Дневник самоубийцы

— Чимин, скажи правду. Мы правда хотим извиниться за то, что случилось, — с трепетом проговорила мать, потирая собственные запястья. Чимину видится, что они все не были готовы к этому разговору. Никто их них четверых, но это было нужно. — Мы не будем ругаться или винить тебя. Мы хотим, чтобы ты нам доверял. Хотя бы один раз. Мы знаем, что ты никогда ни во что нас не ставил и был сам по себе долгое время, но мы твои родители и любим тебя, и нам тоже страшно.       Отец посмотрел на него так легко, что парень съёжился от противоречивых чувств. Он даже не знает, с чем это сравнить, потому что совсем не видел его в таком расположении духа. Он вообще мало видел отца из-за его работы, и ему казалось, что он — не такой. Злой или может быть с наплевательским отношением. И Чимин точно не знает, показуха это или они на самом деле заботятся о нём. Ему страшно оступиться. И принять то, что есть — тоже. Но ему же надо попробовать? Всегда же есть пути отступления? — Я знаю, что тебе тяжело с нами делиться тем, что ты пережил. И ты сомневаешься. Но… мама больше не хочет, чтобы это повторялось. Как и я с папой. Пожалуйста…       Чимин смотрел на всех в порядке очереди, проскальзывая по глазам с неуверенностью. Он на самом деле боится сделать первый шаг. Но ему нужно. Возможно, жизненно необходимо сделать то, на что многие неспособны.       Отец после недолгого молчания тихо произнёс, ощупывая изнанку сына: — Ты же вроде кого-то слушал, это связано с этим? Мама долго молчала, но она видела, что тебе кто-то нравился и ты… — Не говорите об этом, пожалуйста. Это… да, это и есть причина… и мне жаль. Я был обескуражен и… я боюсь, что не справляюсь со своими чувствами. Я не хотел, чтобы вы знали. — Ты думал, что он центр вселенной? — Мадока заметила главную мысль. Чимин покачал головой. Согласился. Оно так и было. Мать вздохнула. Она всё поняла. Ничего не ответила. Переглянулась с отцом и сказала ему что-то тихо. Тот тоже вздохнул с тяжестью.       Чимин отвернулся. Ему особенно плохо принимать тот факт, что он правда это рассказал. Наверное, они в нём разочарованы. Он не знает, о чём они думают. А у него есть возможность придумать другую реальность. — Всё хорошо, Чимин. Я рад, что ты жив. И что вернулся домой. Я хочу ещё поговорить с тобой о наших отношениях… не бойся, только не бойся. — Чимин, не уходи! Мы не пытаемся тебя обмануть или посмеяться, нам правда это важно, но… Чимин-и… — мама встала и практически пошла за парнем, стремительно побежавшим в комнату со слезами на глазах. Чимин не смог это остановить. Ему надо побыть одному. Он не хочет никого из них видеть прямо сейчас. У Чимина же будет ещё время объясниться перед ними или обратиться за помощью?       А сейчас пусть их разделит дверь в комнату. У него будет время перевернуть всё вверх дном и успокоиться. Он впервые в жизни в чём-то сознался родителям и испугался этого. Но… разве это не подвиг? Он переступил через себя ради этого.

***

      Чимин проснулся. Утро. Самое обычное.       Ветер. Солнце в окно. Тишина. Он дома. С ним… возможно, что всё в порядке. Его голова наверняка терпит крушение от осознания, но вот тело… в полном порядке. Ни единого следа от попытки самоубийства.       Прошла неделя. Всё это время он провёл в размышлениях о том, что он пережил. И пришёл к тому, что как минимум смерть его не утешит. После всего пережитого так точно. На голову свалились родители, одногруппники, один влюблённый в него болван и… абсолютно ничего по поводу его угасшей страсти. За эту неделю его не посетила ни одна мысль о том самом Чонхи, который практически довёл его до точки невозврата. И это… хорошо. Но он чувствует, что всё не так. Абсолютно всё. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ HSRJJJJ@HANMAIL.NET несколько дней назад «Прими меры по поводу своего самочувствия и обратись за помощью к психотерапии».       Чимин с большим усилием попросил мать помочь ему. В общей сложности теперь он сможет позаботиться о себе, ведь сейчас пока не поздно. Пока он… не думает о том, что им двигало целые полгода.       Юнги совсем не вылезает из головы. Кажется, он правда сделал слишком много для того, чтобы так незаметно исчезнуть из его жизни после одной фразы: «отпустите меня, пожалуйста». Чимин прокручивает этот момент снова и снова, как будто на сломанном магнитофоне, и каждый раз его сердце всё больше нуждается в новой встрече. Ему бы хотелось увидеть Юнги ещё раз. Даже если одна часть его головы считает, что он — конченный кретин. Ведь вторая его часть мечется в чувствах, желая сполна отблагодарить. Пусть это была та ещё эмоциональная пытка. Просто теперь всё имеет другое значение. Что-то заставило Чимина по-другому взглянуть на мир.       Да, пусть ничего особо и не изменилось: небо как небо, вуз как вуз, родители как родители, а… только нет ничего, чтобы могло его тревожить до истерик. Да, на душе тяжело, и есть такое ощущение, что он падает вниз, но как будто бы теперь можно сказать — «всё в порядке, жизнь продолжается».       Есть только одна проблема. Вуз у них очень большой. И встретить Юнги… как будто бы проблематично. В особенности если отбросить Чиминову наивность и представить, что как минимум он не будет следить за ним или находиться в близости. Избегание. И возможно, что он его даже при всём желании не найдёт. Ведь как гласит самая очевидная вещь: чем пристальнее ты ищешь искомое, тем больше ты пропускаешь мимо глаз.       Грустно. Но не до такой степени, когда руки нервно тянутся к пачке сигарет. Чимин заметил за собой то, что за всё время, пройденное после его небольшой «сессии» с попыткой психоанализа, он ни разу не прикурил. Зажигалка и пачка в доступности, но нет желания. Чимину противно смотреть на эту до ужаса жалкую упаковку. Он сразу выкинул её в мусор и потрепал волосы, продолжая сверлить будильник взглядом. Он ни о чём не думает. Есть только тяжесть в голове. Словно все запертые в ящик мысли взорвутся и роем накроют голову. Слишком много всего. Опасно много. Но не на грани. Это радует.       За это время многое успело поменяться в его комнате. Он уже не поднимается под привычную мелодию с телефона, а заводит часы на тумбе; нет никаких плакатов на стене, фотографий на столе и… шторы раздёрнуты. Половина шкафа выброшена, учебники стопкой на своих прежних местах. Стало свободнее. Никто на него не смотрит, никто не упрекает взглядом. Никто не соблазняет и… не даёт задуматься о прошлом. Надолго ли, конечно, это всё, Чимин не знает. Он не может отрицать, что в его голове иногда проскакивают мысли о том, что было когда-то, но не до такой степени, когда в груди рождается страх, уши закладывает, а ноги подкашивает. И нет такого, что ты с замиранием сердца считаешь свои выдохи и боишься, что если потеряешь контроль — задохнёшься.       Чимин одевается, умывается, ест и идёт на учёбу. Улицы прежние, люди… он за всё это время вдруг стал смотреть на людей. Он стал их слышать и больше реагировать на окружающую среду. На нём нет наушников, где без конца играет последний музыкальный альбом какого-то там человека, на нем нет ничего, что связывало его с кем-то. Просто… он просто испытывает себя в роли обычного парня. У которого есть интерес к миру. А не к кому-то единственному, кто бы мог заменить ему всё: пищу, сон, жизнь… Может, если всё-таки призму повернуть, узор изменится? Жизнь заиграет по-другому? Может быть, её и зафиксировать в таком положении, чтобы больше не раскачиваться, как маятник, мечась из одного в другое, испытывая неопределённость и вечную спешку.       Стабильность.       Да, конечно, ничего так быстро и просто не бывает. Он просто выстраивает что-то новое и… спокойное для себя. Что могло бы дать ему опору к передвижению. Чтобы он не оглядывался назад и… бежал дальше. Ведь… он жил в мучении полгода. Если сильно захотеть, можно ли просто за один миг покончить со всем, что его убивало? Если нет, то пусть так и будет. Пусть он ещё испытает негативных эмоций, но в такой мере, чтобы больше ничего не менялось.       Ему слишком много рассказали за те тридцать восемь часов. Настолько много, что теперь всё кажется сюрреалистическим миром, в котором он булькался, как ребёнок. Пора смотреть на жизнь другими глазами и… наверное, любить её. Любить хоть что-то другое.       Наконец-то.       Учёба мало изменилась. Только вот чувство сосредоточенности стало ощущаться по-другому. Как будто бы Чимин больше окунулся в то, с чем имеет дело. Раньше ему было не до этого, как будто бы. Раньше было на что отвлечься.       Но везде появляется что-то ещё, что его немного напрягает. Кажется, что это похоже на отрицательную сторону этих изменений. Он стал замечать, что на него смотрят люди. Раньше Чимин был сам по себе, запертый от всех и… равнодушный ко всему, что никак не касалось его любви. А сейчас он открытый и привлекающий к себе внимание. Найдётся хоть один человек, который не заинтересован тем, что произошло, раз Чимин так резко изменился: нет подражания, привычного для него поведения, странных вещей, вычурного макияжа и некого эгоизма?       На самом деле Чимин не знает, как себя вести. Чувствует себя маргиналом или отчуждённым, какой-то статуей в музее, что на него так пялятся. Причём ни кто-то один. Это застаёт врасплох.       С ним начинают разговаривать люди. Самым тяжёлыми был момент, когда он только пришёл после того дня. Его завалили вопросами, на которые он не ответил. Ни на один. Только извинился и сел на своё место, закрыв уши руками, когда его продолжали в порядке очереди спрашивать по то, что случилось. Ему же не рассказать об этом.       «Это было недоразумение. Я поторопился и был эмоционально нездоров. Сейчас всё хорошо». Всё ли так на самом деле хорошо?       Так прошёл день.       Потом второй и далее по накатанной.       Утренняя рутина в одиночестве, исключая выходные, когда они всей семьёй видятся на кухне за завтраком и всеми остальными приёмами пищи. Чимин пытается думать о том, что у него всё хорошо. Что у него абсолютно другая жизнь и теперь ему не надо думать о ком-то все двадцать четыре часа в сутки, не надо заслушивать песни до дыр и не надо курить с такой же периодичностью, как кто-то. Ему просто надо жить своей обычной жизнью. Готовить поесть, когда никого нет. Заботиться о семье и иногда оставлять им ужины, когда сам сидишь в комнате и пишешь семинары на пары. Мыться чаще, чем раз в неделю, выходя из состояния затхлости. Не пытаться модифицировать внешность ради уродского подражания. Он на самом деле вбивает это себе в голову каждый божий день. Иногда у него плохо получается, и он оборачивается назад, горько вздыхая и закрывая глаза от переутомления, но всегда, практически во всех случаях он вспоминает Юнги и его искреннюю обиду и сожаление в глазах, которые, кажется, также искренне влюблённо смотрели на него. У него тоже была надежда, что всё получится.       А Чимину важно показать человеку, что он сделал это не зря. Раз уж себе он мало что может сделать, так хоть другим пусть поможет хоть чем-то. Хотя ему больше кажется, что это будет лишнее напоминание о худших днях. Хочет ли Юнги этого идиотского мельтешения перед глазами, какие-то детские фразы и попытка поблагодарить через душевные извинения. И Чимину не надо быть от кого-то зависимым, пускай иногда ему и кажется, что он такой тип человека — потенциальный мазохист, который уже даже после прочтения росписей Фромма не сможет проанализировать сущность такого чувства, как любовь.       Но Чимину же должны помочь. Он тоже попробует помочь себе. Чтобы это не ушло в долгий ящик и потом не напомнило о себе. Пусть и работает то самое правило, что всё плохое забывается со временем, и должно пройти по меньшей мере три или пять лет, чтобы полностью оправиться и не вспоминать даже малейшей детали… Пусть голова очистится от этого никчёмного раздражительного мусора по принципу удаления жёстко травмирующих вещей. Он испытал дикий стресс. Ему хватит.

***

— Э-э-эй, подожди… пожалуйста, постой! — обеспокоенно выдал Чимин, не решаясь схватить знакомого парня за рукав рубашки. Тот обернулся на Чимина и не подал виду, что знает его. На лице парня, которого, вроде как, звали Хосок, не написано ничего, кроме расторопности, спешки и недоумения. Но тем не менее он пытался держаться легко. Так легкомысленно, что Чимину стало не по себе от осознания, что им всем всё равно на него. — Что такое? У меня дела в классе и… — Мне надо увидеться с Юнги, пожалуйста, можешь… — Чимин вздохнул от тяжести своих слов и опустил голову на секунду, а когда поднял, то заметил, как его пойманный собеседник резво разворачивается и целится убежать. — Подожди! — Нет, парень, это так не работает, — он неловко отмахнулся рукой, хотя видел, как Чимину подкашивает ноги от волнения. Всё очень серьёзно, но… — Перестань играть в эту игру… всё уже не имеет значения. — Я хочу поблагодарить его, — вновь начал Чимин, объясняя масштаб затеянного руками, но Хосок ни в какую, ещё и прерывает на полуслове: — Давай я просто ему передам и… — о помахал пальцами так, как будто им уже надо быстро разойтись, как будто и не встречались. И вот чего стоило Чимину по счастливой случайности перехватить одного из его мучителей-спасителей. Его послали. Очень мягко намекнули, что он зря старается.       По глазам всё понятно. Чимин расстроился. Очень сильно. Потерял веру и всякую надежду в свою способность общаться с людьми наравне, а не как раньше. Всё… кончено? Так отвратительно.       Под кожей опять что-то заползало. Пак сильно обеспокоен, и даже немного приседает от провала, тут же вскакивая и сжимая зубы вместе с кулаками. Он в безвыходном положении. Хосок, на удивление, смотрит на эту мимолетную вереницу стадий принятия, и что-то в нём тоже щёлкает. Чимин обгоняет его и уходит восвояси, настолько обескураженный, что самому стыдно за выплеснутую долю эмоций. А ведь он правда считал их не такими… не такими наглыми личностями.       Остальные занятия проходят нудно, с самого последнего он убегает, садясь на лестнице у выхода из вуза. Он сидит и смотрит на ворота вдали, минуя небольшой парк на заднем дворе института. Ветер дует сбоку, колыхая волосы, машины снуют по объездной дороге, люди куда-то спешат комками, что-то где-то мигает. Светло. Чисто. Грустно.       Парень подпёр голову ладонями, поставив локти на колени и сгорбившись. Сумка валяется в ногах, как и мысли в одном пыльном углу в голове. Среди пустоты лежит камень весом в тысячи тонн, прижимая его к мокрой вонючей земле. Может, стоит попробовать в следующий раз… Может стоит начинать не с этого человека… Может, быть может, получится встретиться прямиком с Юнги и объясниться так, без посредников.       А может… ничего не получится. Он остался один с воспоминаниями. А потом он забудет всех их, не вспомнит красивого личика куратора, который с неподдельными эмоциями кричал на него и говорил, чего стоит его жизнь. Чимин закончит учёбу. Может, уедет из города. Всё поменяется. Он проведёт пару сеансов с психотерапевтом и не будет ни за кем гнаться как умалишенный и с повышенным чувством справедливости или чего-то там ещё. Чимин посмотрит на жизнь под другим углом ещё раз и перестанет прогибаться под обстоятельства, станет неприступным и упёртым, станет принципиальным и скептичным, не будет зависеть от людей.       Но сейчас-то он зависит. Возможно, опять от кого-то конкретного. Он боится за это, ведь он обречёт их обоих своими чувствами и заблуждениями. Но… разве так много надо — всего одну встречу с тем, с кем не вышло поквитаться в эквиваленте?       Запахло сигаретным дымом. Чимин напрягся, почувствовав чьё-то присутствие. Возможно, это кто-то такой же, как и он — обычный прогульщик или… — Давно тут? — нет, это не прогульщик. Это он.       Юнги. Перед ним. С сигаретой в руке, с уложенными волосами и в рубашке. Садится рядом, смотрит с сомнением на него, прикуривая, а потом растягивает губы в расслабленной улыбке, замечая, как меняется взгляд Чимина. От печали до шока, а потом до цветения. Он чуть ли не подскочил, нетактично касаясь чужой руки. Юнги смотрит всё так же. Ничего не меняется, кроме появления небольших морщинок на лбу. — Не отвечаешь, значит не правильный вопрос задал, — сам с собой перекидывается Юнги, отворачиваясь и тут же возвращаясь к Чимину: — Ты правда хотел увидеться ещё раз? — Да, — твёрдо сказал Чимин без капли сомнения. Ему это было нужно. Камень из головы выкатился, что он её поднял, с губ слетел удовлетворённый вздох. Стало проще. — Очень. Очень хотел. — Ладно, — сказал Юнги, делая новую затяжку. Сигарет не предлагает, видимо, запомнив, что табак ему не особо импонирует после некоторых событий. А сказать и нечего. — Мне Намджун передал, что ты сегодня застал врасплох Хосока. Извини, что он так тебе ответил. Просто никто из нас не думал, что ты правда будешь готов на новые шаги… Но на самом деле это хорошо. Ты выглядишь намного лучше по сравнению с тем, что я помню… — Ты всё ещё следишь за мной? — сдуру спросил парень, не зная, по какому пути ступать. — Мне жаль, если я… я не оскорбляю тебя или… — Всё в порядке, это была только моя вина, — отмахнулся Юнги и свесил руки с колен, — я подумал, что тебе будет не по себе, если всё продолжится как прежде, поэтому я стал меньше подглядывать за твоей жизнью. Мне хватило одного раза, когда ты пришёл на учёбу. В общем-то, ты уже выглядел иначе, и я подумал, что что-то изменилось в твоей голове. А мне нужно больше? Я предполагаю, что не нужно. — Спасибо, — Чимин посмотрел на Юнги так, что у того глаза округлились от непонимания. Он не думал услышать что-то подобное. — Спасибо огромное. Ты бы… ты бы знал, как я… благодарен тебе!.. — с великим воодушевлением Чимин отбросил это от себя руками и закрыл лицо, посмеиваясь от нервов и… облегчения. Он закрыл глаза для того, чтобы не видеть лица Юнги, даже если ему это нужно. — Я всё это время только и хотел извиниться, что заставил вас пережить это вместе со мной. И я на самом деле много думал… мне кажется, что твои чувства на многое способны и… как бы сказать правильно, они ничуть меня не оскорбили, а наоборот помогли задуматься о том, что я идиот. Идиот, который думал только о себе. Я знаю, что мне сложно всё понять, и я бы не хотел оскорблять тебя, но тебе пришлось мне сказать о том, что я тебе нравлюсь. Я думаю об этом. Я не знаю, что мне делать. Мне всё время хотелось тебя увидеть… сказать «извини» или «спасибо»…       Чимин, кажется, на грани слёз. Он совсем не знает, что ему говорить. Он чувствует, как краснеют его щёки, как к лицу подходит жар, как слёзы копятся не только в глазах, но и в носу. А ещё он чувствует, как на его плечо легла рука Мина. Он погладил его по плечу только что. Он понял, что это не конец его монолога. Он ещё не объяснился. — Я бы хотел ответить тебе со всем существующим здравым смыслом. И на самом деле… когда я тогда без задней мысли поцеловал тебя, мне было… хорошо. Я подумал, что нет больше ничего, что должно быть в моей голове. И, кажется, как будто бы я понимаю, что я не здоров и… боюсь… что я снова привяжусь к кому-то как к идолу. И мне страшно представить, что это будешь ты. Ты просто… ты переломал мне жизнь пополам. Не в плохом смысле. Всё изменилось. Вот что я хотел сказать. У тебя получилось добиться своего. Ты же хотел, чтобы я остался в живых? Тогда да, у тебя всё вышло. Хотел ли ты, чтобы я полюбил тебя? Я не знаю, что чувствую. — Я не хотел влюбить тебя в себя, это была вынужденная мера, — прервал его Юнги, поспешив объясниться. — Понимаешь, я не ждал, что ты в лицо мне кинешь что-то подобное. Но… странно слышать от тебя это. Мне казалось, что твои мозги работают иначе. Но не бойся, ты ко мне не привяжешься как жертва к насильнику или как мазохист к садисту. Думаю, если немного подождать, ты сам во всём разберёшься. Я ничего не жду. Мне бы хотелось знать, что всё хорошо и… что ты больше ни о чём плохом не думаешь.       Чимин вздохнул и сжал руку Юнги, смотря на него скорее неопределённо, чем как-то по-другому. — Ты бы хотел, чтобы я думал о тебе?       Юнги задумался. — Не знаю. Возможно, как эгоист — да, я бы хотел, чтобы человек, который мне нравится, думал обо мне. Это что-то по большей части общее у всех людей. Но по части рационального мышления, я бы не хотел навязывать тебе свои чувства. Они должны остаться при мне. И если следующий вопрос будет поставлен по типу: «будешь встречаться со мной?», я отвечу так: я не буду встречаться с тобой сразу после того, что я сделал. Я не хочу, чтобы ты ранил себя или внушал себе что-то. Если тебя кто-то любит, ты не обязан любить его в ответ в том самом понимании. Это не обязанность. От этого чья-то жизнь не сломается. — А если… — Чимин прикусил губу, — А если я влюблюсь в тебя? Что ты сделаешь с этим? — Что и все остальные влюблённые люди, — ответил тот, посмотрев на Чимина. Теперь ему не хочется чесаться или сдирать с себя кожу. — Я уверен, что у тебя будет много времени, чтобы всё понять и… наверное, вылечиться. — Теперь ты мне дашь номер телефона? — с настойчивостью запросил Чимин, как будто бы игнорируя Юнги. Тот закатил глаза и вздохнул, ответив тихим: подожди минутку.       Наверное, теперь у Чимина будет возможность с ним связаться.       Может, потом он также найдёт, о чём с ним поговорить.