Дневник самоубийцы

      Колено нервно дёргается под столом. — Где я? — Там же, — отвечает мужчина, на вид не старше его самого. Или, по крайней мере, он молод. Чимин в непонимании оглядывает ещё раз стоящую близ фигуру, удостоверяясь, что его руки сложены на груди, а затем возвращается обратно.       Он замечает, что внешность у его визави недурная, голос не противный, но вот глаза… лукавые. А ещё, кажется, какие-то злые. Его поза достаточно закрыта, как бы сказали некие психологи из виртуальных порталов. Но он уже перед ним и, кажется, ведёт с ним диалог.       Чимин напуган. Ситуация действительно страшнее, чем он представлял. Почему-то ему казалось, что будет… мягче. Потому что в данную секунду ему чуется, что всё движется в сторону пытки, самой изощренной над ним. Сроду ещё одного психологического насилия.       Мужчина ставит перед ним электронные часы, на которых запускает секундомер, а потом поворачивает ноутбук, показывая реальное время.       Сейчас ночь. — Зачем… на мне наручники? — робко отзывается Чимин, поднимая руки на несколько дозволенных ему сантиметров над столом. — В мерах безопасности, — отзывается незнакомый, снимая ногу с другой, опираясь на локти и двигаясь в сторону юноши. Второй человек вскоре уходит за другой стол в комнате, открывая кейс с ещё одним ноутбуком, одиноко лежавший там несколько мгновений назад. — Мы… — Абсолютно одни. И мы можем начинать. — Что начинать?! — вспыхивает Чимин, кусая губы. Он метнулся из сковывающего страха в горящее смятение, мечась взглядом по выбеленным стенам, которые могли укутывать пациентов клиники. Но, к сожалению, они предназначены для другого. И прекрасно справляются со своей работой. Они давят на Чимина с нереальной силой, заставляя переживать ещё больше. — Почему вы… вы сковали меня и… кто вы такие? Я что… — Успокойся, — вдруг сказал его бывший проводник. — Желаю напомнить, что ты согласился и добровольно пришёл сюда за своей смертью. Чтобы она произошла, нам нужно провести некоторый опрос. Так что вопросы задаёшь здесь точно не ты. Так что — не шуми.       «Я не люблю шум». — Хотя бы… представьтесь… — ещё тише сказал Чимин, наклоняя голову так, чтобы руками было возможно прибрать волосы за уши. Кажется, под глазами снова щиплет. Ему больно. И страшно. — Я Мин Юнги, твой куратор, — на его лице проскользнула короткая улыбка, а потом он отодвинул компьютер, складывая руки перед собой.       Представьтесь.       Чимин опустил голову. Он был не просто в смятении. Это чувство тянулось куда глубже к переживаниям, что заставляло его сердце болеть сильнее, чем оно обычно болело. Говорить ему совсем не хотелось — ему было сложно развязать язык в таких пугающих обстоятельствах. Хотя эти мужчины не настроены к нему агрессивно или же угрожающе. Один просто сидит за работой, а второй — перед ним, как будто немой слушатель. Наверное, он сведущ во многих вопросах. И Чимин даже не додумывается до того, что является сроду подопытной мыши, связанной по рукам и ногам, запертый в заброшенном здании, тем более — обманутый. Он шёл умереть, а не вести переговоры за «тюремным» столом под лампочками.       Часы тикают. Время идёт. Ком встал в горле, а губы задрожали. Парень хватал воздух губами, как рыба на суше. Пальцы его дергались, не зная, за что уцепиться, а глаза были закрыты, практически зажмурены, потому что смотреть было больно. Щёки вскоре порозовели от стресса и накопленных слёз, так что вместо лояльного диалога его так называемый куратор слушал всхлипы и вздохи.       Так прошло время до часу, указанному на часах. Человек напротив не сдвинулся с места, как будто запрограммированный, даже ни разу не вздохнул. Он тихо наблюдал за Чимином, потихоньку приходящим в себя. — Я просто… хочу знать, зачем это нужно… я же… пришёл просто… — Свести счёты с жизнью, это было очевидно, но, дорогой, к сожалению в эту программу входил предварительный диалог перед тем, как ты сможешь принять окончательное решение. — Юнги подпер кулаком голову и вздернул бровь, осматривая беспокойные действия Пака: тот сжимал пальцы и скрёб стол.       Подняв глаза на его лицо, мужчина мог заметить лишь испуг и потерянность. Возможно, что-то явно связанное с разочарованием. Он ничего не говорил по этому поводу — ему всё равно. Он трогает глазами всё, что подвластно изучению, но ничего не комментирует вслух, придерживаясь собственного регламента. Мужчина задаёт вопросы. И ждёт, когда на них ответит молодой человек. — Я… Пак Чимин. — Сколько тебе лет? Чем ты занимаешься?       Парень перевёл взгляд на часы. Снова. Он смотрит за тем, как плавно секундная стрелка плывёт по окружности, даже не останавливаясь. Это же ей ни к чему — как и времени ни к чему останавливаться. Оно же всем заправляет.       Ответ снова пришлось долго ждать. В принципе, они же никуда не торопятся. Всё время, засчитанное секундомером — в их власти. А как можно догадаться — он не остановится до того момента, как кто-то со свободными руками не остановит его. А он… не планирует это делать. — Мне двадцать. Я заканчиваю второй курс университета… учусь на факультете права и… исторических наук. — Занимательно, спасибо, — Юнги снова улыбнулся, и это для Чимина… паршиво. Он смеет улыбаться при таком разбитом человеке напротив? Много на себя берёт! — А теперь… можешь рассказать, у тебя всё получается в учёбе? — Да, всё. — Тебе тяжело учиться? — Да, тяжело… — Чимин неуверенно поднял взгляд на собеседника, а затем снова опустил, завесившись волосами. — Что именно является «сложностью» в учебном процессе? — Я не знаю? — сам задался вопросом Чимин, продолжая выскабливать из себя голос. — Кажется, что я просто иногда многое забываю и не могу сосредоточиться на учёбе. — Как давно это началось? — он точно знает, за какие ниточки дёргать. — Недавно. — Это влияет на уровень твоего эмоционального благополучия? — Юнги продолжает всё ближе подбираться к Чимину, продолжая смотреть на него неудобным взглядом. Чимин на осязательном уровне чувствует эту пристальность и неосознанно хочет содрать с себя кожу. Кажется, что он уже испытывал подобное. — Нет, не сильно влияет, — пожал плечами Чимин. Его поза ничуть не изменилась: такая сгорбленная, зажатая, маленькая, но очень выразительная. — Значит, я могу предположить, что учёба никак не влияет на твоё решение? — Нет.       «Славно», — послышалось из угла, где находился еще один незнакомый. Он так и не представился. Юнги проследил замешканность Чимина и даже не шелохнулся, чтобы посмотреть назад и напомнить себе о наличии компаньона. — У тебя есть родители? — Юнги прищурился, заметив, что уголок губ на лице Пака дёрнулся, а брови нахмурились на миллисекунду. То самое, о чём явно говорить не хочется.       Словесного ответа так и не последовало. Парень кивнул, фыркнув. Юнги кивнул в ответ, несколько помолчав перед пополнением копилки вопросов. Его голос ровный, громкий, но не давящий, не грубый, попросту никакой. Он просто есть, не источающий никаких эмоций. — У тебя всё хорошо в семье?       Чимин молчит. — Твои родители хорошо к тебе относятся?       Молчание. — Они следят за тем, чем ты увлекаешься?       Рваный вздох. Юнги чувствует в этом нежелание обсуждать тему. Наверное, ему стоит подёргать ещё за одни тонкие ниточки, чтобы Чимин подал голос, не важно в каком ключе — злость, агрессия или паника. — Они знают о том, что ты куришь?       Чимин сжал губы. — Им не всё равно на тебя? — Им всё равно на меня! — вскрикнул Чимин, измученно посмотрев на Юнги. Он с силой звякнул наручниками по столу, прикусив губу с такой силой, что вот-вот прокусит в кровь. — Хватит! Хватит говорить о моей семье! — Проблема в том, что мы даже не поговорили о ней, Чимин, — он расслабленно улыбнулся и приковал к себе взгляд Чимина. Сложив руки замком под головой и оперевшись на них, Юнги покачал головой, прежде чем продолжить. Он явно ждал, когда невидимый пар отойдёт от головы Чимина и даст настроиться на диалог. — Я понимаю, что о семье говорить совсем не хочется, но нам нужно знать, являются ли они причиной твоего решения или нет. Или, быть может, ты хочешь умереть из-за того, что чувствуешь вину перед ними или… может быть, они тебя не любят… — Да, они меня не любят, но это не… — Чимин шмыгнул, опустив голову так, чтобы руки дотянулись до глаз. Ему хотелось спрятать свои слёзы. За родителей плакать противно, но его, как гнойный прыщ, давят умелые руки, отчего противно вдвойне. — Это не причина, хорошо, но я бы хотел услышать от тебя всё, что ты можешь о них рассказать. Или, быть может, тебе не хочется рассказывать о своих родителях, потому что они не биологические?       «Откуда он знает?!»       Чимин поднял голову, ошеломлённо посмотрев на парня. Брови поползли на лоб, рот открылся из-за шока, а потом он чуть ли не плюнул в него: — Серьёзно?! Почему это так важно? Ты думаешь, я буду отвечать на эти вопросы? Ты думаешь, что мне совсем не больно об этом думать и…       Он практически в состоянии истерии. — А мне хочется, чтобы было не больно, — тише сказал Юнги, опуская руки на стол. Он уже не сковывает себя позой. — Хочешь, я расскажу тебе про своих родителей? Наверное, не стоит давать тебе так рано пищу для размышлений по поводу моей нынешней работы, но если тебя это подтолкнёт к ответам на мои вопросы, я пойду на всё.       Многообещающее многоточие как будто бы нарисовалось над головой Чимина, вновь выпрямившегося. — Мой отец был врачом. Он хотел создать собственную клинику, получил на это гранд и начал строительство, но из-за конкуренции его оклеветали перед администрацией, после чего его чуть ли не вынесли прочь из списков квалифицированных докторов города. Он много вкладывался в свою работу и строительство клиники. Она могла открыться, но этого не произошло по причине его самоубийства.       Юнги заметил неприятные эмоции на лице Чимина. Кажется, что он до сих пор ничего не понимает. Или ему всё равно. Потому что сердцу не прикажешь выбирать, по чему болеть. Оно занято своим делом, а прочувствовать другую боль даётся с трудом. А оно ему и не надо. Это всего лишь риски для сводки по пациенту. — Мама у меня не работала вообще. Сейчас она в другой стране на контрабандистских заработках. Я не уважаю их решения, потому что они сделали больно мне, как их ребёнку, который верил в то, что эти люди есть показатель здравомыслия и эталон родителей.       Чимин опустил взгляд в стол и вздохнул, никак не решаясь. Юнги, кажется, облепил его взглядом со всех сторон. Такое ощущение, что он ковыряется в его теле, пытаясь проникнуть под кожу. — Я приёмный в их семье, — наконец отвечает Чимин, сжимая пальцы до щелчков в суставах. — Вот как. Тебе тяжело из-за того, что тебя могут высмеять? — Они японцы. — Чимин посмотрел на Мина так, как будто он должен это знать. — Они японцы. — А что не так? — Юнги поднял бровь и уставился на Чимина, отчего тот смутился и снова покосил взгляд в сторону. Атмосфера стояла напряжённая. Каждое слово давалось с трудом. Было больно. — В Корее ненавидят японцев из-за исторических событий, — нехотя отозвался Чимин, подпирая лоб ладонью. Он вздрогнул, — Поэтому я не хочу, чтобы кто-то знал. Я не хочу, чтобы меня ненавидели из-за них. — Они портят тебе жизнь? — Юнги, не двигаясь, продолжал смотреть на Чимина: он меняет положение тела чаще, чем куратор успевает моргать. Нервный. А ещё очень долго молчит, не зная, явно не зная, как ответить на вопрос. — Кажется, что нет. — Но ты не уверен в этом, — констатирует факты. — Потому что я не знаю, — немного зло фыркает Чимин, — они ничего для меня не сделали. Им всё равно. Их просто нет…       После этого Юнги поднялся со стула и обошёл стол, оперевшись так, чтобы соприкоснуться грудью с лопатками сгорбленного юноши. Чимин не чувствует на себе изучающих глаз, отчего несколько успокаивается. Ему хочется помыться. Это паранойя. — Они платят за твою учёбу? Значит, им не всё равно… — Это их обязанность! — В том и дело, что это не их обязанность. Кому-то приходится брать кредиты в банках и работать круглосуточно, чтобы покрыть свою учёбу. А кто-то не учится вообще, потому что родители совершенно не обязаны платить за высшее образование, — отвечает Юнги с некоторым нажимом. Видимо, это его как-то касается, но у Чимина не хватит смелости спросить. Чимин начинает чувствовать особую тревогу. — Хватит… — И всё-таки ты говоришь, что твои отношения с родителями никак не связаны с тем, что ты хочешь умереть… — Хватит! Я бы пережил это! — Но ты не можешь. — Хватит! — вскрикнул Чимин, устроив небольшой шум. Он разрыдался, так как больше не смог вытерпеть, поэтому Юнги пришлось отодвинуться от него и отойти к своему помощнику, озвучив незатейливое «смена».       Они поменялись местами. — Я Ким Намджун, — наконец заявил ассистент и кивнул головой, сложив руки на столе в замок. — И ты готов принять то, что твои эмоции тебя очень хорошо сдают. — Хватит читать меня… как… к-как открытую к-к-книгу!.. — Чимин ещё раз ударил кулаком по столу, прежде чем закрыть лицо ладонями и продолжить плакать. — Это моя работа, — вздохнул Намджун и продолжил, к удивлению, без своей коронной фразы. — Ты бы не пережил плохие отношения с родителями. Я бы сказал, что у тебя с ними нет отношений вообще, не считая малой коммуникации с позиции «потребителя». Тебе от них хотелось бы взять родительскую любовь, но они тебе её не дают. А им, вполне может быть, от тебя нужно буквально ничего, потому что отцу негде видеть в тебе «себя», а мать не чувствует своего начала. Её уже не приобрести. — Зачем ты читаешь мне философские книжки? — с укором пробубнил Чимин, никак не прекращая мотать сопли на кулак. Он посмотрел на него с осуждением и… красными-красными глазами. — Это одно из возможных предположений. Чисто теоретически они могут любить тебя. — За заслуги. — Может быть, но если они люди искусства и, к сожалению, ограничивают себя боязнью общественного буллинга… — Они не будут меня любить. — Чимин вынес свой вердикт, судорожно выдыхая и сглатывая ком в горле. — Они меня никогда не поймут! Тогда и мне нет до них дела… — Я бы так не сказал. Ты явно думаешь о них гораздо больше, чем хочешь. Ты их любишь. — Я хочу курить, — остановил обсуждение Чимин. — Я не хочу продолжать. Я хочу курить. — Слава богу, что это только курение, — он подцепил пальцами коробку с сигаретами, вскрыл её и достал одну, нащупывая в кармане зажигалку. Удивительно, что этот мужчина не пытается ограничить его в своих прихотях и иронично вежливо подаёт прикуренную сигарету прямо к губам. Чимин хватается за неё, как за спасительный глоток, и перехватывает пальцами как очень хрупкая творческая натура, втягивая в себя до полного удушения.       В голове продолжают крутиться отвратительные мысли. Взгляд ненамеренно тянется к Юнги, напряжённо сидящему за спиной представившегося Намджуна. Возможно, он переживает и переваривает всё впитанное. Возможно, он тоже не любит излишнюю истеричность. Но Чимин же ни в чём не виноват? Он сам считает, быть честным, что виноваты только те, кто это придумал. Он шёл не за разговором. Он нуждался напрямую в смерти. Так что все «фи-ни» со стороны организаторов должны быть засунуты им же либо в глотку куда подальше, либо в зад. Сколько можно издеваться?       Чимин присосался к сигарете, как рёбенок к соске. Лицо скрылось в облаке дыма, да и стало проще. Струйки выдохнутого дыма потихоньку развеивались и тянулись к вытяжке. Сигнализация была отключена, как и пожарные датчики. Комната оставалась такой же… затхлой. — Что ты от них скрываешь? — вдруг задался вопросом Намджун, уставившись в Чимина, который лишь измученно выдохнул и с презрением посмотрел на того. Ему это осточертело. Он чувствовал, как внутри разгорается ненависть, хотя он абсолютно не считает себя агрессором или человеком, проявляющим негативные эмоции. Он хотел бы оставаться тухлым яйцом или же меланхоликом, но сейчас от одного состояния он метнулся в другое. И, скорее всего, его ярость вскоре смешается с усталостью и безысходностью. А быть может, до него дойдёт понимание, что всё услышанное — правда, а не придуманные байки. Может, он просто не хочет думать о том, из-за чего ему будет в разы хуже. — Что ты от меня хочешь? — наощупь пошёл Чимин, поднеся ко рту практически выкуренную сигарету. — Как минимум две вещи: чтобы ты показал свои эмоции и рассказал о своей семье. Я же вижу, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. — Намджун очень убедительно посмотрел на него, побуждая послушаться и пересмотреть свои принципы. — Это не угроза, но чем дольше ты сопротивляешься, тем дольше ты будешь сидеть в этой комнате с этим человеком и с этими вопросами, — он по порядку указал на всё перечисленное пальцем и хмыкнул, улыбнувшись в противовес хмурости Чимина.       «Что ты от них скрываешь?» — Всё, — кашлянул Чимин, неуверенно повертев окурок в руке. В голове навязчиво прозвенела мысль потушить его об руки, но Намджун соображает куда быстрее, так что в его руках остаётся только фантом тёплой сигареты. Ему бы хотелось ещё одну. А ещё, возможно, избавиться от дрожи и легкой ряби не утихшей истерики. — Почему? — тот так же, как и Юнги, абсолютно ничего не выражает. Ровный тон. — Им не интересно… — Неверно, — заявил тот, кинув короткий взгляд на компьютер с часами. — Это ты боишься. Банальная боязнь что-то рассказать. Они не знают, что ты куришь. Ты чувствуешь за это вину?       Чимин помедлил с ответом. Он чувствует жестокую вину. — Что ещё они не знают, за что ты должен просить прощения? — Нет, нет, я не… — он нервно рассмеялся и помотал головой, скрывая лицо за волосами. — То, что ты хочешь умереть? Что ты хочешь сказать им, какие они плохие, что ты любишь кого-то или… — Стой! — рявкнул Чимин, вздрогнув от осознания. Он вытянул руку в сторону отложенной пачки сигарет. — Дай ещё одну. — Нет, не дам, — теперь Намджун не выглядит лояльным человеком. Его лицо значительно смягчается, когда он замечает, что Чимин понимает порыв ребячества и не собирается орать во всё горло и просить его. Он сжал пальцы и нахмурился, просто повторив: «Дай мне закурить». — Это стресс. Ты облегчаешь себе жизнь и тем самым её губишь. Если хочешь курить, тогда ответь мне на все вопросы, которые я тебе задам, и наш обмен будет считаться полноценным.       Чимин оттянул руку назад. Он посмотрел на часы. Потом на таймер. Потом на Юнги. Они встретились взглядами. Тот отвернулся, оставив парня без ответа на его немой вопрос о спасении. Ему не хотелось говорить о семье от слова совсем. Он даже боится представить, что будет дальше и как он отреагирует, если его попросят, — а его попросят, — рассказать о истинной причине самоубийства. — Ты любишь их?       Чимин не нашёлся с ответом. По его потерянному взгляду Намджун всё понял. Это было очевидно. — Ты с ними с какого возраста? — С раннего. — Значит, точно любишь. По тебе видно.       Чимин растерялся. Потому что ему явно не хотелось этого слышать. Он не был готов принять то, что он на самом деле их любит. Кажется, он на грани новых горьких слёз. — Давай рассмотрим картинку, где родители тебя любят. Они же, по правде говоря, явно заботятся о тебе. Может быть, проблема не в том, как родители проявляют свою любовь. А в том, что ты от них ждёшь, говоришь ли ты им об этом и хочешь ли ты замечать их любовь. Я предполагаю, что тебе было всё равно только потому, что ты ещё незрел и скрываешь что-то. Может быть, это твоим взглядом у нас должно сложиться впечатление, что всё именно так, как ты говоришь, но истина в другом?..       Чимин перестал дышать. — Знаешь, ведь если забрать у отца сына, то ему больше нечего терять. Ты знаешь, каково это, терять близких? Даже не беря во внимание фактор родственности… — Да! Знаю! И я не хочу говорить об этом! —Чимин насупился и пихнул Намджуна ногой под столом, негодуя из-за оков. — Перестаньте давить мне на мозги! Я не хочу говорить о семье. Я не хочу… не хочу… — …Не хочешь чувствовать себя виноватым? — подал голос Юнги, обернувшись на странные хлюпающие звуки. Чимин сдался и заревел. — Нет… не хочу… не хочу… быть разочарованием… — Чимин зажмурился и звонко вздохнул, а потом выпалил, смахивая со стола первые попавшиеся вещи: — Не надо мне этих сигарет! Ничего не надо, просто убейте меня, наконец, и перестаньте мучить этими вопросами! — после этого послышалось неумолимое хныканье и прогорклая боль в голосе: — Сука, спрашиваете о самом больном, как на зло, заставляете ненавидеть себя и… кто же вас таких выродил?!       Юнги зажмурился, услышав, как голос парня «рвётся», как больно царапает глотку и как неприятно после звенит в ушах от явного крика. — А вот это уже интересно. Но, Юнги, это твой пациент, я не могу больше с ним разговаривать, — Намджун встал из-за стола и под печальный и абсолютно равнодушный взгляд отошёл в сторону. Юнги его понял моментально. Намджун решил покинуть комнату, закрывая внутри их двоих, никак не объясняясь.       Мужчине пришлось поднять часы с пола и отодвинуть их подальше, чтоб не разбились. Таймер ещё работает. Время на них говорит о том, что всё затянется. Компьютер молчит. Чимин тяжело дышит и давится слезами, ковыряя пальцы и судорожно рыская по пустому столу вокруг себя. Возможно, дальше разговор пойдёт туго. Возможно, что даже не пойдёт.