Эти проклятые глаза

Полумрак. Теплый свет из-под бумажного абажура плавно рассеивается по комнате, перемешиваясь с игривым ароматом вишни. Прелесть. Плотные шторы пропускают только отблески фонарей с улицы. Тихо. Почти безмолвно. Только шорох шелковых касаний. Какаши полулежит на тесной кроватке, руки за головой, волосы растрепаны, больше чем обычно. Без маски. Он молчит, как обычно, но в этот раз — не из-за привычки, а потому что в комнате — Сакура. Она лежит на боку, прижавшись к нему плечом, касаясь оголенной кожи своим дыханием. Мужская рука лежит у нее на талии, чуть поглаживает грациозные твердые изгибы. Все ее тело — прекраснейшее оружие, не только радовать глаз, но и убить. А тонкая простыня — все, что остается между ними и тишиной. Харуно зевает и не без ленивого сарказма говорит:       — Знаешь… Если ты хотел окончательно выбить из меня всю веру в систему шиноби — можно было и не устраивать этот экзамен. Просто выдай мне грамоту и жилет. Я притворюсь, что все было официально. Какаши ухмыляется краем губ. Пальцем он чуть касается ее ключицы, заглушая дикое желание вцепиться в нее зубами. Почему-то этим моментом он хотел насладиться больше, чем мог себе позволить. Почему-то именно сейчас совершенно не думалось о политике, о Даймё, о жгущих глазах. На улице июнь, а в душе все та же мартовская прелесть, чуть теплые касания и нежные губы.       — Я бы с радостью. Даже могу расписаться с печатью. Хоть сейчас.       — Я ведь шучу, — вдруг вскакивает она, — И чтобы потом ходили слухи, что Хокаге раздает звания прямо из постели? Или это привилегия невесте? Он театрально задумался.       — Ну… Это звучит как отличная административная реформа. Упростим систему поощрений. Сакура смеется и щелкает его по плечу. Ее волосы чуть прилипли к щеке, и она небрежно закидывает ногу на его. Хатаке в ее глазах редко выглядит таким расслабленным, так что она смело пользуется и наслаждается моментом. В его дыхании слышится покой, привитый закатным солнцем, его мощная грудь поднимается неторопливо - как словно не дышит. Харуно понимает, раньше он всегда был, или, по крайней мере притворялся, студенно спокойным и умиротворенным.       — Серьезно, Хокаге-сама, ты нарочно все усложнил. Первый этап был как пытка. Я до сих пор не уверена, что ты не заключил меня в очередную иллюзию.       — Я просто поддался давлению общественности, — отвечает он, с плохо скрываемым весельем, — Послы, союзники, Ибики… Все вынудило меня усложнить условия. Так что я немного перестарался. Наверное. Она щурится, смотря на него сбоку.       — Немного?       — Ну, хорошо. Совсем чуть-чуть. Но ты справилась.       — Это не повод устраивать в следующем этапе подземелье и бывших АНБУ, — она вздыхает, — Ты что, хотел посмотреть, как я справлюсь с профессиональным убийцей?       — Хотел увидеть, как ты не просто сдаешь экзамен. А проходишь через него, как человек, который действительно вырос. Он говорит это спокойно, без пафоса.       — И ты это сделала. Даже лучше, чем я ожидал. Сакура замолкает на мгновение. Глубоко в ней что-то сжимается от этих слов — что-то, что давно искало признания не как ученица, а как равная. Она проводит пальцем по его груди, проходит путь ребристого шрама и татуировки, вбирая в себя тепло и тихую уверенность его дыхания.       — Я все равно хочу пройти до конца сама. Без протекции. Без коротких путей. Какаши наклоняется, губами касается ее виска.       — И именно поэтому я не вмешиваюсь. Только… жду в конце пути. Она улыбается. Потом, лениво добавляет, чуть укрывшись в простынь.       — Что дальше, мой противник — девятихвостый? — кокетливо смаргивает ресницами она, — Но если ты еще раз добавишь в задания гендзютсу, замаскированное под реальность — я меняю себе учителя. Скажем, на Ируку-сенсея.       — Тогда я, пожалуй, выдам Ируке миссию длиной в пару лет. В другой стране. Сакура хихикает, утыкаясь в его шею.       — Это пренебрежение властью.       — Добро пожаловать в политику мира шиноби, — шепчет он в ответ, — Так, может сделать твой жилет розовым? И на какое-то время все снова затихает. Ни слов. Ни параноидальных мыслей, окутанных маниакальными чувствами. Только дыхание, смешанное с дыханием. Простая, настоящая близость, какой ей не хватало эти дни.

***

Комната, где находились Цунаде и Мицуки, больше напоминала домашний кабинет, чем научную зону. Теплый пол, деревянный шкаф, стопка книг на краю стола. На подоконнике — комнатные растения, выжившие против логики в стерильной лаборатории. Их принесла Сенджу — почему-то думала, или, скорее была убеждена, что это пробудит в мальчике индивидуальность. Мицуки сидел, скрестив ноги, на полу, изредка поглядывая на женщину. Перед ним — простая тетрадь и коробка карандашей. Он что-то рисовал, без спешки, иногда замирая, почти не дышал даже. Тсунаде время от времени проверяла его артериальное давление и уровень чакры, не хотела настаивать, не хотела прививать ему чувство лабораторной крысы. Но Орочимару был прав — все это нужно делать.       — Ты говоришь, ты знала Шестого, когда он был как я? — вдруг спросил он, не поднимая разноцветных глаз. Шаринган не потухал, и Сенджу искренне боялась этого. Если мальчик не может деактивировать доудзютсу, если оно высасывает из него чакру также, как было и с Какаши…       — Знала, — отвечает она с легкой улыбкой, — Он был одним из самых упрямых детей, что я знала. Упрямым и… потерянным. Она чуть сжала манжету тонометра.       — Почему спрашиваешь? — в сердце дикая надежда на то, что Мицуки не старается изучить объект для подражания. Мальчик ответил не сразу. Он выбрал серый карандаш и начал аккуратно штриховать волосы нарисованной фигуры. Чуть склоненная голова. Открытое лицо и счастливая улыбка. Сенджу замерла.       — Это ты?       — Это Шестой Хокаге, — без спешки отвечает он.       — Тогда ты забыл шрам на лице и маску, — чуть наклоняется она и указывает пальцем на седовласую фигуру на бумаге, — А еще, он не так часто улыбается, и думает, что никто не видит этого. Но, скажу по секрету, видят все. Так что, он больше похож на тебя, чем на Какаши.       — Почему он не улыбается?       — Он человек пережитой боли, его душа очень много страдала, но он всегда находил в себе силы жить дальше. Какаши живет, потому что умеет любить. Но любовь не всегда делает нас счастливыми. Иногда — только сильнее.       — Мне… почему-то важно это знать. Глаза его, узкие и немного грустные, до этого казались ей лишь напыщенно внимательными. Сейчас же понимает — то было любопытство, человеческое. Сенджу осторожно поднялась с пола и обняла Мицуки за плечи.       — Ты не обязан быть как он. Или как кто-то еще. У тебя есть право быть собой, Мицуки. Даже если никто еще не понимает, что это значит. Он кивнул. Неуверенно. Но в его глазах впервые появилось не просто отражение чужих чувств — а зародыш своего. И Тсунаде было важно, чтобы это понял и змей. Он, кажется, не осознает, что создал полноценную жизнь и личность, либо же ему плевать. Орочимару привычно стоял над микроскопом, иногда издавая шипение. Его длинные пальцы переставляли линзы, регистрировали скачки активности. Рядом — пробирки с вязкой жидкостью, слабо светящейся в ультрафиолете. Молекулярная карта чакры шевелилась на голографическом экране, словно живая ткань. Отражаясь в желтых глазах, точно горела.       — Если мы сможем стабилизировать реакцию между нервными импульсами и генетическим кодом шарингана… — Он пробормотал себе под нос, почти захлебываясь собственными мыслями, — …возможно, мозг Хатаке перестанет воспринимать оба глаза как враждебные имплантаты. Мы «обманем» систему. Перепишем восприятие чакры. Драгоценная ученица Тсунаде была права, самое главное — это мозг. Он остановился, сделал пометку в журнале. Затем — обернулся к замороженной ампуле в капсуле.       — Только бы препарат не выжег ему память. Тень змеиной улыбки тронула его губы. Привычное, чуть надоевшее гудение оборудования и бульканье в одной из пробирок нарушает вдруг звук защелки. Орочимару все в той же позе, замерев у микроскопа, но теперь — с поворотом головы. Он наблюдает, как Сенджу, закончив осмотр Мицуки, закрывает за мальчиком дверь, конечно же обняв того на прощание. Орочимару скривился, будто увидел сцену из чужой жизни.       — Ты привязалась к нему, — сказал он, не оборачиваясь, точно порицает.       — А ты — нет? — парировала она, — Ты назвал его Мицуки. Дал ему имя. Ты не назвал его «образец» или «прототип», Орочимару. Имя — это признание. Он на мгновение замолчал. Потом только фыркнул:       — Я назвал его так, потому что свет должен исходить даже от самых искусственных форм. «Мицуки» — свет луны. Искусственный, холодный, но отражающий. Он должен быть отражением того, кого мы лечим. Он поворачивается к ней. В руках — ампула. Внутри — жидкость цвета сине-золота.       — Это может быть выход. Или, как минимум, передышка. Тсунаде смотрит на капсулу. Потом — прямо на Орочимару. Медленно, размеренно, а в янтарных глазах отразилась дорога вперед.       — Ты забыл. Какаши может отключить шаринган. Он умеет это. Давно. Он не слеп. Орочимару прищурился, чуть пошипел.       — Но ты знаешь, как и я, что это не важно. Она молчит. А змей подходит ближе.       — Даже в неактивной форме, эти глаза больше не просто органы зрения. Они… как собственные механизмы влияния. У них — собственная воля. Ты же сама сказала — он жалуется, что не может не активировать их. Что они… подталкивают его. Как будто требуют использовать себя. И если он не слушается…       — …мозг начинает сопротивляться. Психосоматический перегруз. Сбои сна, мигрени, эпизоды спутанного сознания. Сенджу говорит это устало, почти шепотом, потому что не хотела говорить.       — Я знаю. Каждый раз, когда он морщится — я знаю. Тишина.       — Он использует шаринган хоть раз в день, потому что иначе будет хуже. Орочимару медленно поднимает ампулу между ними.       — А это… может быть компромиссом. Лекарство, которое не отключит глаза. Но временно погасит их волю. Даст ему… своего рода передышку. Пятая не берет ампулу сразу. Она пристально смотрит в глаза Орочимару.       — Только на его условиях.       — Без скрытых активаций. Без побочных эффектов, влияющих на личность. Она прищуривается.       — Если это будет еще один способ сделать из него инструмент — я сотру твою лабораторию до фундамента, лично. Орочимару криво улыбается.       — Тсунаде-химе, мы с тобой только угрозами и общаемся, я уже привык. Ты всегда была сентиментальной и страшной. Он осторожно подает ей ампулу.       — Но в этот раз… Я тоже не хочу, чтобы он сошел с ума.

***

Формально — это дуэльные поединки в специально отведенной арене, с присутствием Каге, Даймё, старших чинов и сенсеев. На деле же — финальный отсев, при котором анализируется не столько сила, сколько уровень тактического мышления, сдержанности, использования среды и даже понимание политических последствий своих действий. Трибуны поблескивают в свете луны — новые, не использованные. В новой эре люди еще не лицезрели шоу становления ходячей боли. Боли, которую ежедневно посылают на смертельно опасные миссии. Шорох песка за пределами арены заглушает шаги. Ночь плотная, вязкая, будто бы даже воздух застыл. Строители, технари и шиноби поддержки завершают последние приготовления — на утро намечен финал. Финал, который должен был бы стать демонстрацией силы и воли. Где-то под трибунами — в катакомбах арены — тишину разрезает бархатистый голос. Глухой, обволакивающий, будто проникающий сразу в уши и в сознание. Лицо высокой темной фигуры скрыто под капюшоном, в более глубокой тени.       — Готовность? Трое в темных масках склонили головы. Один из них, судя по голосу, мужчина — чуть старше остальных.       — Все по плану. Шесть устройств. Газ протестирован. Вещество подавляет любые попытки обращения к чакре — как внутренней, так и внешней. Пауза.       — Но радиус активации нестабилен. Мы можем… задеть и зрителей. Голос в тени стал ледяным.       — Не зрителей. Не Каге. Даймё — тем более. Другая фигура кивнула.       — Мы рассчитаем все, как вы и сказали. Взрывы строго по периметру боевой зоны. До балконов не дотянется.       — Таймер? — уточнил голос в маске.       — Запрограммирован на активацию после четвертого боя. Цель — дестабилизация. Не уничтожение.       — Все должно выглядеть как технический сбой. Паника — это инструмент. Отчаяние — тоже. Он обводит взглядом троих агентов.       — Этот экзамен — не просто проверка. Это демонстрация, кому теперь принадлежит равновесие. Кто держит чакру в цепях.       — Пусть почувствуют это кожей.