака, и через секунду уже развернулся полноценный бой, быстрый, жестокий, настоящий. Сакура не смотрела назад. Она сделала правильный выбор. Сцепились, отлично. Спина горела от напряжения. Но никто не преследовал. Ни один. Она не оглянулась. На входе ее встречали стражи в масках. Один из них сделал шаг в сторону и передал метку:       — Фиксируем прохождение. Время: одна из первых. Повреждения — минимально. Боестолкновения — зафиксированы. Самостоятельный выход из конфликта.       — Отмечено. Уровень мышления — выше среднего. Сакура ничего не сказала. Только вдохнула полной грудью. Какаши должен будет лично вручить ей этот треклятый жилет и грамоту.

***

Лаборатория выглядела… неожиданно уютной. Вместо глухих стен — теплое освещение, деревянные панели, полки с книгами и мягкими игрушками. В одном из углов — полноценная детская комната: низкий столик с карандашами, раскрашенные под лягушек обои, кровать с ярким покрывалом. И когда это место успело стать таким… домашним? Сенджу бывает здесь каждый день, проводит сутки напролет, но кажется только сейчас замечает — что-то изменилось. Возможно в ней самой. Но все это, приходит громкое осознание — лишь оболочка. В центре стоял медицинский стол, стерильный, сверкающий. Над ним — голографические экраны, ползущие по воздуху диаграммы чакры. Шаринган светился на одной из них — один глаз, один томоэ. Мальчик сидел на столе, свесив ножки. Упрямый взгляд, серебристые волосы, спокойное, но точное выражение лица. Он был на удивление тихим. Не нервничал. Не капризничал. Просто сидел и смотрел — на Тсунаде. После экспериментов змея она боялась — и была уверена — что-то в нем изменится. Изменится его взгляд, его эмоции, появится агрессия или страх. Но узкие глаза не передавали ничего, кроме привычного любопытства, теплого такого, детского. У Какаши был совсем другой взгляд.       — Больно? — мягко спросила она, касаясь его виска кончиками пальцев. Глаз с шаринганом дрогнул, но ребёнок не отводил взгляда.       — Нет. Он просто… смотрит сам по себе, — ответил он. Голос ровный. Не пустой — но странно взрослый для такого возраста. А вот это уже походило на Какаши. Сенджу кивнула, достала кристаллизованную линзу с сенсором и осторожно проверила реакцию зрачка. При этом одной рукой смахнула прядь со лба мальчика, как бы между делом. Почти по-матерински.       — А что ты видишь этим глазом? — продолжила она, — Все так же, как и другим?       — Нет. Быстрее. Я вижу, куда ты потянешься, еще до того, как ты это сделаешь. Он указал на ее левую руку.       — Ты вот сейчас подумала схватить меня за плечо. Но передумала. Тсунаде замерла на миг. Он был прав. Она опустила руку. «Он развивается слишком быстро. Это не нормально… но как с ним быть, если он… живой?»       — Ты помнишь, что ты копия человека? Голос змея выползает несколько неожиданно.       — Да, Какаши Хатаке, Шестой Хокаге, — Мицуки сказал это без злобы, без грусти. Как факт.       — Верно, — кивает Орочимару, — Не рановато ли для сантиментов, Тсунаде-химе? Голос — змеиный, скользящий, точно скальпель. Орочимару сидел, слегка сутулившись, у одного из столов. Его пальцы копались в мелкой аппаратуре, колбочках, ампулах. На экране перед ним — структура ДНК с наложенными участками клонированного шарингана. Практически ничто не выдавало в этом копии. Он сидел тихо, «на своей волне», когда вдруг почувствовал сзади движение — кажется Сенджу сжала кулак и замахнулась.       — Я все еще не верю, что ты мог позволить себе испоганить его психику, — она оборачивается на Мицуки — все также спокоен, — Хотя о чем я, Саске было двенадцать, когда ты заставил пройти его через свои испытания.       — Ты прекрасно знаешь, что он не ребенок. Это генная сборка на базе клеток Хатаке и остаточных структур Учихи. Его мозг спроектирован на развитие в три раза быстрее нормы. Его психика — шаблон. Он повернулся, зрачки-щели блеснули:       — Он не «живой», Тсунаде. Он — инструмент.       — Я не позволю ставить на нем опыты без моего разрешения. Мы делаем это ради Какаши. Но я не отдам ребенка за чью-то стабильность.       — Ты будешь, конечно, говорить об «этике», — Орочимару с ленцой поднялся, громко вздохнул, — Но эти эксперименты ставить надо. И раз ты такая умная и справедливая, заниматься ими будешь лично ты. Я впредь не трону его психику, такой расклад тебя устраивает? Я покажу схемы системы, чтобы ты пробудила второе томоэ сразу. Но если мы не решим проблему шарингана Хатаке сейчас — его рассудок треснет. С каждым днем диссонанс между нейронной картой и двойным потоком чакры растет. Даже глаза, генетически приближенные, разрушают его изнутри. Пожертвовать Какаши ради… Какаши? Он подошел ближе. В руке — пробирка с золотистой сывороткой.       — Мы можем пересадить Какаши полноценные глаза. Или отключить реактивную цепь одного шарингана. Но для этого — мы должны протестировать. И Мицуки — единственный живой объект с нужной структурой. Он повернулся к мальчику:       — Не так ли, «Какаши младший»? Мальчик молчал. Смотрел прямо. Шаринган слегка светился, как раскаленная угольная точка. Тсунаде подошла, закрыла его плечо халатом.       — Он не Какаши. Он — тот, кто может вырасти в кого-то другого. Если мы дадим ему шанс.       — Или он вырастет в ничто. Орочимару отвернулся и вернулся к микроскопу.       — А Шестой умрет, разрываемый собственными глазами. Тогда ты мне скажешь: «почему мы не сделали то, что могли»? Цунаде молча отвела взгляд. В этой лаборатории не было правильных ответов. Была только тонкая черта между медициной и безумием. И она, кажется, вот-вот эту черту переступит и выберет одного.