Идеальные звёзды (4)

глава 14. Пропесочка

WARNING: Explicit Lyrics! У Главного случились его "пятнадцать минут славы", звездный час, единственный на всю серию, так что на радостях он не будет стесняться в выражениях. *** Утром, когда я продираю глаза, уведомление на браслете уже мигает. Вызов на пропесочку. Даже можно чай не пить, вопли Главного всё равно разбудят лучше. Чёрт, жаль, что я вчера не спросил Юхаса, что произошло на корабле. Если бы у нас была общая версия, было бы лучше, а так — как бы не ляпнуть чего-нибудь. Ну, в крайнем случае буду давить на то, что я вообще не в курсе, был в шоке и ничего не помню. Фергюссон прислонился к подоконнику напротив генеральской двери — ага, в наушниках, стучит по бедру словно бы в такт, но мне кажется, что, скорее, от нервов. Почему-то сразу вспоминается, что именно он, когда я топал к кораблю с Сином на плечах, озвучивал команды по системе общей связи. Малек передавал сигналы жестами, как Син и учил нас — неофициально, конечно, — делать в сомнительных ситуациях. Видеокамеру на шлеме можно прикрыть, заслонить будто бы случайно... А вот разговоры по общей связи гарантированно записываются, и потом не отвертишься. Может, у Фергюссона не было визуального контакта со следующим звеном или что... Или он просто растерялся. Малек всегда был хитрее, конечно. Как и говорил Фергюссон, он был словно заговорённый, но, помимо везения, он также был гораздо более сообразительный. Неожиданно перед мысленным взором встаёт картина: Малек и Фергюссон бегут к кораблю, и тут — граната. Зная Фергюссона — он точно застыл как баран: соображалка работает не особо быстро, а сержанта, чтобы отдать команду, рядом не было. А вот у Малека реакция всегда была хорошая. Потому он и успел бухнуться на эту гранату. Конечно, я не знаю, так ли оно было на самом деле, но версия кажется правдоподобной. Даже странно, насколько я уже привык к местной психологии. В моей прежней жизни более сообразительный парень толкнул бы второго на гранату вместо того, чтобы спасать ему жизнь. Это ведь естественно — спасти себя. А здесь всё не так. Хотя везение заканчивается так же внезапно: ещё вчера ты был «заговорённый», а сегодня от тебя остались лишь ошмётки. Вскоре появляется мрачный сержант Юхас, оглядывает нас исподлобья и раздражённо тычет рядового в плечо — мол, совсем охренел, скакать в наушниках под генеральской дверью?! Поникший Фергюссон выключает музыку. Ровно в семь утра дверь приёмной распахивается, и сосредоточенный помощник генерала Сикорски указывает нам на дверь кабинета. Переглянувшись, мы обречённо топаем на казнь. Я, конечно, первый, как же хорошо быть офицером. Как только мы заходим и Фергюссон закрывает дверь кабинета, генерал грохочет без всякого разгона: — Что за пиздопляску вы устроили вместо показательной операции?! Он вскакивает из-за массивного стола и подлетает к нашей торопливо строящейся шеренге: рядовой ближе всех к двери, дальше сержант и, наконец, я. Прям по росту. И поскольку я самый высокий — если скосить глаза, то мне всех видно. — Не выполнили задачу! Потеряли четверых! Четверых, сука! — да, когда Главный орёт прямо в лицо, недолго и оглохнуть. — И чтоб совсем заебать меня до смерти — не подчинились приказу командира! Все пойдёте к хуям под трибунал! Ты, рядовой! Давай, начинай! Фергюссон выпаливает бодрой скороговоркой: — Операцией командовал капитан-майор Блэйк. Мы подчинялись всем его приказам, а далее действовали в соответствии с алгоритмом спасения раненого. Генерал Сикорски останавливается перед ним: лоб опущен, глаза налиты кровью — ну чисто бык, готовый броситься. — Система капитан-майора подала сигнал о прекращении жизнедеятельности. Командование перешло к следующему по званию. А ты ослушался его прямого приказа! Фергюссона откровенно потряхивает, но голос звучит по-прежнему уверенно: — Лейтенант Смит оказывал капитану помощь. Мы обеспечивали прикрытие в соответствии с инструкцией. Его взгляд на мгновение прыгает вправо, в сторону сержанта — наверняка именно тот отдал рядовым приказ прикрывать нас с Сином. Однако Фергюссон не говорит об этом. Насколько всё-таки нынешнее подразделение лучше того гнилья, что было перед этим. Главный, ясное дело, тоже понимает, откуда тут ноги растут, поэтому разворачивается к Юхасу, на скулах которого ярко выделяются пятна румянца. — А ты, блядский урод, что скажешь в своё оправдание?! Наставил оружие на своих, ёбаное ты чмо! Мне даже удивительно, что только на пилота, а не на командира — на месте бы пристрелили, да и правильно! Хренасе. Значит, это сержант задержал взлёт корабля. Так вот почему он просил передать Сину всё это. Я тогда и не сообразил, а это было прощание. Ну да, ситуация для него — пиздец. Юхас не отвечает, и генерал тычет его кулаком в грудь — видно, что ему хочется сделать это гораздо сильнее. — Что молчишь, гад, хуем подавился?! Соври, блядь, что-нибудь! Мне одному за вас сочинять?! Сержант сжимает зубы на пару секунд, но наконец выдаёт: — Капитан-майор Блэйк был жив, и мы должны были дождаться его эвакуации. Не знаю, как там в четвёртом батальоне, но мы своих не бросаем. Главный рычит на него снизу вверх: — И с какого хера ты это взял?! Даже в записи слышно, что его система подала сигнал о смерти, а у вас — «жив»! — Её могло повредить. Визуальный осмотр надёжнее, — Юхас словно выплёвывает эти рубленые фразы. Генерал выдаёт с сарказмом: — Ну да, конечно. А потом она вдруг заработала! Вот только почему сигнал «раненый» прошёл по общей связи раньше этого момента?! — Сикорски набирает полную грудь воздуха: — Кто подал сигнал?! Я, конечно, не в курсе, что конкретно слышно на записи, но, скорее всего, генерал знает ответ на этот вопрос, смысла скрывать нет. Ноздри Юхаса вздрагивают, и он цедит: — Рядовой Фергюссон. — А рядовой Фергюссон у нас что, медик?! — Главный разворачивается и почти утыкается носом в лицо рядового. — Или ты вообще блядская гадалка и умеешь определять статус раненого заочно, сидя на борту корабля?! Рядовой громко сглатывает — любой бы на его месте дал слабину — и повторяет неуверенно: — Лейтенант Смит оказывал капитану помощь. — Тебя заело, хуйло ты салабонское?! Что ты мог видеть за сотню метров?! Посверлив взглядом рядового ещё пару секунд и, видимо, рассудив, что большего от него не добьёшься, генерал отступает на пару шагов и оглядывает нашу шеренгу. — Давайте я суммирую для особо одарённых. Юхас вёл себя как чмо, забывшее о присяге, потому что Фергюссон подал — ничем не подтверждённый! — сигнал на основании всего лишь того, что Смит чего-то там «оказывал», — взгляд Главного недвусмысленно останавливается на мне. А я держусь спокойно. Во-первых, воплями меня не напугаешь. Во-вторых, главное, что Син жив, а меня пусть хоть казнят. Будь я здесь один, даже не стал бы оправдываться. Однако судьба Юхаса и Фергюссона тоже зависит от моих слов, а потому придётся выкручиваться. Не отрывая прищуренного взгляда от моего лица, генерал подлетает и берёт громкость даже выше прежнего — наверное, чтобы хотя бы этим компенсировать разницу в росте. — Что, Смит, думаешь, тебе закон не писан?! Думаешь, ты тут самый, блядь, особенный и все будут тебя в жопу целовать?! Так я тебе скажу — нихуя подобного! Каким таким хером ты можешь объяснить, почему сломал руки бойцу твоего отряда?! — Это был аффект. У Главного даже дыхание перехватывает от возмущения: — «Аффект», блядь?! Где ты слов-то таких пидорских набрался, а? По-человечески сказать нельзя?! Я спокойно тараторю: — Непроизвольная реакция на применение силы и попытку воспрепятствовать моим действиям. По-человечески: он неожиданно меня схватил и тянул из укрытия. Ну, формально оправдание так себе… Конечно, все наши уже выучили, что в бою меня трогать нельзя: даже если бы я хотел реагировать спокойнее, мышечная память не позволяет. Если меня вот так неожиданно дёрнуть — минимум в ответ получишь вывих, это если я ещё успею сознательно притормозить. Однако связисты, конечно, были не в курсе моих особенностей. Лейтенант действительно хотел помочь, и он не виноват, что его цели всего лишь не совпадали с моими. Поэтому Главный — вполне резонно — не принимает такие аргументы во внимание, продолжая вопить: — Блядская ты мутантская скотина, да тебя за такие «аффекты» надо из армии гнать пинками под жопу! Не подчинился приказу об отступлении! Поставил под угрозу жизни всего отряда! Хули ты молчишь?! Давай, расскажи, по каким пиздоблядским соображениям ты побежал не к кораблю, как тебе было приказано, а к бойцу, система которого подала сообщение о смерти?! И тут я выдаю: — Я чувствовал сознание капитан-майора Блэйка. Сикорски замирает, а затем говорит обычным тоном — словно его выключили: — Чего?.. — Многие мутанты способны общаться телепатически. Поэтому я знал, что он жив. Конечно, это неправда, но ведь сейчас наша задача — не говорить правду, а по возможности избежать трибунала. Для этого все оправдания хороши. Особенно такие, которые нельзя проверить. Вопросительно скривив физиономию, Главный продолжает вполне спокойно: — Так вы с ним… это? Сержант слева от меня издаёт неопределённый звук — то ли кашлянул, то ли поперхнулся, — но когда мы с Главным синхронно поворачиваем головы к нему, лицо Юхаса непроницаемо. Подождав, генерал возвращается ко мне: — Так что? Вы там… Типа мысли слышите? Ну, так говорят. — Так точно. — И почему я не в курсе?! У меня тут бойцы, не нуждающиеся в технике для связи между собой, и никто ничего не знает?! — Думаю, генерал Смит знает. Но её проект, кажется, продвигается не очень хорошо. Сикорски прищуривается. — Я поговорю с ней. А вы... — он отступает на шаг, окидывает взглядом нашу компанию и снова переходит на свой фирменный рёв: — Чтоб сидели ниже воды, тише травы и молчали в ебучую тряпочку, ясно?! Кто откроет рот — попиздрячит под трибунал! Юхас — уволен! Вы двое — никаких премий, никаких боевых операций и тем более никаких увольнений на полгода, будете сортиры драить вместо свиданок! Поняли меня?! Наша линия дружно вытягивается в струнку и рявкает: — Так точно, господин генерал! Сикорски ещё некоторое время подозрительно вглядывается в наши лица и наконец бросает: — Свободны. Он отходит к своему столу, ворча под нос: «Вот за что мне это всё, а?.. Мозгов нет у этих мудаков суходроченных, а мне — свою жопу подставляй…» Я направляюсь к выходу вместе со всеми, но за спиной Главный повышает голос: — Лейтенант, останьтесь. И дверь закройте. Юхас, слегка улыбнувшись мне на прощание, сам закрывает дверь с той стороны. Да, повезло нам: значит, столичные решили замять дело, иначе сейчас мы бы уже действительно были в парадном зале на трибунале. Всё же они не такие чмошники, как мне показалось изначально. Генерал, набычившись, смотрит то на меня, то на закрытую дверь. Наконец выдаёт: — В отчёте написано, что это было случайное столкновение. Вы тоже так считаете? Тоже мне, нашёл специалиста. Подумав, всё же отвечаю: — Да. Хотя надёжнее спросить капитан-майора Блэйка. — Мне казалось, вы с ним в нормальных отношениях. Даже, можно сказать, дружеских. Какой-то внезапный переход. Это утверждение или вопрос? На всякий случай изображаю лицом вроде как согласие. — Учитывая его нынешнее состояние и... — он на мгновение сжимает губы, — ситуацию в целом, насколько лично вы уверены, что это была не засада? Главный смотрит испытующе, а я — что я? Сейчас я уже ни в чём не уверен, всё происходило очень быстро, а потом ещё этот пиздец, когда Син чуть не умер... Поэтому в итоге я мямлю только: — Лучше посмотреть записи... Сикорски раздражённо отмахивается, словно ожидал не такого ответа. А какого? Откуда я должен знать? Отходит к своему столу и, перекладывая бумаги, бросает: — Вы будете сопровождать госпожу О’Брайен в Данбург, — генерал оборачивается, в ответ на моё недоумение цедит сквозь зубы: — Розамунду. Обычно я не возражаю Главному и не задаю вопросов — особенно если учесть, что сейчас между нами не стоит капитан-майор Блэйк, переходное звено, — но тут речь не обо мне, а о другом человеке, поэтому я обязан прояснить ситуацию. — Я думал, Данбург — это временно, до выяснения её личности. Разве она оттуда? — Нет, — веско отвечает генерал. — Но мы пока что потянем время и подержим её под присмотром, так что официально — мы не в курсе её личности. Это ясно? Я киваю, и во взгляде Главного мелькает удивление. А, чёрт, это ж надо было сказать «Так точно», я иногда забываю эти их фразочки. Но ладно, выдержав паузу, Сикорски продолжает: — Я скажу прямо. Мне не нравится, когда меня держат за идиота. Лазает тут какая-то деваха, которая якобы перепутала нас с канцелярским магазином, и сразу — четыре трупа. Я не верю в такие совпадения. Генерал снова принимается перекладывать что-то на своём столе. Хорошо, что он не мутант — меня и так будто давит его эмоциями, даже учитывая, что я не чувствую их напрямую. Наконец, говорит: — Она вам вроде доверяет. Потребовала, чтобы везли её вы. Вообразив подобное зрелище, я с недоумением переспрашиваю: — Потребовала?.. Сикорски тут же снова повышает голос, будто только ждал повода: — Да, потребовала! Она тут такие коржи отмачивала, а если учесть, что она бедная-несчастная притесняемая мутантка, то мы и слова ей сказать не можем! Скачем вокруг, а толку ноль. Мне из штаба мозги полируют, чтоб скорее предоставил отчёт, — уже ржут там, что мы с девчонкой справиться не можем. А что я должен с ней делать, если она нихера не говорит?! Ни как проникла на территорию, ничего. При этом они же мне кричат: чтоб ни малейшего скандала! Я уже не знаю, кого к ней приставить, на каждого своего бойца смотрю как на педофила, и мне это нихуя не нравится! — он переводит дыхание. — Короче. Выезд в три часа. — Слушаюсь. Генерал кивает. Однако не отпускает меня. Рассматривает изучающе, словно обдумывает что-то. — Смит, а её мысли вы тоже слышите? Прикинув варианты, решаю ответить честно. — Мы можем разговаривать телепатически. Он ещё некоторое время смотрит на меня в упор, наконец изрекает безапелляционно: — Вы должны выяснить, что она здесь делала. Я уже отменил все назначенные операции, но я хочу быть уверен, что это не повторится. — Вы имеете в виду?.. — Да. Узнайте. Ответственность я беру на себя. Подумав, говорю как можно осторожнее: — Я не пробовал делать это без согласия человека. К тому же всё это работает не так, как показывают в кино. Воспоминаний слишком много. Если не знать, что искать, то найти нереально. Нужен конкретный образ: лицо, дом, запах... — Ищите ваш кабинет. Эти тетрадки, ёб их об колено, меня уже трясёт, когда я про них слышу. Это вы можете сделать? А, ну да, всё просто. Я неуверенно киваю и молчу, обдумывая ситуацию, а генерал прищуривается и переходит на ещё более раздражённый тон: — Смит, подумайте вот о чём. В следующий раз трупов может быть больше. И Блэйк. И вы. Готовы поставить жизни людей на то, что эта девочка здесь просто так случайно гуляла по стене? Я понимаю, в вашем возрасте ещё романтика, идеалы... И здесь вы не так долго, ещё многого не видели... Но поверьте моему опыту: верить нельзя никому. Вот просто так и запомните — никому! Вряд ли вы слышали про операцию в Моранди в шестьдесят третьем, её нет в учебниках. Мы тогда на этих идеалах проебались по полной. Лично я проебался. Потому что дети со взрывчаткой — не то, что ожидаешь увидеть, когда тебя недавно назначили командиром, и у тебя высокие цели, всякие там мечты спасать мир... Никто не хочет думать о настолько хуёвых вариантах. Но нам — приходится, такая уж у нас работа. Так что я вам скажу: проверить госпожу О’Брайен — это ещё вполне нормально. Я не прошу вас причинять ей боль и тому подобное. Просто аккуратно расспросите её — раз она вам доверяет. Я не знаю, отвлеките чем-нибудь, остановитесь по дороге в кафе, купите мороженое. Или там... что-нибудь... Чего она захочет. И осторожно посмотрите её мысли или как там вы это делаете. — Я попробую. Главный веско произносит: — Не надо «пробовать», сделайте. Мне нужен результат. Ну да, его любимая фраза. — Слушаюсь. Кивнув, он ещё раз смеряет меня изучающим взглядом, затем понижает голос: — Лейтенант, я так думаю, раз капитан-майор Блэйк вам доверяет, значит, имеет на то основания. Однако напоминаю, что всё, услышанное в этом кабинете, остаётся в его стенах. Не стоит меня разочаровывать, это понятно? — Так точно. Он кивает и направляется к двери, открывает, делает шаг в приёмную. Смотрит на меня с ожиданием, и я выхожу за ним. Тут уже генерал говорит повседневным тоном, даже доброжелательным: — Давайте, Смит. Будьте на парковке к трём. И возьмите смену белья на случай, если придётся задержаться. Всякий раз меня удивляет эта лицемерная по моим понятиям манера: за закрытыми дверями Сикорски может орать, не разбирая выражений, но перед свидетелями — разговаривает уважительно, особенно с офицерами. Он указывает своему помощнику на кофеварку — тот вскакивает из-за стола, — а я выдаю все положенные армейские ритуалы и наконец-то оказываюсь за дверью. «Смену белья», ага. Ох уж эта армия — огромный муравейник, все в курсе чужих трусов. Личное пространство? Нет, не слышали. Хотя ладно, это я придираюсь, конечно. Не до такой уж степени. Просто что-то я устал, достала эта жизнь на виду. Наверное, жить отдельно, в своей квартире, было бы хорошо… Я бы хоть попробовал, как это. Но сейчас, при свете дня, ночной уверенности как ни бывало. Наверняка Син уже передумал. Пока он рядом, я ещё могу верить в эти наши типа «отношения», но стоит остаться в одиночестве — всё кажется сном, который вот-вот растает. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я просто не заслуживаю такого. На периферии сознания мелькает страх, что Син всё-таки может не выжить, но я отмахиваюсь. В больнице его поставят на ноги, всё в порядке. Но даже если сейчас нормально — наверняка это не последнее его ранение. А если в следующий раз я не успею? Или, скорее всего, меня тут уже и не будет. Ладно, хватит об этом. Сейчас, пока я ещё не уволился, нужно думать о текущих проблемах. Мысли возвращаются к разговору с генералом. Что, если это и в самом деле не совпадение? Розамунда выглядит милой, но я вовсе не уверен, что хорошо разбираюсь в людях. Ведь и в самом деле странно, что девушке пришло в голову лезть через забор военной части — она же должна понимать, что это опасно. Её оправдание звучит вообще бредово — какие-то тетради... Будто в магазине их нельзя купить. А если Син прав, и эмоции заслонили мне реальность? Нет, я должен выяснить правду. Сейчас быстренько разберусь с накопившейся работой, и пора собираться в Данбург.

глава 15. Путь через пустыню

Наплевав на все срочные рабочие дела, первым делом я оглядел кабинет — убедиться, что всё на месте. Вроде и ясно, что лазала здесь Розамунда, теперь уже можно не следить, но всё равно — безопаснее проконтролировать. Син любит порядок, и я должен его обеспечивать. Вторым делом я позвонил в больницу. Ответила, судя по голосу, молодая девушка. Ну, и поскольку я чувствовал себя неловко — вот так спрашивать про Сина, вдруг заподозрит, что он мне не просто коллега, — то не придумал ничего лучше, чем бухнуть ей таким солидным низким голосом: «В соответствии с распоряжением руководства прошу предоставить официальные данные о состоянии здоровья нашего сотрудника». Ну, генерала там упомянул, номера приказов наплёл, всё как положено. По-моему, медичка купилась. А под конец я ещё спросил так угрожающе: «Кто предоставил данные?!» — тут уж она вообще смутилась и проблеяла: «Я…». Еле добился, какая фамилия у этого «я». Сказал, что занесу в протокол. Она такая пищит: «Какой протокол?..», а я эдак сурово: «Военный». Ха, иногда и на работе бывает весело. Не только ж капитану Блэйку тупые шутки шутить, хоть он и считает, что у меня нет чувства юмора. Ладно. С Сином порядок, значит, ждём третьего ноября, когда закончится изоляция. Дела ещё эти… Похоронки на Баума и Малека заполнить, приказ об увольнении Юхаса составить… Приятного мало. Всё-таки я тоже к ним привык немного, уже не просто «имена на бумаге». Стало понятнее, почему Син после этих похоронок всё время такой раздражённый, срывается на каждую мелочь, хоть вообще его не трогай. И всё это время ко мне ломились парни из подразделения Сина — ну то есть нашего, так уж и быть. Всем резко приспичило выяснять какие-то вопросы: то про дежурство, то про выходные, то вообще про юридические тонкости. Только каждый напоследок спрашивает, что именно у нас случилось и как там капитан — мол, всё же будет по-прежнему? Как будто я знаю. Ну, отвечал, что вроде к командованию капитана нареканий нет. Ага, он у нас, получается, единственный человек, к которому претензий быть не должно. Конечно, этого я никому не сказал. Неожиданно поймал себя на том, что вполне спокойно с сослуживцами разговариваю — без напряжения, на равных. Да уж, у меня теперь есть «сослуживцы»... Иногда вспоминаю прошлое и думаю, как я вообще дошёл до жизни такой: сижу в кабинете капитан-майора, в униформе и при погонах, авторитетно втираю «сослуживцам» про новую должностную инструкцию, «ознакомьтесь и распишитесь вот здесь». Безумие. Вспомнил предыдущих мудаков — тех, которые цыкали на меня сквозь зубы и ехидничали по поводу наших с Сином якобы «отношений». Смешно, что они в итоге оказались правы. А нынешний коллектив гораздо адекватнее, да и ко мне относятся вроде бы нормально. Когда уволюсь, будет даже жаль. Немного. Вот чего точно жаль, так это приёмной. Я уже к ней привык. К столу этому. Он уже как будто и мой собственный. И вид из окна. И настенные часы. Не хочу я уходить отсюда. Тем более, что и идти некуда. Кстати о часах! Что-то я тут нюни распустил, а время-то уже к трём! Наскоро приклеив на дверь объявление с номером больницы — пусть сами выясняют, если хотят, — бросаюсь собирать вещи в дорогу. Жаль, что поездка по работе, так что униформа обязательна. Даже у нас, как назло, двадцать пять стукнуло, а там будет ещё жарче. Но зато я заранее вспомнил про перепады температуры и — наконец-то! — сообразил взять куртку на ночь. Приходится бежать, но ровно в три я вылетаю на парковку рядом с КПП. Знакомая компания: Гимли — чуть дальше, спокойно ждёт в тени бронированного фургона болотного цвета, а Розамунда и Като скучающе топчутся перед кабиной. При виде меня оживляются, а рядовой позы не меняет. Ну и правильно, чего суетиться. Всё-таки повезло мне, что Главный назначил его, а не какого-нибудь малолетку, с которым пришлось бы нянчиться, потому что сначала он вздумал фоткаться со змеёй, а потом она его укусила. А, погодите, Гимли вообще-то тоже малолетний... Ну, зато ведёт себя как нормальный рассудительный мужик. Наверное, наличие мозгов всё-таки не от возраста зависит. Женская часть данбургской делегации — в одинаковых платьях: длиной до колена и оборки по подолу, только у Като в голубых и розовых цветах, а у Розамунды ярко-жёлтое. Ну, и у медички, конечно, ещё кобура с пистолетом — диссонирует с летним нарядом и голыми руками. Бросается в глаза, что они одного роста, но девчонка более угловатая и плоская. Сегодня без наручников, уже хорошо. На солнце волосы выглядят тёмно-рыжими, тут и там вспыхивают красной медью. Гораздо красивее, чем казались в ночном сумраке. Да и уложены аккуратно, волнами. Хм, так, глядишь, Розамунда бы сошла за более взрослую — и даже кокетливую — девушку, если бы не глупый цыплячий сарафан. Скорее всего, это медичка ей дала, по жаре тот закрытый комбез был бы как парилка. Наверняка он лежит в одной из двух чёрных сумок, обмякших на земле у переднего колеса фургона. Догадались взять тёплую одежду? Решаю не уточнять — я хоть и ответственный за мероприятие, но всё же не хочу уподобляться Главному и спрашивать про сменные трусы. Когда подхожу, Розамунда улыбается мне радостно, и от этого, а также от её осунувшегося вида, становится неловко — как я мог поверить генералу и подозревать её? Глаза вон словно бы опухшие, может, плакала. Или всё же притворяется? Манипулирует? Прислушавшись к ощущению её сознания, решаю, что нет. Усталость такая, словно она несколько ночей вообще не спала. Чувство неопределённости и страх давят. Радость при виде знакомого человека, то есть меня, вполне искренняя. Наверное, нужно поддержать хотя бы эти крохи её воодушевления — не хочется всю дорогу слушать, как она ревёт. Только как? Я не умелец говорить, особенно с девчонками. За неимением подходящих слов прикасаюсь к её сознанию — типа, приветствие. В ответ она снова улыбается. Остальные здороваются со мной, кажется, доброжелательно. Это хорошо, а то ехать нам долго. Като мне даже улыбается. Я раньше особых дел с ней не имел — сидит себе в медкаюте и всё, — но после вчерашнего проникся более тёплыми чувствами. Глядишь, такими темпами скоро друзей заведу. Шутка. — Ну что, Рози, полезли в домик? — тон у Като подчёркнуто позитивный, будто ездить в кузове армейского фургона — крайне увлекательное занятие и предел мечтаний любой девушки. Розамунда вздыхает и послушно идёт к кузову, забирается внутрь, медичка — за ней, и подошедший Гимли закрывает замок. Ничего, осталось только потерпеть до Данбурга, а потом для неё эта военщина закончится. Надеюсь. Рядовой направляется к водительскому месту. И снова — на солнце его волосы блестят будто в рекламе шампуня. Чёрт, вроде пустяк, а меня любопытство разбирает! Не могут волосы от природы так выглядеть. Или могут? Вон у отца Сина тоже чёрные и вьются, но они с виду обычные. Запрыгиваю на пассажирское сиденье. Даже жаль, что я получил права только на легковые автомобили, порулить фургоном не дадут. Ну ладно, зато отдохну, посмотрю в окошко… Через пару часов начинается однообразный пейзаж пустыни: белёсое, словно вылинявшее небо, блеклый песок, сухие колючки и лениво путешествующие перекати-поле, тут и там жёлто-серые камни. В основном небольшие, на которых иногда сидят мелкие коричневые ящерицы, но встречаются и огромные валуны, непонятно как сюда попавшие — до гор далеко. Чем дальше, тем солнце светит ярче, разогревая всё вокруг: машину, воздух, даже небо, которое выцветает ещё больше и становится белым. Через час дышать уже нечем, несмотря на кондиционер, потому что дали нам какое-то старьё. Ох уж генерал: заливал про вертолёт, а в итоге даже приличный фургон зажмотил. Нет, понятно, что новые машины наверняка расхватали. Это уж как обычно — кто успел, тому и счастье. Да и если какой выезд, то толпе мужиков в полном обмундировании нормальный кондей нужнее, чем нам. Тем не менее, в этом пекле разумные соображения не утешают. Проверяю карту. — Через километр заправка. Остановимся. Гимли кивает. Стоит открыть дверь кабины, в лицо бухает раскалённым воздухом — я аж непроизвольно задерживаю дыхание. А кондей-то у нас не такой хреновый, как мне казалось. Зато на улице ноги размять можно, и в здании заправки — пыльно-серый кубик — есть туалет. На много километров вперёд удобств больше не предвидится. Так, а что это Розамунда смотрит на меня с ожиданием, и Като приглашающе кивает? Я, конечно, понимаю, что девочки любят ходить в туалет толпой, вместе веселее, но тут, спасибо, откажусь. — Идите, мне и отсюда видно. Рядовой, зайдите с той стороны, держите окно в поле зрения. Когда все по очереди посетили вожделенное заведение — фух, ну там и прелая вонь, а вода из крана течёт тонкой ржавой струйкой, — я указываю на магазин. — Нужно перебить впечатление. Как насчёт мороженого? Розамунда тут же выпаливает с детской непосредственностью: — А бутерброд можно? Есть хочу ужасно. Мы все переглядываемся, и я киваю. — Хорошо. Командировочные в наличии, так что поедим как следует. — И кофе нужен, — подаёт голос Гимли, — а то ехать долго. — И мне, — добавляет Като. — Не выспалась сегодня. Ясное дело, если она вчера уехала на пару с Юхасом. Внутри магазин оказывается приличнее, чем можно было бы ожидать. Как говорится, бедненько, но чисто. И хозяйка — смуглая дама неопределённого возраста — доброжелательная, вызывает симпатию. Все оживлённо изучают меню, наперебой тычут пальцем в витрины, обмениваются улыбками — атмосфера явно полегче, чем была в прошлый раз, в лазарете. Гимли и Като вообще на «ты», словно хорошие приятели, — когда успели-то? Жаль, Сина здесь нет, думаю, ему бы понравилось. Всё-таки приключение. Прав он, конечно, в таких моментах есть своё обаяние. На фоне общего веселья бросается в глаза, что Розамунда время от времени задумывается о чём-то, ковыряя свою порцию. Поглядывает на меня. Но молчит, так что я тоже инициативу не проявляю. По идее, сейчас, когда она увлечена мороженым, — подходящий момент, чтобы попробовать залезть ей в голову. Но я тяну. Наверное, боюсь. Я привык, что от людей стоит ждать только плохого, привык разочаровываться. Если увижу в её сознании ложь и подлость, назад пути уже не будет. А как жить в мире, в котором даже такая с виду невинная девушка — бах! — и оказывается внутри насквозь гнилой? Нет, подожду до вечера. Пусть она пока ещё побудет обычной девчонкой. Лохматой — от раскалённого ветра причёска снова как одуванчик, — в цыплячьем сарафане и с тёмными пятнами пота под мышками. Прикупив необходимое на следующий привал, загружаемся обратно. Солнце уже вечернее, не так печёт, но фургон разогрелся хуже ада. После улицы, где время от времени пролетает ветерок, обдувая наши влажные от пота физиономии, залезать обратно не хочется — сжимаются и лёгкие, отказываясь дышать горячим спёртым воздухом, и желудок, разнежившийся после еды. Как бы нашу женскую половину в кузове тошнить не начало. — Вот, держите пакеты. Если что, сразу стучите. Като кивает, а Розамунда с опаской изучает бумажный пакет, держа его в вытянутых руках. На всякий случай поясняю: — Он ещё пустой. — Фу! — она кривится, пытаясь отставить пакет ещё дальше. Я хочу было сказать, что лучше так, чем на одежду, но на этом моменте мой собственный желудок протестующе сжимается. Нет, пора закрыть тему. Дальше всё-таки обошлось, и пакеты не пригодились. А когда в девять вечера мы останавливаемся на привал, уже стемнело и похолодало, можно жить.

глава 16. Под звёздами

Животных поблизости не слышно, но на всякий случай мы устраиваем стоянку рядом с нагромождением больших валунов — если что, можно будет забраться наверх. Оставив фургон проветриваться, мы с рядовым разводим костёр, пока Като и Розамунда растягивают вокруг брезент, чтобы сесть, и вытаскивают из сумок тёплые вещи. Они там в кузове уже и переодеться успели: девчонка — в свой комбинезон, а Като — в джинсы и свитер. Даже удивительно: совсем недавно мы с облегчением открыли окна машины, стараясь поймать больше этого чудесного прохладного воздуха, а сейчас уже и я подумываю о куртке. Небо над головой усыпано ледышками звёзд, от этого кажется даже холоднее. Тем приятнее следить за медленно разгорающимся пламенем. Чуть слышный шелест бумаги, по которой скользит огонь — жадно, но плавно и как-то… изящно? Чувствуется, что ему хочется схватить в одно мгновение, присвоить всё, целиком, поглотить без остатка, но он растягивает удовольствие. Хм-м, это похоже на секс… Ну, один из его вариантов — медленный и тягучий. Самый жаркий. Это вам не спринт-перепих, когда не успел почувствовать возбуждение, как уже мелькнуло что-то там, всё, расходимся. Нет, здесь аж дыхание перехватывает, пальцы дрожат от нетерпения, но ты сдерживаешься, тянешь, сколько получится… Раньше, до Сина, я бы даже не подумал, что так бывает. Да и не понял бы — чего там делать-то столько времени? Целовать?.. Чо?.. Вдруг замечаю чьё-то присутствие в голове — словно сознания касаются чужие пальцы, а Сина здесь, между прочим, нет — и просыпаюсь от своих мыслей. Перевожу взгляд с огня на Розамунду, сидящую напротив, многозначительно покашливаю. Девчонка делает вид, что это к ней не относится: увлечённо крутит какие-то прутья, вроде бы металлические, протягивает один мне. На него насажен светлый шарик. — Что это? — Пастила, — тон удивлённый. — Я не люблю сладкое. — Она с сыром. Сырные конфеты? Кто придумал такое извращение? Улыбнувшись при виде моей скривившейся физиономии, Розамунда тычет прутом в огонь. — Вы что, никогда пастилы не видели? Сладости и костёр. Это сочетание что-то шевелит в памяти. Я читал о таком, очень давно. Роман. После катастрофы осталось несколько подростков, они охотились на больших зубастых ящериц и плели сети для рыбалки, а вечером жарили на ужин то ли зефир, то ли мармелад… Этого момента я тогда не понял. Нас из приюта редко вывозили, в основном по музеям, а в магазины вообще не пускали — нефиг любоваться на вредную еду, всё это изобретение дьявола, — так что пастилы я и в самом деле никогда не видел. В те годы нас, конечно, кормили, но больше кашами всякими, так что я, читая описание быта тех подростков: фрукты, запечённая на костре рыба, сочные куски мяса, — просто обтекал слюной. И меня возмущало, что вместо этого сытного изобилия они на ужин едят какие-то жареные сладости. Ясно же, что такая ерунда не сравнится с мясом. Тем временем и рядовой, и Като тоже вооружились прутьями с пастилой — запах необычный, но вроде не отталкивающий. Можно было бы попробовать. Однако, когда начинают есть, я так и не решаюсь попросить, даже рот не могу открыть, словно челюсть заело. Чёрт, я никогда не научусь просить о чём-либо… Ладно, обойдусь, не особо и хотелось. Чтобы отвлечься от жующих людей вокруг, я рассматриваю небо. Син был прав: в пустыне звёзды особенные. Всё огромное пространство над головой сплошь покрыто огоньками. Есть яркие — лидеры, сразу видно. Заявляют о себе, не стесняясь. Есть россыпи бледненьких — будто веснушки на лице. А слева тянется светло-молочная полоса нашей галактики. Почему-то это напоминает большой стол, усыпанный крошками после обеда. Наверное, странная ассоциация. Звёзды — такой романтический образ, а мне мусор представляется. С другой стороны, такое «принижение» космоса помогает справиться с беспокойством — сидеть под безбрежным небом, наполненным огромным количеством планет, неуютно. Лично я бы предпочёл разбить лагерь под прикрытием валунов. Однако здесь я не один, большинство решило, что хотят звёзды. Ладно, если не думать о размерах вселенной, а представить, что это просто точки или чёрствые крошки, то я могу потерпеть. Я не привык к открытому пространству. И к виду звёзд. Даже странно: половину жизни — может, и больше — я провёл в космосе, мы постоянно болтались в этой бесконечной пустоте, скрываясь от полиции и военных, но я не обращал внимания на этот факт. В помещении трудно поверить, что ты куда-то там летишь, даже если ощущаешь вибрацию двигателей. Да и сейчас то же. На военных кораблях маленькие иллюминаторы есть только в рубке пилотов — дань традиции, — но туда без особой надобности не пускают. Зашёл на планете, вышел на планете. Разница незаметна. Глядя на все эти звёзды над головой, не верится, что я где-то там бывал. Ещё и звуки эти... Днём здесь только ящериц можно увидеть, зато ночью — то воет издалека, то шуршит словно бы неподалёку... Не то чтобы я боялся животных, но неожиданный шум напрягает. — Лейтенант, вы курите? — Гимли роется по карманам. Качаю головой. — Что у тебя там? — оживляется Като. — «Звезда Самарканда». Крутить умеешь или сделать тебе? Медичка пересаживается к Гимли, и они, оживлённо перешёптываясь, раскладывают на коленях вытащенные рядовым предметы. — А меня спросить? — обиженно тянет Розамунда. — Так! — Като поднимает голову. — Детям не положено. — Ну и ладно! Я, между прочим, здоровье берегу! Вскоре Като поднимается, тянет рядового за рукав. — Мы отойдём покурить. Рассеянно наблюдая, как они уходят в темноту, я вдруг вспоминаю задание Главного. Лезть в голову Розамунды по-прежнему не хочется, но ведь надо. Нужно убедиться точно. Если окажется, что Син чуть не умер по её вине, я... Честно говоря, я не знаю, что тогда делать. Тем временем девушка быстро подползает ко мне по брезенту — гибкая, юркая, как настоящая ящерица, — замирает рядом и шепчет: — Отпустите меня, пожалуйста. Пока они ушли. Мне нельзя в приют. Вы же знаете. Я не могу, я всё равно сбегу. Или ещё что сделаю. Другим, может, и ничего, а я не могу. Ну пожалуйста! Она заглядывает мне в глаза, и я, опешив, мямлю: — Куда я тебя отпущу посреди пустыни? Она явно воспринимает это как согласие. Воодушевлённо продолжает: — Я спрячусь и пережду, пока искать будете. А потом уйду куда-нибудь. Назад, на заправку. — Ты понимаешь, сколько это километров? Хочешь, чтобы тебя съели? Или днём от солнечного удара свалиться? Чёрт, зачем я вообще что-то ей аргументирую, будто и вправду собрался отпустить? Наверное, от удивления. Но Розамунда упрямо шепчет: — Ну и пусть! Лучше здесь умру, но обратно я не вернусь! Склоняю голову, заглядывая в её лицо, но она смотрит на костёр. — Может, расскажешь? Поодаль бухает весёлый смех Като и Гимли. Несколько минут девчонка кривит губы, наконец цедит: — Вы знаете. — Не знаю. Расскажи. И неожиданно она со злостью показывает мне яркий — гораздо ярче, чем в моей памяти, — образ: спальня казармы, стены мерзкого зелёного цвета, мужские голоса и грубый смех, я стою на коленях, парни вокруг расстёгивают штаны, а рыжий тычет стояком мне в губы. Блядь, я потом полчаса с мылом тёр, и всё казалось, что чувствую на губах эту дрянь. И ещё запах — вроде лёгкий, но от него не избавиться. Ненавижу. Розамунда прижимается к моему боку и торопливо шепчет: — Только вы их убили, а я так не умею. Но я там больше не буду. Хоть в окно прыгну, хоть как. Отпустите меня, а? Скажете, что я в туалет отошла и сбежала. А я спрячусь и пережду. — Как ты залезла так глубоко без моего разрешения? Я точно при тебе об этом не думал. — Почувствовала знакомое. Потянула, а оно и вот. — Сейчас? — Не, тогда ещё. В первый раз. Невольно выдыхаю от облегчения: сегодня я почувствовал лишь короткое прикосновение, и мысль, что она настолько быстро перерыла мои воспоминания, заставляет чувствовать себя уязвимым, а я ненавижу это ощущение. Но тогда, в суматохе «охоты», я вполне мог не заметить, как она копается в моей голове. Я настолько привык ощущать Сина, что, скорее всего, не обратил внимания на чьё-то присутствие. Хотя всё равно противно. — Вы говорили ему про это? — в глазах Розамунды блестят отсветы пламени. — Кому? О чём? — Ему, — она смотрит на меня укоризненно. — Вы же вместе. Вы сказали ему про них? Конечно, хочется отпираться, но смысл? — Да. — И как? Сильно злился? Качаю головой. Впрочем, что там было злиться, если они уже были мертвы? Девчонка отворачивается к костру, молчит, кутается в куртку. Потом тяжело вздыхает. — Мой бы взбесился. Звучит солидно — «мой». Прям как взрослая. Кошусь на её лицо, освещённое пламенем: — Он был там же? — Не. Он другой. Лучше. — Нет, я не имел в виду, что он… В ответ на моё смущение она улыбается: — Я про то, что он не из приюта. Он другой. Смелый. И сильный. Поднимаю брови в шутливой обиде: — То есть я — не смелый и не сильный? Губы Розамунды вздрагивают в мимолётной улыбке, но она смотрит на огонь по-прежнему серьёзно. — Снаружи — да. А внутри вы как я. Хоть вы и можете их убить. Это всё равно… — она машет ладонью, подбирая слова, — остаётся внутри. Как будто гнилое яблоко. Извините. — Наверное. Странно слышать от такой худышки-малышки подобные идеи. Тем более странно соглашаться с ними — но я и в самом деле понимаю, что она имеет в виду. Вся эта херня типа «То, что тебя не убивает, делает сильнее» только звучит красиво, а в жизни не работает. Розамунда вздыхает так тяжело — словно старуха, прожившая долгую и не самую радостную жизнь. — А с ним не было всего такого. Поэтому он сильный…. Девушка резко обрывает фразу и, испуганно вздрогнув, бросается на своё место. Из-за камня на границе видимости показываются чёрные силуэты. Я тоже непроизвольно напрягаюсь, но через пару мгновений становится ясно, что это всё-таки Гимли и Като. Опускаются у костра рядом — до меня доносится ароматно-травяной запах. Тем временем мы с Розамундой старательно изображаем занятость: я подбрасываю в огонь топливо, а она насаживает пастилу на прут. — Ну, лейтенант, — Гимли расслаблено ухмыляется, — когда приказ к отбытию? Медичка тоже смотрит на меня — будто бы с надеждой. Покосившись на девчонку, говорю непринуждённо: — Может, нам не торопиться? Погода хорошая… Като и рядовой переглядываются с улыбками, а я при виде их реакции продолжаю более уверенно: — Днём было так душно, госпожа Розамунда чуть в обморок не упала. Девушка громко заявляет: — Я и упала. В туалете. Голова до сих пор болит. Медичка подхватывает: — А рядовой Гимли в темноте на ядовитый кактус наступил. Лучше подождать и убедиться, что нет последствий. — Так точно, — Гимли вытягивает ногу к костру и показывает на штанину. — Вот! Я киваю: — Значит, пойду сообщу, что в целях безопасности мы переночуем здесь. Подъём в пять. А пока свободное время. Розамунда радостно мне улыбается, Гимли потягивается и издаёт довольный рык. Я поднимаюсь и топаю к передатчику. Хорошо звонить в часть ночью — никакого тебе начальства, только дежурный, который равнодушно подтверждает, что принял сообщение. Когда я возвращаюсь к костру, Като роется в своей сумке. — Лейтенант? Погреться? — она достаёт флягу и залихватски взмахивает ею. И медичка, и Гимли смотрят с явным ожиданием, но я качаю головой: — Я подежурю. А вам, само собой, запрещаю, но если зайдёте вон за тот камушек — проконтролировать, к сожалению, не смогу. Они довольно переглядываются, и рядовой снова достаёт из кармана свой «Самарканд». Накручивают впрок. Уходят. Розамунда вскакивает, но я тут же оказываюсь рядом и сжимаю её руку. — Сядь, пожалуйста, обратно. И если не хочешь наручники, лучше не рыпайся. Она смотрит с возмущённым недоумением. Всё же опускается на брезент. Я сажусь рядом. — Я не собираюсь отпускать тебя на верную смерть. И также не собираюсь огребать люлей за то, что потерял несовершеннолетнюю мутантку… — Так нельзя говорить! «Генномодифицированная гражданка»! — Что, лучше нас, простых мутантов? Ну ладно, потерял гражданку посреди пустыни. Как ты себе это представляешь? Приду к генералу и скажу: «Вы знаете, она просто — раз! — и исчезла у меня на глазах»? В общем, давай рассказывай, и я подумаю, что можно с этим сделать. Девушка молчит, сопит сердито, так что я начинаю сам: — Значит, твой парень не из приюта. А откуда? Он будет тебя искать? Что вообще происходит? Помявшись, она бормочет: — Да он мне не парень… Ну, то есть… Ну, он мне нравится, но он… В общем… — Не генномодифицированный гражданин. Не знаю, почему у меня это вырвалось, но Розамунда понуро опускает голову, так что, очевидно, я угадал. — Ага. Ему Анна нравится. У неё вон даже имя нормальное. И рост. И она красивая, не то что я, — она раздражённым рывком протягивает к огню руки и растопыривает пальцы без ногтей. — С вот этим всем. Отвращение в её голосе отдаётся внутри настолько знакомым чувством, что я не могу удержаться — хватаю её запястье, сжимаю холодные пальцы в ладони. Такие тонкие. Подушечки кажутся чуть влажными. — Так, прекращай! Ты вполне симпатичная. Очень даже милая. — Вы откуда знаете? Вы же… с начальником своим. Смотрю на неё с насмешливым возмущением: — Я вообще-то нормально в девушках разбираюсь, не волнуйся. — Как это? — она хмурится. — Вот так это. Но речь не про меня. Значит, у вас там есть Анна, и этот парень, и ты… И всё это происходит — где? Розамунда снова склоняет голову, но всё же бормочет чуть слышно: — Цирк. «Комета». Гастроли цирка в соседнем городе. Главный недавно говорил Сину, что ему нужно уйти пораньше, чтобы свозить туда внуков. — Почему ты не хотела говорить, что оттуда? Она выпаливает — неожиданно громко, в голосе слышны слёзы: — Потому что я не оттуда! — понижает голос до шёпота: — Я из приюта в Миреле. Прикасается к моему сознанию и высыпает обрывки образов: гулкий светло-зелёный коридор; какие-то девчонки смеются над ней, толкают; женщина с сурово поджатыми губами хлещет линейкой по ладоням — резкая боль и потом жар; тёмная комнатушка типа кладовки — тяжёлое дыхание над ухом, сильные руки удерживают и лапают между ног. За последний образ я цепляюсь, но она сразу убирает его. Понятно только, что это взрослый мужик, старый по её понятиям. Не постоянный работник, а приходящий, как будто техник или… В её сознании мелькает ничего мне не говорящее слово «настройщик». Да, в таком случае руководству приюта и предъявить нечего — они скажут, что это была случайность, человек со стороны… А в целом обстановка удивительно похожа на мой приют, за двадцать лет суть не изменилась. Разве что у нас я всё же не слышал, чтобы девчонок так зажимали, — монашки если бы прознали, то порвали на месте. Ну да, продать в бордель могли, а в стенах приюта — ни-ни. То есть, конечно, подтверждений про бордель у нас не было, только разговоры и слухи: мол, за определённую плату забирают в семью, но люди там подставные. До сих пор иногда вспоминаю всё это и думаю — правда или нет? Хочется верить, что это была просто болтовня, страшилки. А в другие моменты — как сейчас, когда во мне ещё отдаются эмоции Розамунды, — кажется, что это вполне могло быть правдой. Однако есть и важное — для меня — отличие: у нас мутантам не разрешали иметь необычные имена. Мне недавно Берта впихнула статью по истории борьбы за права генномодифицированных, пришлось читать. Но кстати, я не пожалел, многое из моего детства стало понятно. Началось всё с Айнарда Лозински, главы радикальной группировки «Солнце», — он взял имя в честь какого-то древнего вождя, чтобы подчеркнуть своё отличие и показать, что мутанты больше не собираются прятаться и стыдливо молчать о том, что они другие. Сначала в «Солнце», а затем и в других группах началась повальная мода на архаичные имена. Со временем революционный порыв стал обычаем, даже нормальные родители называли детей-мутантов в таком же духе. А вот потом, как раз в моём детстве, приняли нашумевшее постановление о том, что, мол, хватит потакать этому социальному разделению, нужно растить всех детей вместе и делать акцент на их схожести. Идея, может, была неплохая, но реализация подкачала. Например, могли отказаться вносить «нестандартное имя» в свидетельстве о рождении — при этом общего списка таких имён не было, решали прямо на месте, что, естественно, вызывало раздражение родителей. В приютах тоже стали продвигать новую стратегию: нужно называть ребёнка обычным, распространённым именем и делать вид, что он не отличается от других. Я так понимаю, меня поэтому переименовали в Эрика. А ещё я помню, что категорически нельзя было говорить о мутациях, например, о том, что у меня странные глаза, — это оскорбительно и неполиткорректно. Ну, то есть дать в зубы было нормально, «это же мальчишки», а вот если во всеуслышание пошутить типа: «Эрик, что-то ты сегодня бледный...», то могли наказать. Сейчас от этого подхода уже отказались. Наверное, поняли, что тактика «делать вид, что проблемы не существует» ни хрена не работает. Впрочем, судя по образам в сознании Розамунды, прогресса как не было, так и нет. Ну, зато она хотя бы осталась при своём имени. Пока я сижу в своих мыслях, девушка тоже молчит. Поднимает с земли прут и ворошит костёр, он в ответ зло трещит и сыпет искрами. — Ладно, я понял, приют хреновый. Дальше? Она мнётся, вздыхает, затем, решившись, тараторит: — Там забор высокий, но я могла перелезть. Там такое место у реки, ну, там были... всякие, у них еда была. А так — возвращалась обратно. А потом смотрю — девчонка какая-то незнакомая. В платье. Ну, я сказала, чтоб она тут не ходила, потому что опасно. А она такая — тсс! — и юбку задирает, а там ножи. Она в цирке ножи бросает. Ну, и я как-то… В общем, пошла с ней. Она сказала, может, меня возьмут, если я так лазать умею. Типа, необычно. Мысль о том, что Розамунда трахалась со «всякими» за еду неприятно отдаётся внутри. Хотя я ей никто, чтобы поучать. Да и вообще, я-то сам хорош с какой стороны ни глянь, а собрался кого-то учить жизни! И сейчас она уже не там. Но ведь она, скорее всего, снова пойдёт по этой дорожке? Что сработало раз, будет работать и дальше. Чёрт... Однако я всё же удерживаюсь от нотаций. Посмотрим, как пойдёт дальше, если действительно удастся ей помочь, тогда уже смогу и сказать что-либо, а пока что любые мои «советы» — всего лишь бухтёж постороннего человека. — То есть ты сбежала из приюта и теперь ездишь с цирком. Розамунда кивает. — А по окнам зачем лазаешь? Она кутается плотнее в куртку — снова похожа на нахохлившегося воробья. — Да это случайно. Анна купила помаду, а Томео выбросил. И вообще ругался. Сказал, рано ей про это думать. — Это тот парень? — Да нет! Это директор. А Алеку помада понравилась, она для него и купила. Ну и она плакала, а денег больше нет. А у меня тоже нет, я тогда купила карандаши, дорогие, всё потратила. Как раз перед этим. Ну, я и залезла… в окно… В магазин. — За помадой для Анны. — Ага. И как-то… Так и пошло. Вот, — она выпутывает руки из куртки, достаёт из-под комбинезона цепочку с маленьким блестящим шариком и показывает мне. — Томео бы не разрешил. Я ей тоже взяла, а он увидел, а она сказала, что нашла. — Однако в военной части украшений нет. Она бормочет всё неохотнее: — Это Алек нас поймал. Ну, сказал, прикольно, что я так могу. И, типа, спорим, что я высоко не залезу. А самое высокое это у вас. — Прям уж у нас? На обычный дом не судьба лезть? Или это тоже он предложил? Розамунда не отвечает, но почему-то мне кажется, что я прав. И от мысли, что какой-то малолетний идиот — не мутант, конечно, а «нормальный»! — сказал ей лезть в военную часть, а эта дура и полезла — ну конечно, потому что он ей нравится! — меня разбирает злость. — Повелась на слабо? Серьёзно? Знаешь, я тебе, конечно, никто, но всё-таки скажу: думай в первую очередь о себе. Если бы мы тебя не схватили, тебя бы застрелили, понимаешь? Я серьёзно. Прострелили бы тебе башку, и что бы этот твой Алек сказал? Думаешь, плакал бы по тебе? Что-то я сомневаюсь! Мне кажется, он бы сказал: «Да и ладно, сама дура. Никто не заставлял её туда лезть», — потому что так оно и бывает. Всем плевать! Ты сама должна о себе думать, — я перевожу дыхание и неожиданно даже для себя добавляю тише: — Он бы всё равно не оценил. Вот тут нахохлившаяся Розамунда зло выпаливает: — Да знаю я! Думаете, совсем тупая? Я же вижу, как он на Анну смотрит. А на меня — как на таракана какого-то. Типа, да, прикольно, но мерзко. Просто… Просто лучше хоть что-то, чем вообще ничего! Она обрывает тираду и всхлипывает. Желание поучать окончательно тает. Помявшись, я всё же неловко похлопываю её по плечу, которое так сразу и не нащупать в мягких глубинах куртки. — Ладно. Хорошо, что всё хорошо. Ну и давай дальше. Ты доказала, что можешь. Зачем снова полезла? Что, прям за гроссбухами? Серьёзно? — Я хотела на краски накопить. Металлик, красивые такие. Мне для комикса. Будущее, там, футуризм, все в такой одежде… ну, типа металлической, короче. А они дорогие. Я подумала, если на тетрадках сэкономить, быстрее накоплю. Потом мы бы уехали и всё. — Кстати да, а когда этот ваш цирк должен уехать? — Да уже. Вчера. Поодаль раздаётся шум шагов. Я тут же отодвигаюсь от Розамунды и, схватив с брезента прутья и упаковку пастилы, пихаю ей в руки. Подчёркнуто громко говорю: — Ну так что, покажешь, как это жарить? Девушка подхватывает как ни в чём не бывало, тоже громко: — Вы, главное, прямо в огонь не суйте, а то сгорит. Сначала железку погрейте… — она крутит прут над костром. — Вот… Потом надеваете… Походка и Гимли, и Като стала заметно более нетвёрдой относительно момента, когда они уходили. Опускаются тяжело. Уже не разговаривают, только улыбаются довольно. Медичка — глядя на костёр, а Гимли и вовсе растянулся на брезенте, руки под голову положил и радуется на звёзды. — Куда вы?!.. — Розамунда дёргает к себе мою руку с прутом и пастилой. — Ну вот, сгорела… Я ж говорила — недолго нужно. — Извини. У меня проблемы с готовкой. — Дайте я. Охотно отдаю прут, девчонка принимается счищать с него горелую пастилу, а я с нетерпением поглядываю на Като и Гимли. Однако они, судя по всему, больше уходить не собираются. Ночь уже вовсю морозит, а «подогрев» у них, видимо, закончился. Это раздражает, мы-то разговор не закончили. Я уже было хочу перейти на телепатию — но останавливаюсь. В конце концов, почему мы с Розамундой должны скрываться? Даже поговорить не имеем права? Может, для разнообразия мутантам пора прекращать всё время прятаться, как будто мы делаем что-то постыдное или запрещённое. Так что я поднимаюсь с брезента и тяну девушку за собой. — Мы отойдём. Нужно поговорить. Гимли даже не отвлекается от созерцания звёзд, а вот Като фокусирует взгляд на мне. Смотрит на Розамунду. И снова на меня — прищуривается с подозрением. А меня — после сегодняшних разговоров, всех этих воспоминаний — бухает злостью. Тоже мне, защитница нашлась! Будто я тут маньяк озабоченный. Почему всегда бывает так, что нормальных людей подозревают, а тех, кто на самом деле зажимает в углу полапать, нет? Я почти уверен, что этому «настройщику» из приюта Розамунды исправно оплачивали работу и приглашали приходить ещё, хотя вряд ли она была единственной, кого он затаскивал в тёмные углы. У таких ублюдков нюх на тех, кто не будет ни сопротивляться, ни жаловаться. — Так, давай без этой хуйни! Как в сортир вас вести, так сойду, а поговорить нельзя? Нам нужно обсудить, как живётся мутантам в приютах для нормальных детей. Като сразу впадает в пьяную жалость: — О, детка! Ты из приюта? Сочувствую… Да-да, конечно, на словах все такие сопереживающие, а как помочь — отворачиваются и делают вид, что ничего не замечают. Только и умеют строить из себя высокоморальных спасителей, особенно там, где угрозы никакой и нет. По ходу я поторопился считать Като нормальной. Однако, так и быть, я сдерживаюсь — какой смысл всё это говорить? — только раздражённо рычу: — Мы в машине посидим. Розамунда топает к пассажирскому месту, а я забираюсь на водительское и включаю обогрев. Даже лучше, чем у костра. — Так что этот твой Томео и другие? Может, они бы тебя удочерили? Жила бы с ними официально. Она задумывается. Неуверенно качает головой. — Не. Они, конечно, нормальные, но… Они все между собой, а я им что… Это же документы, ходить там… Они не будут так морочиться. — Я мог бы с ними поговорить об этом, вдруг... Она хватает меня за рукав и выпаливает: — Нет! Не надо так делать! Томео ругаться будет, что я у вас тетрадки взяла, а потом про них сказала. Он вообще был против меня брать — типа будто они меня украли. Говорил, им проблемы не нужны. Обещайте, что не скажете! — Но если не договориться с ним, то официально вернуться туда не получится. Она устало пожимает плечами — снова кажется такой взрослой — и отворачивается к тёмному окну. Чёрт, как угадать, какие слова помогут? Сознание плавится после дня на жаре, бессонной ночи перед этим, пиздецовой «показательной операции» ещё раньше, а ведь до неё я тоже не выспался... А, теперь ясно, почему у меня в голове ванильное желе вместо мозгов. Ээ... Ладно, смиримся с тем, что успокаивать девчонок я не умею, не стоит и пытаться. Значит, нужно предложить решение. Но такое, чтоб оно её устроило. А как это угадать? Да бля, какой-то замкнутый круг! Осторожно, будто иду по минному полю, начинаю: — То есть… Ты не хочешь туда возвращаться. И какие есть варианты? Бегать по пустыне я тебе не дам, это точно. Она молчит. Чуть слышный всхлип. Сердце противно сжимается. — Так, подожди убиваться! По крайней мере, это не Мирель, а Данбург. Приют для мутантов — это уже лучше. Она выпаливает, не скрывая слёз в голосе: — Чем?! Они сейчас найдут мою фамилию и сдадут обратно! — Может, и не сдадут. Нужно подумать. Ага, если бы только я был способен сейчас это сделать. Син, как назло, в больнице, посоветоваться не с кем. Варианты, варианты... Так, у него в Данбурге есть семья, знакомые… Что это даёт?.. Розамунда вдруг перебивает мои мысли: — Не надо ему говорить. И вообще, я только вам это всё сказала. — Почему? Вообще-то он нормальный. И мог бы помочь. Она пренебрежительно дёргает плечом: — Он взрослый. Взрослые такого не понимают. И тут до меня доходит. Так вот почему я сразу понравился ей больше Сина. Ну, если не считать, что он укусил её за ногу и кровожадно облизывался при этом. А ещё она, видимо, рассудила, что раз я по мужикам, то безопасен для неё. Пытаюсь сдержать улыбку, но она предательски расползается по лицу. — Вообще-то я старше капитана. Просто так выгляжу. Розамунда уставляется на меня с недоверием, которое тут же переходит в испуг, и я успокаивающе выставляю ладони: — Так-так, погоди! Мы с тобой разговаривали, всё было нормально, ведь так? Я тебя не трогал и ничего такого. Да, я старше, и что? И кстати, зря ты судишь по возрасту, это не показатель. Уроды могут быть всякие. Но она всё равно уже отодвинулась на край кресла, подальше от меня, нахохлилась и только глазами хлопает. Ну вот, я всё сломал — при этом даже там, где вообще не ожидал. Вздохнув, начинаю строить доверие опять с нуля: — Между прочим, от взрослых тоже толк бывает. Они могут и решать проблемы, а не только создавать. — Ну так и решите! — да, тон у неё стал заметно более недоброжелательным. А вообще, меня тоже всё это заебало. Как будто у меня своих проблем нет! Одной я должен доказывать, что не извращенец, другой — решать её проблемы, пока она будет выливать на меня своё недовольство. Достали. — Не хами. Я тебя не заставлял к военным лезть. Да, жизнь у тебя не очень, но это не повод срываться на тех, кто хочет помочь. — Извините… Некоторое время мы молчим, слышен только тихий шелест обогревателя. Ладно уж. Нужно что-то сказать. В конце концов, я тут взрослый мужик, взялся помогать — нужно помогать. Даже если в итоге никто не оценит. — Сейчас мы в любом случае едем в Данбург. В приюте веди себя адекватно, не пытайся сбежать. Не нужно бесить военных ещё больше. Будешь действовать как разумный человек — я постараюсь помочь. Но если начнёшь выкидывать ебанутые фортели, я за такое вписываться не буду. Это ясно? Розамунда мелко кивает. А вот остальное... Нет, сначала я должен убедиться. Тяжело вздохнув, продолжаю: — Это всё, о чём мне стоит знать? — А что? — Ну, может, ты случайно забыла сказать, что в части не только гроссбухи брала? Лазала по документам?.. Продавала скопированную информацию?.. — Не, ничего такого, — она мотает головой. — Хорошо. Если это правда, тогда покажи мне. Всё полностью, начиная с того, как ты сбежала из приюта. Чтобы я был уверен. Телепатическая связь надёжнее, чем детектор лжи. Гипотетически обмануть возможно, но это требует опыта и больших усилий — чтобы поддерживать в голове многогранный образ, похожий на реальное воспоминание. Ну, и огромного везения — чтобы тот, кому показываешь, не приглядывался к деталям, потому что стоит коснуться этого карточного домика, как он посыплется. Розамунда задумчиво смотрит вперёд, сквозь лобовое стекло фургона. Как же мне хочется, чтобы она отказалась, — тогда всё станет ясно и так, без проверок. Но она кивает. Прикасается к моему сознанию. А я тяну с ответом, потому что одно дело — просто разговаривать мысленно, а другое — нырнуть в чужую жизнь, восприятие и обнажённые чувства. Надеюсь, она не попытается втюхать мне враньё. Но даже если нет, всё равно придётся копать глубже, чтобы убедиться, что это настоящие воспоминания, и хрен знает, что там может быть. Я уж точно не хочу вляпаться в образы секса за еду или ещё какой хуйни — только начал привыкать к нормальному миру, не хочу возвращаться во всё это дерьмо. Но чтобы доверять ей, я должен быть уверен на сто процентов в том, что она говорит правду. Ладно. Момент истины настал. Я отвечаю на прикосновение Розамунды — словно протянутая ладонь, которая обхватывает меня и тянет вглубь. Здание приюта, тёмно-зелёный забор метра три в высоту. Перелезть легко. Пасмурное небо, зябко. Берег широкой реки, справа в паре километров виден мост. На влажной земле — след костра, вокруг него — ободранные и грязные автомобильные кресла, мусор. Смутные образы местных людей Розамунда показывает мимоходом. Они разговаривают с ней, иногда улыбаются, протягивают еду. Этот образ полон тёплых эмоций, и я от удивления ощупываю его внимательно. Да, все одеты, никакой порнухи. Они на самом деле давали ей еду просто так? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но если уж так — значит, ей повезло. Следующая картинка. Тот же берег, снова пасмурный день. Девушка, слишком красивая для такого места. Это Анна, ей пятнадцать. Длинные тёмные волосы завиты кудрями. Бледно-розовое платье с пышной юбкой до колен, всё сверкает блёстками. Как кукла. На бедре под юбкой — ремни с закреплёнными ножами. В блестящем лезвии отсвечивает серое небо. Острая кромка. Зависть, ощущение собственной слабости и уязвимости. Цирк — то сверкает огнями, плещет весельем, то уставший и смурной. Мужчина за сорок: черноволосый, азиатский разрез глаз, спина прямая, держится с достоинством. Томео. Опаска. Восхищение. Желание понравиться — настолько сильное, что от одной только мысли, что он прогонит, перехватывает дыхание. Знакомое чувство. Парень. Красавчик. Улыбка — на меня словно выливают чайник горячей воды. Да уж, Розамунда влюблена в него по уши. Это Алек, ему семнадцать. И он постоянно смотрит на Анну — красивую кукольную Анну. У неё изящные руки с розовыми ногтями, на губах — помада такого же оттенка. Она кокетливо откидывает волосы, обнажая шею, и Алек улыбается. Боль. Слёзы. Ощущение собственной никчёмности. Ещё одно знакомое чувство, почти такое же, как моё. Теперь очевидно, почему Розамунда, прощупав моё сознание, решила, что мы похожи и, значит, мне можно доверять. Тот же парень, но совершенно другое выражение лица — снисходительная насмешка. «Подумаешь, на второй этаж залезть. Так любой может». Обида. Злость. Ночь. Высокий забор. Страх. Желание сбежать. Но нет, Розамунда перебирается через ограду. Заросли, кусты, под ногами пружинит трава, затем через тонкие подошвы покалывает гравий. Чёрный силуэт здания нависает, вселяя ужас. По этой коробке лениво скользит белый луч прожектора, высвечивает окна, сверкает искрами в стёклах, задевает странную, далеко выступающую кромку крыши, и меня вдруг осеняет, что это шестой корпус! Вся эта пугающая темень — наша часть! Ничего себе, выглядит абсолютно непривычно. Я-то в первый раз видел это здание солнечным днём, таким и запомнил больше всего. В сознании Сина шестой корпус вообще ощущается как родной дом, самый привычный и комфортный. Но для Розамунды это страшное тёмное место, где полным-полно опасностей. Так, с этого момента нужно быть особенно внимательным. Внутри воспоминания Розамунда ждёт, приглядывается к зданию. На территории части то и дело мелькает свет прожекторов, но рядом с высоким корпусом темно. Снова по стене скользит луч, и девушка решает, что промежуток достаточный, за это время она успеет залезть, а если нет — прижмётся к боковине окна, вряд ли заметят. Разувается, чтобы использовать присоски и на ступнях. От адреналина мышцы будто стальные, а в голове настолько пусто, что аж звенит. Она раньше не забиралась настолько высоко. Но это лишь полдела, Алек сказал, что нужно доказательство. Какая-то вещь. Меня снова охватывает ярость — какого хрена Розамунда слушает этого мудака, выполняет его условия?! — и её сознание сжимается от страха. «Прости». Конечно, это не помогает, она по-прежнему боится. Сам ведь знаю, что слова не работают. Так, я должен держать себя в руках. Продолжаем. Стена, ряды окон... Это всё мельком, меня интересует дальнейшее. Как она залезла внутрь, чтобы добыть доказательство. Вот. Кабинет. В черноте проступают смутные силуэты мебели. Я прощупываю образ тщательно — всё настоящее, без обмана. В ответ Розамунда с готовностью показывает детали. Прошла от окна, побродила по комнате. Нет, это не наш кабинет, планировка зеркальная. Полистала заполненные бумаги — не обращая внимания на содержание, в такой темноте и не разобрать. Заглянула через стекло шкафа, открыла дверцу, вытащила одну тетрадь, другую... Хм, если бы она так рылась у меня, я бы сразу заметил. Очередная тетрадь оказывается пустой. Листы плотные, на них можно рисовать, да и формат большой, обложка твёрдая... Внезапная мысль: что, если взять тетрадь в качестве доказательства? На уголке обложки есть герб, подойдёт. Заметят? Нужно оставшиеся поставить свободнее, чтобы пропажа не бросалась в глаза. Расстегнула молнию комбинезона, пристроила тетрадь на животе, застегнула. Выбралась наружу. Обратная дорога заметно легче, потому что успех окрыляет. Совсем скоро она предъявит Алеку доказательство, и он — как этого хотелось бы! — посмотрит на неё с уважением. Дальнейшее я просматриваю мельком, не хочется чувствовать всю силу её разочарования. Конечно, я знаю, что это не сработало. И так понятно, что этому мудаку она не нужна, хоть бы даже в лепёшку для него расшиблась. Правильно, что она не хочет туда возвращаться. Снова её обида, злость, отчаяние отдаются и у меня внутри. Решение повторить. Да, тупое, абсурдное, просто какое-то «умру назло всем» — но я понимаю Розамунду. Формально, конечно, она решила раздобыть ещё одну тетрадку, но я прекрасно знаю, что спрятано внутри: может, на этот раз она сорвётся со стены или её поймают — в общем, что угодно, лишь бы прекратить эту жизнь. Каждое воспоминание о вылазке в шестой корпус я прощупываю внимательно. Как раз на вторую ночь она впервые залезла в наш кабинет. Ещё. И ещё раз. И снова. Просто удивительно, что я единственный заметил происходящее, больше никто не почесался. Хватились уже только когда Главный поднял шум, и все бросились пересчитывать злополучные гроссбухи — тогда-то и поняли, что в нескольких кабинетах их не хватает. Вздрагиваю от неожиданности, когда очередное тихое лазанье в темноте резко прерывается противным скрежетом и сильной болью в ноге — чёрт, настолько увлёкся жить в сознании Розамунды, что забыл про нашу «охоту», укус Сина и прочее. Вырываюсь в реальность — слишком резко, расфокусированное зрение несколько секунд отказывается воспринимать кабину фургона, окружающую ночь и Розамунду на соседнем сиденье. — Этого хватит? — Да, — я трясу головой и моргаю. — Спасибо. Рассеянно озираюсь, выглядываю в боковое окно. Като и Гимли у костра совсем уже легли, закутавшись в куртки, надеюсь, они там не заснули? Я обещал дежурить, но сейчас-то меня рядом нет. Ай, хрен с ними, авось не маленькие. Нам ещё нужно закончить разговор. — Хорошо. Раз ты была со мной честна, я тоже скажу честно. Я знаю, что твоя фамилия О’Брайен, это уже выяснили. Она вскидывает на меня испуганные глаза. — Не нервничай. Раз ты ничего не воровала, бояться нечего. Я к тому, что наш генерал, наоборот, хочет задержать тебя в Данбурге как можно дольше. Просто живи как обычно, веди себя разумно. За тебя отвечает капитан Блэйк, я его помощник, так что мимо меня тебя в Мирель не отправят. И раз есть твои данные, в случае чего я тебя найду. Хорошо? — я заглядываю в лицо девушке, и она неуверенно кивает. — Я буду следить, обещаю. Если что, звони. И ещё. Извини, но я расскажу капитану о твоей ситуации, потому что о таком молчать нельзя. Наоборот, нужно говорить и искать решение. Мы что-нибудь придумаем. Розамунда вздыхает, кривится, но в итоге кивает. — Кстати... — запнувшись на мгновение, всё-таки протягиваю ей ладонь. — Меня зовут Эйруин. Приятно познакомиться. Она смотрит с удивлением, но руку пожимает. Ну, то есть как «пожимает» — вкладывает в мою ладонь свою тонкокостную лапку. — Только это секрет, хорошо? Для избранных мутантов. А так — Эрик Смит. Улыбается. И, неожиданно сделав сонную физиономию, зевает. Я непроизвольно зеваю в ответ, и мы вдвоём смеёмся. А ведь и правда, уже совсем поздно. — Давай я тебе откину кресло. Ты же здесь будешь спать? Так, вроде всё. Обогреватель пока выключу, потом снова включу — не пугайся, если я тут буду лазать в потёмках. Розамунда укладывается на сиденье, а я выбираюсь из кабины. Уф, холодина пробирает! Прислушиваюсь к окрестным звукам. Тихо. Прохожусь взглядом по спящим у костра Като и Гимли, подбрасываю топлива, но, погревшись у огня пару минут, всё же направляюсь к высоким камням и сажусь рядом, под их прикрытием. Нет уж, может, пейзаж и красивый, но я не готов ради него торчать на открытом пространстве. Ещё и звёзды эти — от холода кажутся россыпью ледышек на небе, так и ждёшь, что вот-вот за шиворот посыплются. Я предпочту переждать остаток ночи в укрытии.